Анатолий Ива
Писатель
Черная вуаль

Черная вуаль кинематографа

 

   Оставим личные причины. Они личные. Почему? Зачем? Как? Не важно. Занесло, вляпался, обрекся. Приму и воспользуюсь. Ах, как чешется мысль!

      Конец вступлению....

***

     ... Вечер. Невидимый ветер  гонит и отбрасывает назад невидимое время, превращая зыбкое «сегодня» в стабильное «вчера». За окном (единственная пятиэтажка - памятник окочурившемуся совхозу), густеет темнота,  пряча в образующейся пустоте небытия остатки планетарного  рельефа. Двухэтажный кирпич заколоченного «клуба», почту,  пизанский цилиндр водонапорной  башни,  приземистые казематы бывших коровников. Мелочи уже не видны, но они тоже здесь. Точнее, уже там – в сумеречности регулярного ежедневного угасания. Это многотысячные  скелеты  борщевика, вытеснившего  собой   нормальную растительность, кривые изгороди и остовы парников, вросшие в землю сельхозжелезяки, истлевающие обрубки леса  где-то когда-то кем-то спиленного, да так до конца и  не вывезенного. В черный горизонт вросли  избы. Настоящие, из бревен. В избах что-то мерцает: лучина, керосинка, экран одноканального  телевизора. За избами небытие, превращающееся с появлением солнца в бескрайние поля. Запущенные, заросшие «ветлой», тем же борщевиком, репейником, несъедобной полынью и прочей дрянью.

   Непосредственно подо мной (окно единственной пятиэтажки)  недобро поблескивают вчерашние лужи. Забродившее тесто грязи маскируется под дорожный асфальт, ведущий к  уныло подмигивающему желтому  фонарю ларька – сосредоточию внешней жизни и активности.

   Вечер  на селе. Вечер на бывшем совхозе. Вечер на рейде. Ни души, ни шиша – глушь и тишь. Только ветер в перекати-поле.  И не поймешь: то ли это ранний конец, то ли, позднее начало. Во всяком случае, «накануне». Завтра, если оно наступит, праздник. Завтра громкозвучащий День Народного Единства! Широкоплече заслонивший собою «Казанскую Богоматерь». Или к ней, к «Казанской», мудро приуроченный, чтобы вместе заслонить, въевшееся в народное сознание Ноября 7-е, наглядно демонстрировавшее полсотни атеистических, «окаянных» лет это самое Народное Единство.

   Кумач в руки и пошли. Под барабаны и трубы. Обвешанные транспарантами, флажками и шариками. Трезвые, полутрезвые, почти пьяные и уже готовые.   Но все, как один бодрые и воодушевленные своим количеством и качеством. Рядами, колоннами, цехами, классами, дивизиями:

    - Слава советскому народу! Слава нерушимому блоку коммунистов и беспартийных! Слава Союзу Советских Социалистических Республик!

    -Ура-а-а-а! ... Ура-а-а-а! ... Ура-а-а! ...

    Как только не забавлялись. Что только не отстаивали.  Чего только не демонстрировали.  К чему только не призывались. Над чем только не глумились, глумимся и  глумиться  будем. Лишь бы не работать! В смысле, не выполнять за деньги общественно-полезных функций. Ура-а-а!

   Накануне... В предвкушении... Загодя...

  В любом случае, что бы и как бы не отмечали, какие бы идеалы ниспровергали - впереди  длинные  выходные. «Праздники». Санкционированная расслабуха, освященная неким сакральным  Событием почти Космического масштаба, имеющим прямое отношение к массам в качестве пролонгированного уик-энда.  Под покровом Минина и Пожарского, патриарха Ермогена и архиепископа Арсения,   Маркса и Энгельса,  Ленина и Бухарина... просто Бухарина.

   Кто-то, подобно мне, поехал  или поедет «загород», кто-то будет праздновать на местах. Но при любом раскладе выпадет из социума, перестав на время полученного  отпуска быть его неприметным, но незаменимым  членом. Организованно врассыпную. С благословения тех, кто имеет на это право. Из структуры в молекулы, из молекул в атомы. Сохраняя при этом метафизическое единство, неосязаемое наличие которого подтверждается календарем. Я = Мы минус  Они...

   «Я»... Цель и средство. Уникальная универсальность. Бесконечность, ограниченная собственной обусловленностью. «Я»... Основная единица измерения. Основное измерение. «Я»... Капелька разумной ртути, сползающая по наклонной времени. «Я»... Раздуто-усеченный иероглиф абстрактной «субъективности», обозначающий конкретную телесность. Ручки, ножки, огуречик в энергоинформационном рассоле. 

