Анатолий Ива
Писатель
Лев Толстой и лоно

Лев Толстой и лоно Авраамово.

 

    Год – 2015-й...  Год Козы.  Год Литературы...

    Козы  – это у китайцев и прочих. У нас Литературы - нас не забодаешь.

  Кто установил?  Кому захотелось? Почему Литературы, а не Экономики или Политики? И что такое Литература? Много пыльных толстых книг, несправедливо занимающих место в шкафу  маразматика деда? Или невещественные «писательские»  сайты вроде «Прозы-ру», с их бесчисленными графоманскими публикациями? Кто  сейчас  читает Литературу? И  зачем, если для того, чтобы почесать душу, достаточно  полученной на рассвете  лаконичной  SMS? А то и просто «смайлика», заменяющего десяток страниц текста. И тем не менее. И тем более: год Литературы!

    Отдадим дань. Присоединимся. Отреагируем. Поддержим.

   Кого бы притянуть? Достоевского, Чехова,  Бунина, Набокова? Но так просто не притянешь – коротковаты у них бороденки, а Бунин с Набоковым и вовсе без них. К тому же, последний наполовину американец. А с Америкой сейчас...

   Кого бы  ухватить и выдрать из «по праву занимаемого места»? Удобнее всего Толстого, который Лев - и бородища у него до пояса, и до сих пор экранизируют, а это значит, помнят.

  Итак, Толстой Лев Николаевич. Писатель, бунтарь, философ, религиозный реформатор. Аристократ, офицер, помещик. Семейный мученик, общественный мучитель.

  Изученный, как амеба под микроскопом: досконально, неопровержимо, окончательно. Исторически прозрачный:   что ел на обед и сколько часов после него спал. Куда ездил и с чем вернулся. Где писал (с любым ударением), а где совершал иные действия. На каждый биографический факт – пять фактов анализа. На каждую изреченную им фразу – толкующая ее статья. На каждый жест – диссертация его расшифровки.

   Что добавить? Чем ошеломить? Что нового можно открыть в Толстом? Что такого на него можно навесить, чтобы оно не отвалилось, а прилипло  и поблескивало?

   Нового ничего, кроме своей точки зрения на одно из событий  его длинной, вызывающей зависть жизни. 

   Для настройки и разминки попытаемся представить, а что бы делал сейчас этот необыкновенный человек? В славный год Литературы и, например, в предшествующий ему год Лошади, саданувшей копытами многих? 

  Писал бы взрывающие интернет статьи, вроде: «Не могу смотреть!», «Помогите Украине!», «Владимир Палкин»?  Вызвал бы патриарха Кирилла на телевизионную дуэль? Поселил бы  в Ясной Поляне пострадавших от землетрясения в Непале? За свой счет печатал  бы азбуки для гастрабайтеров?

   Или на старенькой «Волге» мотался  с Чертковым по редакциям, предлагая никому не нужные романы и повести о том, как нехорошо воровать, ставить рога, колоться героином и ругаться матом?  Или тайно от жены  писал бы пособие в Госдуму, как отличить «тунеядца» от «иждивенца» и «безработного»? Или бы не просыхал глазами от слез, проклиная черта, угораздившего его оказаться  в нынешней России?   

   А может, забил бы на все и, повернувшись к «миру» своей узкой спиной, выращивал  где-нибудь в Новой Зеландии огурцы? Наслаждаясь тем, что в тамошних краях можно круглый год ходить босиком?

   Ответить даже приблизительно невозможно. Но в одном можно быть совершенно уверенным: что бы ни совершал Лев Николаевич, он делал бы только то, что считал нужным. И абсолютно искренне. Не угождая никому, кроме своей Правды. Какою бы кривой эта Правда другим ни казалась..

***

   В русской литературе нет никого, равного Толстому в обилии благословений, излитых на одного человека. Все по Максимуму: аристократ высшей пробы, богач, долгожитель, литературный гений.

   Был на войне и видел смерть.

   И в семейной жизни полностью «состоялся». Да еще жена была младше его на четырнадцать лет и,  значит, всегда молода и свежа. А постоянная молодость и свежесть супруги – бонус лакомый. Детей тринадцать штук!

   После себя Толстой оставил 90 томов сочинений. У кого  из писавших и по сей день «пишущих» столько?

