Анатолий Ива
Писатель
День Шайтана

День Шайтана

 

   Короче... Короче, обычное дело... Курица и яйцо. Точнее, куриные мозги и два яйца.  Оторвать бы! Короче, наобещал, загипнотизировал, получил свое и отвалил...  На гастроли. Как и следовало ожидать -  без нее. Сволочь! Вечная. Потому что старо, как мир. Как Каин, который отец волынщиков и прочих, играющих на гуслях. Как грабли... как... короче, набить нахальную рожу и кастрировать, а дирижерскую палочку засунуть ему в  задницу! Как минимум...

 

       Рогова разрывала злость, усугубленная не имеющим названия сложным чувством, очень похожим на   досаду.   Только в тысячу раз досаднее. Отчего ему  хотелось  ругаться матом. Уже при всех. Хотелось взять и... В первом  порыве после известия он  поломал смычок, дорогущий и старинный: плевать на деньги! С треском переломил о колено и выбросил в окно  седые волосатые ошметки. Плевать на все! Хорошо, что жена вовремя унесла скрипку, а то бы... Короче... Его Ксения, их паинька все-таки вляпалась. И уже вляпавшись, пребывает... вроде, как на втором месяце. Или почти на втором, уже без разницы... Умница! Молчунья! Молодое дарованье, пропади пропадом  все дарования, таланты и гении! Особенно гении. Особенно этот «гений». А ведь он предупреждал! Потому что подобное   предчувствовал - интуиция включилась сразу, как только было произнесено слово «индивидуально».  А она словно капризному дурачку, снисходительно улыбалась ему и уходила от прямого  разговора: «Папа, ты всегда был склонен к излишней подозрительности. Мрачный взгляд на вещи -  твоя главная слабость, ты не замечал?  Понаблюдай. Не за другими, а за собой. Как можно смешивать музыку с подобной грязью? Почему  тебе в голову лезет такое? Думай о людях чище.  Тем более, что ты Валерия Георгиевича совсем не знаешь...»

 

       Не знаешь...  Да для того, чтобы знать, достаточно один раз взглянуть на морду. Особенно на губы. А уж, если бегают глаза, то...

 

      Рогов не имел понятия, бегают ли глаза у Валерия Георгиевича, но и без этого признака сразу учуял, на что кроме дирижирования и руководства театром способен «маэстро».   Еще тогда, когда дочка радостно оповестила родителей, что ее вот-вот переведут в первый состав, и она  будет репетировать персонально с Авессаломовым. С «самим!» Авессаломовым! Дополнительные три часа в неделю. Бритому ежу понятно было, к чему это приведет. И что теперь?

 

      Теперь разъяснение ситуации.

 

     У Рогова Михаила Петровича была дочь. Поздняя, единственная, давшаяся долгими болезненными родами. Вследствие чего трепетно любимая, оберегаемая,   безотказная. В том контексте, что  со стороны Рогова и его жены не имевшая отказа ни в чем. Оказавшаяся к тому же чрезвычайно способной в игре на скрипке: с отличием музыкальная школа, с отличием музыкальное училище и консерватория. А затем конкурс и сразу театр. Театр, у которого начальная буква «Т» размером с телевизионную вышку. Лучший в городе (название города значения не имеет)! И не просто Театр, а  скорая  перспектива войти в первый оркестровый состав,  ближайшая   перспектива зарубежных гастролей, реальная перспектива студийной звукозаписи, гарантированная перспектива  высокого  оклада...  Короче, все задыхаются под тяжестью перспектив. Сказочное завтра! Для наступления которого   требовались всего два условия: талант и благоволение Верховного Мастера.

 

      Оба условия имели несчастье соблюстись. Несчастье для  Роговых.  Потому что, никуда их Ксюшу так и не перевели, а на обещанные гастроли не взяли.  Маэстро привычно укатил, а она вопреки его заверениям осталась, нося в животе последствия персональных с ним  занятий. И не просто укатил без нее, это вполне допустимо, у них  вполне есть более достойные,  а укатил из ее жизни. Роман окончен: на Ксюшины звонки Авессаломов не отвечает, сам не звонит, в Театре   держится на дистанции,   молчит и избегает оставаться с ней наедине. Избегал, потому что вся эта лирическая муть уже в прошлом. Короче, наигрался, попользовался  и помахал в окно рукой.    То есть,  поступил именно так, как он (Рогов) предвидел.

 

     - И когда он ее... впервые? – сипло спросил Михаил Петрович жену, когда та  посвятила его в событие.