Что-то по ногам дует.  Вечно что-то дует. По ногам, по спине, по мозгам. И всегда   чего-то  не хватает. Тепла, света, времени, денег, сил.

   Что нужно человеку, чтобы быть  счастливым? Человеку, отдельно взятому? Взятому с нежной осторожностью любопытного исследователя. Что ему нужно для счастья?

   Приторможу. Что такое счастье? Счастье –  это бытийная  сытость без отрыжки. Вызванная достатком   недостатка и активизированным половым чувством. Продолжу.

    Что нужно для счастья огуречику абстрактной субъективности?

   В идеале не думать  о собственной смерти, не томиться неудовлетворенными физиологическими потребностями, не испытывать боли и ничего не хотеть. В смысле, ни к чему не стремиться. Хотя бы на миг.

   Нереально. И скучно. Нафига тогда, такая жизнь - ни к чему, блин, не стремиться и ничего, блин, не  хотеть? Жизнь есть желание. И его, блин, удовлетворение.

  Тогда, чтобы прикоснуться к перманенту Полноты, можно создать Ее иллюзию, потребляя по росинке Ее (полноты Перманента)  многочисленные отражения. Можно выпить винца, попариться в баньке, сбегать на свидание, поиграть в картишки, отдать себя массажисту, нырнуть в интернет или сходить помолиться Богу. Тем более, что завтра «Казанская». Тоже хорошо и стопроцентно безопасно. Кому что. Много чего можно, были бы деньги, время и силы.

   Итак, ингредиенты счастья: время, бабки и здоровье. Чем больше, тем... Нет, не тем, а только мне.

  А «те»? Что нужно для счастья человеку совокупному,   оставившему скорлупу индивидуальности? Переставшему  быть племенем, семьей, коллективом, этносом, населением и сформировавшемуся в «народ». Что нужно, чтобы осчастливить народ?

   Здесь нужна Наука. С приложением Метода и Закона. Потому, что уже не личные местоимения, а категории. «Народ»... Бескрайний, как степь, глубокий, как море, могучий, как сосновый бор. «Народ»... Слово-колокол. Малинового звона. Народ-д-д-д... Дух захватывает.

  «Народ»  в отличие от отдельно и нежно взятого «человека» не живет, а существует. И не стареет, как вульгарная биологическая особь, а постоянно развивается, эволюционирует, стремится. У «народа» нет желаний, желаньиц, страстей и зависимостей. Демос (благородный синоним «народа») отягощен «потребностями» и «нуждами». И в обладании его не бабки, время и здоровье, а «ресурсы». Теоретически неисчерпаемые. Поэтому, демос  не просто может быть лотерейно счастлив. Он должен быть счастлив по своему предназначению. Народ быть счастлив обязан! По праву. По леву, по центру, со всех сторон. А это уже не химическая коррекция состояний для приятного времяпровождения. И не топография. Это уже судьба и история. Судьба и История. Счастливая и Великая.

   Чтобы Великий Народ был счастлив, у него нужно сначала что-то отнять, а потом это что-то вернуть. Его нужно прежде испугать, а после успокоить. Его нужно разобщить, а затем сплотить. Или  наоборот - в зависимости от  умонастроения правящей элиты.

   Но в любом случае, необходимым условием народного счастья должно быть наличие перехода от избытка к отсутствию, от мира к войне, от фракций к дифракции.  Или в обратном порядке.  «Или, или». С обязательным «если». Это стратегия народного счастья. Мудреная, темная и для непосвященных противоречивая и, как бы,  бестолковая.  Но только для непосвященных, которым и не должно быть никакого дела до стратегий и квестов. Удел обывателя (я обыватель, и этим не стыжусь!) -  тактика. Древняя, как Млечный путь. Простая, как архимедов рычаг. И как «Сбербанк» надежная.  Какая? Да одна единственная  – хлеба и зрелищ!  Параллельно, сонаправлено, последовательно, систематично.

   Оставлю «хлеб» философам и пекарям. Займусь конкретикой «зрелищ».

   Ну какие, к лешему, в такой глуши зрелища? Да еще в ноябре. Когда жидкая грязь прикидывается полированным шоссе? Когда  от тишины до холода звенит в обоих  полушариях? Какие могут быть зрелища, если за окном, из которого дует по ногам, через полчаса не будет видно ни зги, селяне попрятались  в норы, а последний автобус, унося в себе единственного пассажира и последнюю каплю света, те же полчаса  как  убыл.  Какие зрелища?