   И Набоков, кстати, литературный гений и аристократ. Но не богач. Отняли богатство. И Бунин, между прочим, долгожитель и аристократ. Но не литературный гений. У Чехова ничего не отнималось, и в гении литературные, глядишь, развился бы. Но не дожил.  А вот, Достоевский. И смерть в лицо видел, и «пробороздил» (тоже периодически экранизируют). Так с остальным все плохо: нищета, низкое происхождение, бездетен.

  Все высыпала Судьба на голову Льву Николаевичу. Все, что могла: и блистательной способностью  оделила, и славой прогрела, и финансами поддержала, и прочностью на 82 года обеспечила.   И в современной России не угораздила оказаться. Счастливец!

   Но вот «счастливцем» его назвать не нажимаются клавиши. Избранник – да! Избранник – определенно!

     Но оправдал ли Толстой возложенную на него  щедро оснащенную дарами миссию? И в чем она могла состоять?

    Поразмыслим над этим немного.

   У интеллигентных людей личность человека принято определять по трем генеральным линиям взаимодействия с Бытием («Бытие», как живая совокупность видимого, ощущаемого, мыслимого, невидимого, неощущаемого, немыслимого).

   Это:

   - отношения с самим собой;

   - отношения с окружающими;

   - отношения с Высшим Началом, или, по-русски, с Богом.

  Будучи натурой страстной и мощной Лев Николаевич, себе ни в чем не отказывал. Практически никогда. Пусть даже об этом на следующий день жалел, и впоследствии  в этом публично каялся. Не отказывать себе – было его жизненным стилем и волевым кредо. Толстому, опытному и неопытному «в жизни» было неведомо,  каким образом разряжать внутренние импульсы без их проявления. Пара «захотел –  сделал» никогда не разрывалась. Даже когда внешнее действие выглядело,  как ее разъединение и безусловный «отказ». Например, однажды начатое пожизненное воздержание от мяса, вина, «табака» и прочих ядов – все тот же танец под дудку самоугождения. Успешно начатое, ставшее привычным, а потому не замечаемым,  самопотакание  сохранилось Толстым до старости. Можно сказать, до самой кончины. Это его константа. В отличие от грубых форм гедонизма,  последовательно сменившихся гедонизмом форм утонченных. Уже почти невинных. Не столь приметных, но от этого не менее реальных. Или приметных Толстому, но невинных  для окружающих.

   «Окружающие» Толстого обожали. И перед ним трепетно благоговели, попадя под власть его личного магнетизма. Некоторых из них («окружающих») он терпел, к кому-то снисходил, кого-то поощрял, а на кого-то сердился. Но в целом, любил. Демонстрируя любовь (надеемся, искреннюю) благотворительностью и просветительством. Помогал Лев Николаевич людям. Копеечкой, словом, миской похлебки, книжечкой,  новой школой для крестьян.

   Помимо угождения прихотям, любви к людям и стойкости к их похвалам Толстой обладал чрезвычайно чуткой совестью и аналитически сильным умом. Совесть его мучила, а умище позволял, минуя второстепенное, подходить к сути явлений.

   Обладая способностью вникать в суть  явлений,   Лев Николаевич не смог уклониться от главного вопроса человеческой жизни. Вопрос этот для эгоцентрических натур чрезвычайно зловещ: «А что будет со мной, когда меня не будет?». Терзания в поисках ответа на него десятки лет отравляли Толстому существование. Предлагаемые официальные, а также частные и собственные варианты решений, после тщательного их изучения и опытной проверки Толстым отвергались. На место отбракованных отыскивались новые. Вынуждая аналитический ум продолжать  работать, а чуткую совесть наждачно  скрести  поверхность его великой души.

   Но, увы. Он так и не смог избавиться от конфликта между ощущаемым постоянством  «я» и его очевидной, неизбежной биологической конечностью. Хотя был очень близок к чаемой точке примирения, переживая порой глубокие прозрения в тайну существования индивидуума. Достаточно вспомнить - хочется употребить - автобиографическую «Смерть Ивана Ильича» или «Хозяин и работник».

   Особенность проблемы собственной смерти и подобных ей каверз состоит в том, что путем мозгового напряжения и сердечного надрыва они не решаются. Решение  посылается. Кем и откуда? От  не имеющего точного названия Высшего  «Оттуда». Да и то, не часто и далеко не всем. Почему? А Бог его знает.