 

     - Какое это имеет значение?

 

     - Мне просто интересно.

 

     - Давно, еще в ноябре  прошлого года.

 

     - Т-а-а-к... Ты об этом знала?

 

     - Откуда? Мне что, Ксюша докладывает свои  личные дела?

 

     - И где?  Прямо в Театре? – каменеющему Рогову начала представляться мерзкая сцена на сцене...

 

     - Что ты?!

 

     - После репетиций?

 

      - Обычно да.

 

      - «Обычно»? Хм... И как часто это «обычно» бывало? – сиплый  голос Рогова перешел на шепот. Воздуха в помещении   не хватало.

 

      - Не знаю... Но их интимные отношения практически полностью прекратились в апреле.

 

      - Что значит «практически»? – задыхающийся Рогов чувствовал, как ноги его наливаются ртутью. От колен  вниз...

 

      - Был еще один раз, но...

 

      - Хватит!!! – прошипел Рогов и, толкая табуретки, медленно закружил по кухне...

 

      - Так пусть тогда женится! И будет у тебя зятек старше тебя, - из Михаила Петровича выпало подобие смешка, -  который тебя на «ты», а ты его на вечное «вы».

 

      - У него семья...

 

      - Сволочь... – одна из табуреток упала.

 

     - И двое детей. Один уже взрослый,  а младший ходит в школу...

 

     - Сволочь... – Рогов с силой пихнул табуретку под стол... Потом    вытащил и поставил на ножки.

 

    - Но почему она не... убереглась?! – спросил он, решив, что немного успокоился, - Почему не предохранялась, уж если решилась лечь под этого ублюдка? У нас чего, каменный век?

 

      - Так получилось.

 

      - Как получилось? – Рогов рассеянно вышел в коридор. Жена за ним. - Я спрашиваю, как получилось?!

 

      - Что ты меня допрашиваешь?! Не знаю! Ксюша мне не сказала. Какое это имеет значение? Ты думаешь,  я  на седьмом небе от радости?

 

      - Я ничего не думаю... Т-а-а-к... Так... Короче, - он не  договорил и вошел в комнату дочери...

 

     Но это было тогда. Позавчера. А что теперь? Срочный аборт? Но это отдельная тема. Потребовать компенсации? Устроить публичный скандал, так чтоб у них там посыпалась лепнина? Уходить из Театра?  Скрипку на дрова, а дочурку за кассу  в «Карусель»? Ну, допустим, преподавать может. А умельцу? Воткнуть в задницу  дирижерский жезл? Со скрипкой можно, а с жезлом не получится.  До Авессаломова так просто не дотянешься, такие вне подозрений и досягаемости, тем более, что... короче... Но отреагировать необходимо. Необходимо! Без этого не спать, не есть, не пить. Ничего!  Это прямой долг! Но, как? Ладно, она молодая, неискушенная   «домашняя» дура, ее отчасти понять можно... не оправдать, а понять. Тем более,  «Кто» он  и кто она? Барин и крепостная.  Ей  такое сольфеджио  на всю жизнь, с нею как-нибудь разберемся,  это отдельная тема. Здесь спешить пока не надо. Но он, плешивый магический козел?! С ним-то что сотворить?  С этим  музыкоедом.  И ведь ничего никому не докажешь – свидетелей нету! Поэтому ничего официальным  путем не добьешься, сразу заткнут рот, тем более, что все было добровольно, и она давно совершеннолетняя. Не изнасиловал же он ее. И не шантажом же взял. Обаянием, властью, авторитетом, гнусной улыбочкой... Тем более, что... Короче, все как водится: ей  слезы и эмбрионы, ему  Париж и Эйфелева башня. Улыбки, аплодисменты, букеты, лавры, восторги... Как с гуся вода. И ничего никому не докажешь!

 

     Рогов негодовал. Негодовал  замкнуто (с женой и дочкой он не разговаривал),  чувствуя разрушительность  растущего  накала, дополнительно страдая от бессилия себя унять и остановить тряску. Все кругом напоминало о позоре, глупости и обмане: портрет Давида Ойстраха на кухне, чугунный  бюстик Глинки в их спальне, пюпитр  в комнате падшей,  «фирменная» афиша в коридоре, на которой впервые  было напечатано ее имя: «Партия скрипки -  Рогова Ксения». Стыдуха! И...  обида! За нее и за себя.