  Ларек, с его зазывающим воспаленным глазом? Был. Был уже два часа назад! На что там смотреть? На прошлогоднее печенье, пиво «Охота», сгущенку, кошачий корм, завешенный тряпкой табак? Так это не зрелища, а хлеб. А он оставлен философам и демагогам. А «Охоту» пить – себя не уважать. А курить я месяц назад бросил.  А... Бэ!

   Чем себя занять, чтобы стоически не думать о собственной смерти и хотя бы на миг  ничего не хотеть? (Альтернативы нет: винцо и баня, даст Бог, завтра, в карты сам с собой долго не поиграешь, интернет еще не подтянули, массажисту отдавался на прошлой неделе...) Да только  дивидишником!   Лучшее зрелище слякотным пустым вечерком  – какой-нибудь фильмец,  удовлетворяющий незатейливому душевному запросу. В моем случае запрос:  «счастье на фоне народного единства на фоне счастья». Поищем (кладовка, коробка из-под пылесоса)...

   Чего только не навезено! И наши, и «ихние», у   которых мы слизали все  «независимости», «единства», «благодарения» и прочие холуины. Сборники и одиночки. Сриллеры, боевики и детективные  сериалы.  Шеренги, ряды, колонны, классы. Но, в основном, лажа, полулажа, лажа на четверть. Как тогда не смотрел, так и сейчас  смотреть не буду. Даже здесь. Даже сейчас!  Когда никак не соберется дождь, когда ушел в неизвестность последний автобус, когда не знаешь, куда деть подаренный правительством лишний час. Когда канун Минина и Пожарского и 97-й годовщины Бухарина, а  ни в одном глазу: «Охота» для охотников и рыболовов. А мы (отдельно взятый «я» и его мыслительный процесс)  пока еще капризничаем, пока ломаемся и держимся. Пока трезвимся.   Но неужели уступим и поддадимся и...  в ночь, босиком по грязи, на огонек, пока не закрыли...

    Есть! Слава всем, кто ею обладает, есть! Нашлось-таки! Настоящее, классика, нетленность. Как водится, заныканное на самое дно. И, как валюта, в  отдельном пакетике.  Настоящее, классика, нетленность. «Жизнь других», «Свой среди чужих...»,  «Затмение» с Делоном,  «Служили два товарища», «Лифт на эшафот», «Сибирский цирюльник», «Земляничная поляна», «Антихрист», «Зеркало», «Репетиция оркестра»,  «Три  тополя на Плющихе»...

   Это уже Кино. Это яркий образ, прозрачная  идея, размашистый  почерк гения, зашифрованный   концепт. И все как взаправду – смотри и наслаждайся. Забыв о своих желаниях и смирившись с вакуумом за окном.

   Но, что?  Как что?! Не загранитчину же?! Даже шедевриальную и культовую. Что мне Делон и Феллини, когда завтра мы навеки... под стягами... общим веником... за одним столом? Сейчас созвучней (и честнее перед демосом) что-нибудь родное, почвенное, отечественное, за которое Минин и Пожарский готовы были... И Ленин был готов... А теперь и все мы готовы. Или почти готовы.

   Но, опять же, что? Что выбрать? В контексте вечного счастья и его вечного отсутствия? Чем руководствоваться – индукцией или, блин, дедукцией? Логикой момента или душевностью настроения? Какую площадь покрыть анализом? Не мерянные  гектары державы или шесть  соток частного сектора? Какой применить подход: исторический или биографический? Что выбрать: огуречика или грядку, на которой его выращивали? Микроскоп или телескоп? И так занятно, и эдак... Эх...

   А если просинтезировать? И лирику момента пропустить через призму идеалектики? Чтобы  понять,   чем кормить и в каких клетках содержать птиц счастья. Как  личного, так и народного. А заодно и вскрыть нарыв парадокса -  почему все по отдельности такие замечательные люди, а вместе, блин, держался бы от них  подальше. Расположим ассортимент в порядке нарастающей сценарной хронологии. «Сибирский цирюльник», «Служили два товарища», «Свой среди...», «Зеркало», «Три тополя».  Наше при царе горохе, наше третьего дня, наше, еще теплое вчера. На каком остановиться?