   Таких зафиксированных биографами посылок у Толстого было три! Одна из них – знаменитый «Арзамасский ужас». Эпизод ключевой.

***

   Предприимчивый сорокалетний Толстой, полный сил, планов и  надежд экономического свойства, отправляется в далекую губернию с намерением выгодно приобрести очередное землевладение. В «старцы» он тогда еще зачислен не был, портки и штопаную на локтях блузу не носил, и поэтому мог себе позволить крупномасштабную торговлю недвижимостью.

   Долгое с пересадками путешествие, ночевки в пути, завтраки на лоне, обеды в трактирах, дорожные запахи и звуки (подробно это история от первого лица воспроизведена в сумбурных «Записках сумасшедшего»).  Радость, взбудораженность,  потирание ладоней, легкая грусть: дома с нетерпением ждет  семья, впереди выгодное дело.

   Но ненастной  ночью, на одном из постоялых дворов предприятие ставится под угрозу. Без всякой подготовки Толстой сталкивается лицом к лицу с переживанием реальности  своего исчезновения в небытии. Исчезновения не умозрительного, а фактического.  Без всякого остатка и окончательно. Причем,  в любой из текущих моментов.

    Если перефразировать учителя христианской мудрости апостола Павла – горшок узнает, что его намереваются разбить. Хлоп – и на куски!

   От этого сильного и внезапного переживания у озабоченного «земным» Толстого начинаются корчи самосохранения и судороги самозащиты. И чем они сильнее, тем тяжелее сопровождающие их телесный ступор и окаменелость. Не убежать, даже если бы было, куда...

   Здесь приоткрывается тайна. И чтобы ее обозначить, необходимо обратиться к Священному писанию. А обозначить тайну необходимо, иначе не будет преодолен уводящий в ненужную сторону  психологизм.

  В канонических Евангелиях, подверженных скрупулезному толстовскому исследованию и последующей переработке, имеется некий эпизод. А именно, ночное свидание с Христом  законоучителя Никодима (Иоанн 3:1-10). Их приватная  беседа касалась мистического акта, названного Христом  «Рождением свыше».

   «3. Иисус сказал ему в ответ: истинно, истинно говорю тебе – если кто не родится свыше, не увидит Царствия Божия.

   4. Никодим говорит Ему: как может человек родится, будучи стар? Неужели он в другой раз может войти в утробу матери своей и родиться?

   5. Иисус отвечал: истинно, истинно говорю тебе – если кто не родится от воды и Духа, не может войти в Царствие Божие.

   6. Рожденное от плоти есть плоть, а рожденное от Духа есть Дух.

   7. Не удивляйся, что Я сказал тебе: должно вам родиться свыше»...

   Это загадочное «Рождение в Духе» - радикальное изменение сознания человека, связанное с переходом на иной уровень восприятия действительности. При котором  «смотрение» на мир с позиции обособленного «я» преображается в панорамное, всеохватывающее видение, лишенное  какого-либо интерпретирующего центра.  Процесс, по словам пережившим его, мучительный и болезненный. Так как фокус сознания  (все через «меня»)   исчезает.

   Ничего общего с церковным крещением, как принято учить клерикалами, Рождение в Духе не имеет. 

  Так говорят. Те, кто через этот опыт прошел. Нет основания им не верить. Впрочем, как нет основания верить им. Нужно испытать  самому.

  В случае с неподготовленным к испытанию, увлеченным коммерцией Толстым на заклание полагалась его яркая одаренная личность. С ее особой чувствительностью, интуицией, воображением, жизненной жаждой, творческой свободой, с ее активным стремлением к самосохранению.

   В те страшные «арзамасские»   часы одиночества и страха Толстому предлагалось пережить смерть. Образно - прыгнуть в бездну холода и мрака без надежды возвращения. А если не прыгнуть, то просто покориться нашедшему. «Сдаться». Есть такой  термин. В христианской аскетике   такая  покорность  и «сдача» дополняется   элементом выгоды. Отцы монахов учат:  «Отдай плоть и прими Дух».  Только перетерпи...

  Но оторваться от края земли, к которому он был так внезапно и безжалостно подведен, и добровольно ухнуть в пугающую неизвестность у Льва Николаевича недостало мужества. Больше всего ему хотелось быть. И быть самим собой. Тем более, он не знал (откуда?), что можно умереть и остаться живым.

   И отступило... Цепляние за себя и свою жизнь (не животный инстинкт сохранения) жизнь и «себя» Толстому сохранило...