 

    Каждый раз, когда Михаил Петрович возвращался мыслями к ситуации (любая попытка ненадолго отвлечься от несчастья заканчивалась усилением страданий), в лицо ему шлепало жаром,  грудь окатывало волной холодной дрожи, а подмышки и  ладони становились влажными.  Энергия гнева требовала выхода. Или сублимации.

 

     Выхода логически не виделось, оставалось сублимировать. И не в палимую унижением фантазию, а в реальное действие, в месть. Да так,  чтобы надолго, если не навсегда. Вот тогда немного отпустит. Но каким образом?

 

    Шли дни  расколотой на части  семейной тишины – с одной стороны его притихшие, виноватые бабы, с другой мучающийся от умственного бессилия  он. Мрачный, онемевший, инертный; или наоборот, резкий в движениях и суетливый. Но по-прежнему безмолвный.

 

     Как только дочь возвращалась из Театра,  Рогов, плотно сжав губы, удалялся в спальню. Там он ложился на кровать и устремлял взгляд в потолок, чтобы продолжить поиск алгоритма. Иногда складывалась  мощная  комбинация, но вскоре, при анализе, ее громоздкая нелепость становилась очевидной. Какое-то время Рогов прорабатывал варианты  удара с использованием маэстровой жены. Звонок «по нетерпящему отлагательства делу», встреча  на нейтральной территории и привлечение в союзники. А дальше сообща. Но здесь обнаруживалось столько обусловленностей, что вероятность нужного результата сводилась к нулю. Например, как найти номер телефона? Или возможная реакция этой тетки: может она уже к подобному привыкла? У них там принято ставить  друг другу рога. Тем более, что подключается второе лицо. А Рогову хотелось разобраться индивидуально.

 

     Еще представлялось  банальное нападение в подъезде. Рогов в маске. Нет! Без всяких масок, с открытым забралом. Замерев, он стоит у двери,  в готовности прождать всю ночь. И дожидается: скрип гравия, быстрые шаги, беззаботное посвистывание. «Стой!», затем удар в пах, еще один удар туда же, после железной хваткой за шкварник и внятным шепотом на ухо: «Обещания нужно выполнять...»... и сломать дирижирующую руку  (сладко вспомнился хруст смычка)... И бросив обмякшее тело, раствориться в темноте... Фигня, все фигня и детские бредни. Причем тут гравий? Да и кто пустит в подъезд? Консьержка?   Короче, фигня.

 

    Шли дни...

 

     У Ксюши вроде бы начал расти живот. Маэстро гастролировал. Жена Рогова ходила на работу (типография, печатающая картонные упаковки для английского чая). Рогов, как недавно определившийся в  пенсионеры, пока еще не ходил никуда, только в магазин и в парк продышаться – конец мая выдался чудесным. И вот там-то, в парке Михаила Петровича торкнуло.

 

    Случилось это так.

    Будто специально для Рогова какие-то кобылицы-студентки сдавали зачет по бегу: огражденная полосатой ленточкой дорожка, пронумерованное стадо, грузный мужик с секундомером и очкарик с фотоаппаратом. Юркий очкарик кого-то беспокоящее Михаилу Петровичу напоминал. Через минуту стало понятно, что напоминал он «Шурика» из давних  комедий  «Операция «Ы» и «Кавказская пленница». «Пленницу» Рогов смотрел сотню раз, но почему-то об этом забыл. А вспомнив, удивился, почему он не догадался сделать это раньше. Сюжет фильма поражал своей почти буквальной конгруэнтностью с больной темой. Вернее, его справедливый финал –  зарядом соли в задницу развратника! После чего тому ни сесть, ни встать, а всем остальным до слез весело. Вот он долгожданный  алгоритм! Именно то, что нужно - садануть  ему в жопу перцем! Конкретно! И хорошо бы  прямо на спектакле.  И послушать, как зал ржет.  Именно, то самое. И именно в зале. Да! Только в зале!

 

    Рогов сел на скамью, окутанную сырой прохладой  кустарниковой тени.

 

    - Да, именно в зале! – пробормотал он и занялся прокручиванием   кино уже собственного.