    «Три тополя на Плющихе». Вечный сюжет: любовь и верность.     Как надо и не надо. И в деревне, и в городе. «Опустела без тебя земля...». Точно, опустела, один борщевик остался. И развалившийся свинарник. Грустно. И Ефремова жаль до слез - не дождался Дорониной. Тогда, в шестидесятых. А сейчас бы дождался. И зарулил бы с ней в какой-нибудь отельчик на ночь. Хотя, если бы  Доронина не сглупила, то можно было бы и в машине на заднем сиденье.  Или в парке на скамейке...

     О чем это я?!   О бабьей уязвимости и мужской стойкости в эпоху развитого социализма. Было? Было. Развился? Развился. А куда делся?  И еще непонятно, почему  Доронина  рыбой копченой не торговала. Не буду смотреть – и так все помню.

   «Зеркало»... Тарковский... Виртуоз кода, скрытого подтекста, ассоциативных рядов, проекций, аллитераций, адекваций и прочей завораживающей зауми. Смотрел это «Зеркало» три раза и ни хрена не понял. Не уверен, что на четвертый раз пойму. Тарковский как-нибудь потом.  

    «Свой среди чужих...» Этот в точку. Народ, эпоха, достояние. Чистые руки чекистов, грязные лапы контрреволюционеров, стрелочник, Шилов...   И «Два товарища» тоже в точку. Наши против наших. Мерзкие  беляки и  доблестные красногвардейцы. И как мы их шашками и штыками! И кинокамерой  с аэроплана! Кого их? Нас, до единства. Кто? Мы, перед единством. Не поймешь – каждый в отдельности человек замечательный. Один Высоцкий чего стоит. Жаль, что все помню. Жаль, что настоящее кино, не фильмец – посмотрел и забыл, как будто и не было. А здесь впечаталось  до генетического уровня. Ну, хоть бы что-нибудь стерлось. Нет, как живые, покадрово, поэпизодно. Нет смысла ставить – все в голове.  Классика. Жаль, хорошие были фильмы...

   «Сибирский Цирюльник». Михалков предзакатный. Мудрый,  окончательно оформившийся, набивший руку, знающий цену. А заодно и  подноготную, подкладку, изнанку, суть.  Сибирский брадобрей. А вот это пересмотреть стоит. «Сибирский» рифмуется.  И с вырубленными лесами, и с женской уязвимостью, и со «Смирновской» после бани,  и с мужской стойкостью. И со всей остальной Российской актуальностью, ретроградностью и футурулогичностью. Виват Россия!  Три часа гимна. Чем плохо? Пересмотрим, освежим, встряхнемся, вздохнем и утрем ностальгическую слезу.

    А это что?! «Черная вуаль»... А где же «Цирюльник» (вместо Меньшикова и Джулии Ормонд с кружочка нагло поглядывают Маковецкий и Абдулов)? Кто посмел подменить?! Куда дели диск с брадобреем? Кто мне подсунул какую-то  вуаль?!  Что делать? Нет в жизни счастья!  Смотреть или за «Охотой»? Была не была – смотреть. Тем более, что ларек закрылся. Тем более, что Маковецкий и Абдулов в белых перчатках...

***

   Какие сюрпризы готовит нам жизненная планида! Только дождись, не спугни, не променяй и не перепутай.

   «Черная Вуаль» оказалась в  яблочко! И ничем не хуже «Цирюльника», которого она коварно  собою подменила.  Потому что еще более в тему,  еще глубже в анализ, еще сильнее в поддых. Потому что вскрыла абсцесс парадокса.

    Для тех, кто не видел - сюжет.

Грань веков. Сингулярный переход из буржуазного 19-го в революционный 20-й. Россия крепка, как никогда. Народ, как никогда счастлив – на протяжении всего фильма ни одной недовольной мужицкой  рожи. Экология, как никогда чиста. Архитектура, как никогда крепка. Интерьеры, как никогда пышны и просторны.

 Богатый, но не совсем здоровый хлыщ во фраке (Абдулов) соблазняет дам-с. Умело, уверенно, эффектно. Ради обоюдного удовольствия. Фамилия эротомана-стахановца Ракшин. Мог быть Пакшин, Какшин, Кукшин.

 Параллельно ему существует некая Таня (печальная Метлицкая), имеющая мужа (исполнитель блекл, как переводная картинка времен «Трех тополей»), в виде  плоского  варианта Алексея Александровича Каренина. Кроме импотента-мужа  печальная Таня завела себе  детишек – сынка и двух дочурок. Пацану  лет двенадцать,  дочурки - малолетки.