   В подобную ситуацию попадает далеко не каждый. Не всякий изнуренный чистками и асанами  йог, не всякий  упертый медитант или жаждущий  просветления посетитель сатсангов сподобится такой  чести. Толстому была уготована и она.

  Специфика данного «духовного» испытания, если рассматривать рисунок индивидуального переживания, состоит в категоричном «или-или». Без компромиссов и золотых середин. Если шагнул, то назад дороги не будет.

   Произошло ли с Толстым  «Духовное рождение» в тот решающий «арзамасский»  раз? По всей видимости нет, так как ему были даны новые попытки  - так называемые, «московский» и иные «ужасы». А в те? Уверенно кивнуть нельзя. Но родовые схватки безусловно были. А если  «дитя»  (как еще назвать?) и родилось, что допустимо при исключительности  Толстого, то родилось недоношенным и незрячим.  

   Это нисколько не умаляет величие  Льва Николаевича. Он ничего не потерял, ни в чем не оплошал и не запятнал себя изменой своим высоким принципам. Но мог бы оказаться и ... представить трудно.

    Пережитые мистические потрясения невероятно Толстого обогатили. И до конца неразгаданная  тайна ему все же приоткрылась. Образно: Жар-птица улетела, но перо оставила.

  Слово Толстого (не путать со слогом и стилем) обрело невероятную силу. Читая его, ему невозможно не верить. А в личных беседах (Андреев, Горький, Чехов и прочие счастливцы-собеседники) его речь почти на всех действует гипнотически.

  Его суждения принимают почти аксиоматический характер. Он смело утверждает и смело отрицает. Пренебрегая контраргументами, выдвигаемыми господами,  осмелившимися с ним полемизировать.

  Натерпевшись «страху», Толстой стал значительно смелей. Он не боится ни царя, ни митрополитов, ни исповедуемого ими Бога. Он критикует (что воспринимается, как глумление и богохульство) способу Ему поклонения и метода с Ним соединения.

  Нравственное обоняние патриарха русской литературы и зеркала революции обостряется невероятно – ему претит всякая фальшь. В себе ли, в других, неважно. Моральная чуткость возрастает у Толстого настолько, что становится помехой себе самой – доживая последние месяцы в яснополянском гнезде, он только и делает, что взвешивает. Поступки, реакции на них, чувства, вызванные реакциями, мысли, рожденные чувствами и так далее...

   Но сказывается и незавершенность имаго. На рубеже веков (тех, далеких, наивных, без интернета и баллистических ракет)  нет более эксцентричной публичной фигуры, чем  любимый потомками Лев Николаевич. Плуг, пашня, отречение от «художественного» писательства   в пользу обличительной публицистики, письма рабочим, комитеты помощи, нравоучительные сказки, подстроенные под примитивное мышление рахитичных крестьянских детей. Метания, суета, борьба.

   Поиск душевного мира, без которого жизнь в тягость, завел Толстого в дебри экзегетики и богословия, в которых он проторил собственную тропу. Восстав против церковной монополии на единственно верное постижение христианского учения, Толстой дерзнул противопоставить ей свое. Имеющее конкретное практическое приложение, отличное от традиционного.

   Выбрав в качестве наиглавнейших слова Христа « а Я говорю: не противься злу», Толстой буквально и весьма наивно их истолковал и водрузил на стяг. А затем бросился в бой. Сокрушая доктриной «непротивления» идеологические  витийства религиозного и государственного институтов. Как булавой дреколья, колья и вилы противника. 

   Бросив благодатные литературные нивы, в возделывании которых ему не было равных, он полностью отдался противлению злу  затаившемуся, по мнению бывшего литератора, в  традиционных социальных системах.

  Теперь, в год Литературы и Козы, остается лишь гадать, почему именно это место о непротивлении злу было выбрано, в качестве базового постулата, отражающего суть Благой Вести. Также остается метафизической загадкой, а что же такое это самое «зло»? По сути?  Лев Николаевич не дал внятного философского определения этому трехбуквенному  понятию, довольствуясь противопоставлением его «добру». «Зло» Толстого социального свойства. Большей частью внешнего: подати, паспорта, тюрьмы, армия, полиция, церковь.