Танина хроническая печаль не имеет никакого отношения к предельному благополучию Державы – ее гложет тайна.

Параллельно Пакшину  и Тане  функционирует  Петя (обаяшка Маковецкий), являющий едкую смесь Порфирия Петровича, Фандорина и майора Томина.  На периферии  орбит главных персонажей наличествует чета полуфабрикантов. Их инициалы я забыл, помню исполнителей:  стрелец-Ильин и Розанова, еще не вознесшаяся на облако-рай. Весь ансамбль за исключением Тани - бездетные гедонисты-богачи, по которым плачет русская Марсельеза. Мужчины в усах и смокингах,  дамы в корсетах и шляпках с вуалями.  

Нижний ярус заполняют: слуга-бурят (буддист, не гнушающийся опиумом), вульгарная горничная (городской вариант Катюши Масловой), цирковая наездница, и русская «американка» (Татьяна Васильева), безболезненно подсевшая на кокаин.

Стараниями романиста Амфитеатрова, сценариста и всей съемочной бригады Какшин фенотипически неотразим. И ровно насколько неотразим, настолько же и вредоносен для семейных очагов. Но не для народа. Народу он строит железные дороги и снижает стоимость биржевых бумаг. А вот мужьям ставит ветвистые рога. И дерет их на дуэлях.

Тайна удрученной Тани заключается в том, что Кукшин подобно Паратову (на связи снова Михалков) из «Бесприданницы»  лишил ее невинности. Помолвился, поимел, но не женился. Потому что по склонности натуры  запал на Катюшу Маслову. Но на время. Но запал. Но на время...

Этого оскорбленной, поруганной в надеждах Тане оказалось достаточно. От Ракшина она умело дистанцировалась, унеся в сердце негасимый огонек любви, а во чреве оплодотворенную Пакшиным яйцеклетку. Что не помешало Тане выйти замуж и родить сына, которого дурак-Каренин уже тринадцатый год воспитывает и растит, как своего. По блаженному неведению.

Блаженному неведению грозит разоблачение – у Какшина есть железный компромат, представляющий собой пачку, перетянутых розовой лентой и благоухающих Францией писем. «Я Вам пишу, чего же боле, что я могу Вам предложить? Постель, лежанку, сено в поле? На все согласна – лишь бы тить...».

Как Кукшин нравится дамам в корсетах и без них, так Таня соблазнительна для мужчин с усами и во фраках. В том числе и для Пети Фандорина. В том числе и для гиперстезийного Какшина: хорошо забытое старое лучше нового.

Чтобы подтвердить для себя этот тезис, Ракшин шантажирует Таню письмами. И в один прекрасный момент его закалывают. Кинжалом в сердце. Насквозь, навылет, напрочь.

Сделать такой выпад могла каждая вторая, которую Кукшин знал, то есть имел. По обоюдному согласию, при обоюдном удовольствии. Никакого насилия с его стороны. Один гипноз и приворотные зелья, изготовляемые буддистом-нирванистом.

Вовлеченный в интригу зритель догадывается, что укокошила многостаночника Таня Ларина (Анна Каренина). Одним махом за все. За поруганное прошлое, полулегальное настоящее и революционное будущее. И сделала свой выпад во время смачно показанного полового акта! Кончать, так кончать!

Вот какой  роковой была тогда в России  страсть.

Петя, которому поручили распутывать запутку, и без дактилоскопии знал, чьих рук это дело. Помимо интуиции и профессионального чутья у  него есть улика. Главная и неоспоримая. Это еще одно письмо, написанное Таней Пашкину и назначающее ему свидание наедине. С этим письмецом Каренину под белы руки и в Сибирь -  к Цирюльнику, Раскольникову и Соне Мармеладовой.

Но Петя, движимый  безнадежной, безответной, безысходной, но сострадательной любовью роковое письмецо сжигает. На свечке. И дельце, которое умело ведет, закрывает. Ценой простреленного по ошибке крестца – в Петюню сдуру пальнула плотно подсевшая на кокаин «американка».

Последние кадры – апофеоз гражданственности. Мы свидетельствуем встречу-разлуку Карениной и спасшего ее от позора Фандорина.