***

   Дубина толстовского рационализма  прошлась по самому святому, что могло быть (а может быть,  есть и до сих пор) у русского человека. Она, дубина, если не поколебала, то  намеревалась  расшатать «Столп и утверждение истины».  Она, дубина рационализма, замахнулась на мистериальное начало церковных таинств!

   Возникший соблазн усугублялся тем, что идеи и размышления Толстого, вызывавшие солидарный отклик у одних (гнилая интеллигенция) и бессильное негодование других (духовенство и интеллигенция не гнилая), тиражировались в статьях и брошюрах. Брошюры нелегально поставлялись на Святую Русь из Европы.   

 Чтение ходившей по рукам крамолы, вызывавшее у незначительной части граждан легкое брожение умов, не являлось смертельным. Ни для Самодержавия, ни для Народности, ни для Православия (Головы и купола полетели потом, и по другим причинам. Их мы коснемся в статье «Солженицын и Шаламов»).

   Тем не менее, в феврале 1901 года вышло «Определение и послание Святейшего Синода о Льве Толстом», ошибочно вошедшие в историю, как «отлучение от церкви».

   А вне церкви, по словам Киприана Карфагенского, «спасения нет». Так это или нет – неясно, остается ждать. Но основанная версия – пропал старик, сгинул в Аду. На сей предмет были даже спешно намазаны полотна-иконы: треклятый Лев Толстой в гиенском пламени.

    Дожил. Доигрался, писака. Теперь навечно в зубастой пасти Дьявола. А как хорошо начинал! Как начинал и продолжал:  «Севастопольские рассказы», «Детство», «Война и мир» (3 экранизации), «Анна Каренина» (6 экранизаций), «Филипок»! А теперь в аду. А мог бы, с полным правом на лоне Авраамове. Эх,  тяжело на Руси быть писателем...

***

    Переходим к главной теме статьи. А именно, к вожделенному «Авраамову лону».

   Сразу укажем на тонкую смысловую подмену, возникающую при чтении всем известной притчи. «Лоно», отождествляемое с местом отдохновения от праведных трудов и терпения скорбей, автоматически осмысляется, как «ложе». Поскольку «ложе» больше соответствует контексту.

  Но это не ошибка «переводчиков» (очень удобно иметь переводчиков, стрелочников,  заместителей  и иных  козлов отпущения). Речь идет именно о «лоне». Или «чреве». Или «утробе», что скорее тесный, непроницаемый мешок, нежели площадка с тюфяками и пуховыми подушками.

   «Авраамово лоно», в качестве награды за нелегкую, полную соблазнов и «зла» земную жизнь – символизирует пребывание в жестких контурах персоны. «Авраамово лоно» - это    маленькое «я», уже неприкосновенное и навеки вечное.   «Авраамово лоно» - безысходная закупоренность в себе. Включая ненужный, стесняющий  антропоморфизм: руки, ноги, зубы, борода,  ногти, внутренние органы (куда их девать, и что вместо них?)...

  Отлитое в безупречные догматические формы христианство предлагает своим приверженцам привлекательное на первый взгляд состояние – О! Я буду всегда! Я! Всегда! Круто!

   Единственное, что смущает, так это наличие двух вариантов личного бессмертия. И выбираются они не нами.

  Но разве возможно по-другому, если допустить, что Ад, Рай, «лоно Авраамово» не выдумки?  Назначение которых  прикрыть провал  абсолютного небытия, из которого тот же Авраам  совершенно случайно и ненадолго вылез? И Достоевский  вылез, и Набоков, и Вера Панова, и вы.

   А как же Лев Толстой? А он до сих пор продолжает переиздаваться, экранизироваться и висеть в портретном виде в школах. Это здесь,  у нас, где его помнят и любят. А там (хрен его знает, где)  граф продолжает   ворочаться на «лоне». Поскольку не удосужился покинуть его в бурные годы своей литературной деятельности  и служения внутренней Правде. Что ж, как говорится – в тесноте, да не в обиде.

   Но что было бы, если такой гигант «родился свыше»? Каким бы он тогда стал? Осчастливил бы он человечество, или хотя бы русскоязычную его часть Новой методикой мышления?  Научил бы он нас, как стать  счастливыми и свободными? Просто от того, что мы есть?  ... Проснулся, глотнул морковного чайку, закусил шпинатом, открыл форточку, выглянул на улицу и по уши счастлив и свободен...

   Вот  так  научил бы?  Да легко! Как два пальца в чернильницу! С его-то даром слова...