Уже (или еще) четырнадцатый год... Жмет немец, вызревает большевик, линяет Русь. Военный гошпиталь на передовой: утки, портянки, бинты, бородатые лики «раненых», запах карболки и потных ног. Косынки, красные кресты на умеренных грудях волонтерок, хинин, морфин, героин. В смысле героизм русской женщины-дворянки под пулями, шрапнелью и картечью,  воплотившей самаритянскую жертвенность и заботу о простом народе. Нам бы так любить. И, соответственно, ненавидеть... Все.

Вот такой вуальный  дерибас. Что  в фильме от Амфитаминова, что от режиссера, что от остальных участников экранизации, хрен его разберешь. Да и не надо. Главное проступило, хотя  было тщательно замаскировано. Проступило и запульсировало: подмена-измена-замена. Знамен, денежных знаков, кумиров, идолов, богов.

   А может, показалось?  Нет. Наоборот, подтвердилось. В аналогичном историко-приключенческом изыске. В михалковском «Сибиряке». Те же тенденции, те же приемы. Тот же результат.

   О чем это я сам себе? О счастье народа.

   Подымем вуаль, господа. И под нее заглянем-с.

   Итак...

   Девушка из «благородных» (неповрежденный пороками генофонд)  до брака, то есть до «божьего благословения», ниспосылаемого в таинстве венчания, лишается «сокровища».  Вступая в интим с  женихом. Вопреки, несмотря, наперекор. Раз! И на одну девку меньше... Решительно и искренне!

  Что делать чистой и благородной? Да еще с приплодом? Аборт? Поздно и дорого, и папаша заподозрит. Тогда  замуж поскорее, за Каренина, чтобы кукушонка выкармливал. Оперативно и оправданно!

  А потом, лет через тринадцать снова совокупиться с коварным изменщиком.  И в самый щекотливый, щекочущий момент – бац и лезвием  в левое предсердие. Бесстрашно и справедливо!

  После, заметая следы, в Москву, первым «Сапсаном». К Еблонским, у которых в  доме все смешалось.  И через месячишко, как ни в чем не бывало, вернуться. К мужу, любимому  старшенькому и дочуркам. Умно и целесообразно!

   А потом,  когда попер германец,  Ленин с Бухариным загружались в пломбированный вагон, - ринуться подобно Вырубовой в  госпиталь менять портянки и зализывать душевные раны. Бросив детей и фанерного мужа на произвол Судьбы и Истории. Самоотверженно и патриотично!

   Смотри  и учись у благородных. И мотай на ус.

   Ну, ладно, это баба... Что с нее возьмешь, кроме...? Эмоции, инстинкты, рефлексы.

   А Петя? Порфирий Петрович, Фандорин и майор Томин? А три в одном?

   А он ловил и сажал. Сажал и ловил. Крепил оплот. Отдавал долг Отечеству. До тех пор, пока не пришло чуйство. Тогда уже побоку присяга, мундир с золотыми пуговицами и должностная беспристрастность. Любовь-с, господа. Она оправдывает все. И многое покрывает.

 Так это фантазии Амфитаминова! Или частный патологический случай. Исключение, подтверждающее правило. Да и кто такой Амфитаминов-Амфитеатров? Романтик, декадент, богемный вырожденец. А у них все наоборот. Что он может написать, кроме хрени?  Он то, может, кроме хрени ничего написать и не может. Но Михалков? Который воспел все, что подлежало воспеть. В том числе и самодержавие с народностью. Он что, тоже хрень выдает? Уж он-то лучше других знает, как оно было, к чему привело и чем пахнет. Уж он-то смыслит. И в Счастье Великого Народа, и в счастьишке его каждого отдельного  экземпляра.

...Едет карета.  В ней шишка - градоначальник, или великий князь, или енерал, или иной государственный муж. Драгоценный и значимый.   

    И вдруг «Бах! Хрясь! Дрись!» - бомба, метко брошенная террористом.

   Рессора в сторону, карета набок, градоначальник на Небеса. А тут как раз юнкера,  будущая военная элита. Чтобы и от германца защитить, и от Ленина с Бухариным обезопасить. И англичанам кукиш показать. И туркам погрозить пальцем. И на японца сощурить глаз.  Левой, правой марширует. В шинелях, с саблями и ружьями. Среди них граф Толстой (Меньшиков). Собственно, кто не знает? Но дело не в знании, а его интерпретации.

    ...Еще не осел порох, губернаторские подметки еще не шмякнулись на мостовую, как уже звучит приказ:

    - Искать сволочь! Взять живым или мертвым! Ать-два!

    И надо же, через два-три кадра  графу Толстому посчастливилось: именно ему судьба поручила  поимку  злодея. И не просто злодея, а  Отца будущего Мирового Терроризма! Это же какая  ответственность перед Судьбой и Историей?

   Тут бы стрелять без рассуждений, уничтожить Зло на самом корню. Но «русский офицер» поступает иначе. Русский офицер террориста отпускает. Почему? По убеждению? Дескать, возьмите меня к себе, я не буржуинский, я за мировую революцию и пролетариев всех стран! Я за Маркса, Ленина и Бухарина! В своей христианской душе я ваш! Я понял смысл классовой борьбы! Да пошло  самодержавие и любое другое «державие» вместе с Моцартом в задний исторический проход! Да, я, бля...

   Нет, товарищи, ничего подобного. Не по убеждению, а по чуйству. По естественной гуманной жалости к себе подобным. К себе единым:

    - Ну, Бог с вами, голубчик... Ступайте. И больше ни-ни! Ни одной бомбы, ни одного терракта, ни одной листовки. А я никому ничего не скажу. Русский офицер – могила!

     Вот она доблесть  сострадательной  любви!  Еще одна. Такие все замечательные, блин, люди! Прощаем, отпускаем, уничтожаем улики, рожаем внебрачных дитять...  И все кренделя по Широте натуры, а незаради служебного долга и выполнения приказа. Незаради клятвы. А по чуйству.  В этом весь русский человек, товарищи интернационалисты! Куда ему деться от чуйства? Широка Россия, а от чуйства деваться некуда, товарищи. И мы не можем  этим не гордиться и не виватиться! И не можем  об этом не снимать романтико-патриотического кина. Где все в корсетах и с усами. Где всё блестит золотым веком. Как лихо мы живали!  Как любили! Восхищайтесь и учитесь.

    Эх... Давно пора спать – темень, мрак, звон тишины... Но не спится: мыслишки все не улягутся, все толкутся, все думают о всякой фигне. Замечали? Что вечером гениально, то утром фигня. А уже почти утро, третий его час,  а сна ни в одном глазу – фигня одолела: то Маковецкий в мундире высунется, то Меньшиков с кнутом, то усатый Михалков в корсете.

    Говорят, он продолжает ковать свою тему.  Теперь вот  Бунина  взвалил на плечи. Говорят, и там, в Бунине, снова бередит. Говорят, снова вопросы выставил  ребрами: как, мол, мы (в смысле,  наши благородия) все просрали? Ведь так было всем хорошо? И мужику, и бабе, и террористу, и кадету, и Джулии Ормонд, и запойному генералу,  и любовнику-биржевику... Каждому сверчку, каждому мохнатому шмелю.

   Но, шевелится в левом полушарии искусительный вопрос: может, правы были Маркс, Ленин и Бухарин? Может, и не могло всё не просраться? Толкни и рухнет? Потому что кадет – это не элита нации, а замаскированный беляк, которому кроме лошадей, женщин и карт ничего не надо? Потому что царь-батюшка (Николашка, Алексашка, Петрушка и т.д.) не помазанный богом Монарх, а самый главный среди них кровопийца? Потому что   капиталист  – это не прогрессор цивилизации,  а обыкновенный буржуй, жующий ананасы и   рябчики. А помещик – не отец своим крестьянам, а толстопузый паразит, засевший в своем имении и развлекающийся охотой, мазурками и дворовыми девками? И крах закономерен?  И бархатные интерьеры, мраморные архитектуры, золоченые купола – труха? Декорации из ДСП? Чего вместе с Михалковым голову ломать? Он же сам нам показывал, какие гнилые эти бывшие кадеты, какие алчные, подлые и жестокие. И в «Рабе любви», и в «Своем среди чужих...». Он же этому нас учил.

   Может, так оно и было на «самом»-то «деле»:   царь – плохо, генсек – хорошо? Какие контраргументы?  Земля у крестьян, фабрики у рабочих. Взносы у профсоюзов. Посмотреть «Три тополя на Плющихе» - такси за копейки, ветчина чемоданами, Москва умыта и подметена. Село готовится к севу и надою. Гагарин улетел в Космос. Рубль крепче алмаза -  живи и копи его, надежного. Все правильно. Окончательно правильно. Ширь и мощь! «Много в ней лесов полей и рек...». 

    И жены мужьям верны. И мужья на все руки. И транзистор в каждом доме.  И бесплатные путевки. И очередь на квартиру – доживешь, обязательно «получишь». 1-е мая нерабочий день.  И «жалобная книга» в каждом гастрономе. И никаких буржуев, акционеров, олигархов и патриархов. Никто из тебя не сосет, никто тебя не парит, никто тобой не манипулирует. А ты – куда и кем хочешь: в ученые и артисты (режиссеры), во врачи и дипломаты, в журналисты и операторы котельной, в учителя и почтальоны, в пограничники и моряки, в экскурсоводы и геологи, в сталевары и водители трамваев, в агрономы и инженера. На что хватит способностей и воображения – на туда и поступай... Это же почти Счастье, почти Судьба и История. Еще немного и окончательно свершится.

    А это как поломалось?  Куда  сгинула ширь и мощь? И, по-михалковски, почему? Почему просрали и эту ностальгию? Так все было крепко и надежно. Медленно, но верно. Строго, но справедливо. Скромно, но со вкусом. В тесноте да не в обиде. Почему? Ведь все было правильно: генсек, лучше царя; красное ярче белого; Коммунизм реальнее Царства небесного. Почему  и с этим облажались?

     И опять выручает искусство со своей творческой правдой.  Снова наводку дает кино. Но уже не наше, а ихнее, что в контексте умственных потягиваний и зевков (пора, все-таки,  спать) вполне можно использовать в качестве подсказки.  Не обидев демоса и не оскорбив собственного патриотизма. Тем более, что  фильм о  нашем «их».  Тем более, что всего два слова, и под одеяло.

    «Жизнь других»  Флориана Хенкеля фон Доннерсмарка. Язык сломаешь.  «Жизнь других»... Слава богу, что вспомнил. Вот она!   Куда русскому человеку без немца?  В смысле аналогий и противопоставлений. В смысле Баха, Канта и Эрнста Тельмана. Иногда и они могут пригодиться. Вместе с Хенкелем фон Доннерсмарком, с наивной дотошностью открывшего тайну падений режимов. Спасибо, комрад. 

     «Жизнь других»... Бегло.

Гэдээр. Похожий на робота службист (имя не помню) аппарата внутренней безопасности занимается социальной санитарией. Он выявляет диссидентов и иных недовольных строем скользких личностей. Он борется с политической заразой. Он на страже. Он выполняет функцию государственных ушей, чуткий слух которых отлавливает невнятное бормотанье  антисоветчины. Микрофоны, пленки, аппаратура, стул и дежурные смены. И письменные отчеты после них. Из года в год. От чина к чину.

Герой  мерзок, ограничен, неподкупен и изощрен. Узколобый, скучный тип. Которого сторонятся женщины и дети. Таким его представляют режиссер и исполнитель роли. Это клешня режима.  Прихвостень московских прихвостней. Винт, болт, рычаг, автомат.

Однажды он удосужился вникнуть в суть добываемого подслушиванием материала и проникся живым демократическим духом. Пьянящая дурь интеллигентских бредней отравила-таки и его жесткий и маленький,  как грецкий орех мозг. Навозный жук вкусил меда! И место мертвых правил в верхнем ящике его бессердечия заняли живые эмбрионы человеческих чуйств. Результатом такой метаморфозы стал героический поступок – биоробот  спасает Человека от машины. Не BMV или Фольксвагена, а государственной.  Ценой своей карьеры и ложного, примитивного благополучия. В итоге: пинок под зад из «органов», презрение и нищета. Это в плане личного расклада. В плане государственного – падение Берлинской стены. В плане расклада этического – торжество чуйств над инструкциями.

 Какая красота! Одинокий Рыцарь в доспехах благородного гуманизма. Виват Германии! Виват настоящему «немецкому офицеру»!  Интеллигенты всего мира гоп на кучу...

   Такой вот творческий посыл.

   Но,  господа... Но, товарищи... люди...

   Это же вирус. ВИЧ, СПИД,  гонорейный сифилис! Преступление, как героический поступок! Это же ни в какие ворота не лезет. Ни в Московские, ни в Нарвские, ни в Бранденбургские.  Чуйство выше долга! Это же конец, товарищи, ша! Всем народам, демосам и плебсам. А заодно их Единствам, Солидарностям и Сплоченностям! А что мы завтра празднуем? И кто такие «мы»? И кто, блин, «я»? И почему от коровника остался один фундамент? А  борщевик вытеснил нормальную растительность на своем пути во все  стороны? А на дорогах вместо асфальта грязь? И клуб уже пять лет, как заколотили?  И бревна гниют в канаве. И нет горячей воды. И все еще не спится ... Полцарства за банку «Охоты»!