 

    Многоголовый зрительный зал, сливший в единую массу сотни разрозненных единиц. Среди них он, расположившийся   на расстоянии точного выстрела. Освещенные подмостки, где среди картона декораций   пляшут  или поют. Пусть поют, так спокойнее. Музыканты наяривают свои партии. В оркестре  пиликает его убитая подлостью  Ксюша. Над нею и всеми остальными  пульсирует руками и поблескивает творческой плешью  бесценный Маэстро, обожаемый всеми Авессаломов. Наконец-то ты вернулся! На сцене появляется... неважно кто... Фигаро. И в этот момент, в долю секунды Рогов выхватывает начиненный перцем... начиненный перцем охотничий обрез... нет, обрез не годится... тогда что? Короче, выхватывает начиненное жгучим перцем оружие и делает выстрел.   В пятую точку, между разъехавшимися фалдами фрака. Авессаломов крупно дергается, громко вскрикивает,  роняет свою палочку и  обеими руками хватается за продырявленную задницу. Его вой тонет в продолжающихся по инерции музыке и пении. Но вот оркестр сбивается  и криво съезжает   звуками в угол. А Фигаро и все остальные на сцене недоуменно затыкаются. Не зная, куда себя деть. Зал    хохочет  грохотом!

 

     Рогов встает (пропуская его,  как по команде в сторону продвижения  сдвигаются ноги соседей по ряду) и медленно идет к выходу. В полнейшем пренебрежении к своей дальнейшей судьбе. Проходя мимо оркестра, он замечает на себе благодарный взгляд дочери. Или  чувствует спиной... Только ради одного  этого!

 

    Так, а если не смех, а паника? Люди стадно ломятся из зала,  спотыкаются, падают, друг друга мнут и топчут... Они-то в чем виноваты? Или от выстрела  Авессаломов валится на какого-нибудь альтиста, и  у  альтиста инфаркт? Или инфаркт у сидящих рядом с Роговым -  а вдруг  он и в них начнет палить? Нет, необходима тщательная доработка. И не здесь.

 

    Пока Михаил Петрович размышлял, на него начали садиться  комары. Отогнав насекомых (шлепать первых в этом году комаров было жалко), Рогов поднялся  и бодро направился к выходу. Полный  живительной радости от несметного количества предстоящих трудностей – в нем бурлила могучая сила на их преодоление. Короче, только в зале! На виду у всех!

 

    План  действий пока был размыт, но кое-что стало очевидным  сразу. Например, незамедлительное посещение Театра. В качестве обыкновенного зрителя, в роли анонимного  представителя толпы.

 

   Классическая музыка, в ее готовом виде, отрепетированном виде  оказывала на Рогова неоднозначное воздействие: все зависело от дозы, чрезмерность которой   вызывала в нем тоску.  А так, минут пять какого-нибудь дивертисмента на малой громкости вполне. Домашние упражнения дочери музыкой не считались – это было нечто, не имеющее привыкания, и претерпевать которое  помогала ему  жертвенная отцовская любовь.  Да,     Рогов  ходил когда-то на концерты в музыкальную школу и училище. Но только ради  солидарности, а не из потребности в чистых, не созданных электричеством звуках. На этих детско-юношеских выступлениях он даже  аплодировал,  при этом прекрасно  понимая, что неистово хлопает в ладоши и улыбается  своей гордости. Особенно, когда Ксюше дарили цветы... Позже Рогов умело уклонился от концертных и конкурсных  посещений, предоставив пожинать триумфы жене и ее подругам. К такой отстраненной позиции привыкли и не обижались.  Поэтому в Театре  Михаил Петрович ни разу не был.  А теперь надо.

 

    Рогов поехал покупать билет, «как все»: по многим соображениям  контрамарка через   Ксюшу исключались.

 

   Оказалось, что на ближайшие балеты и оперы все продано.  

 

   - А вы попробуйте приехать заранее  к началу спектакля, - посоветовала Рогову кассирша, - иногда можно купить билеты с рук. Гарантий, конечно, нет, но вы можете попытать удачу.

 

    - Благодарю...

 

    Репертуар указал на оперу «Снегурочка» - ближайшее по времени представление. Начало в 19-30. Ксюша в «Снегурочке» не играла.

 

  За полтора часа до девятнадцати тридцати Михаил Петрович, одетый в джемпер и отглаженные брюки, нервно прохаживался перед  украшенными лирами  дверями.   Прилипшее к их стеклянной части   отраженное закатное солнце  не давало возможности разглядеть, что там и как?  Никакие старушки (Рогову  почему-то представлялись старушки) свои билеты никому не продавали. Пока имели место обычные прохожие.

 

    К половине седьмого к немому запертому входу стали подтягиваться театралы. Но их пока было немного. Кучковались они  расслабленно и бессистемно, просто наслаждаясь теплым, почти  летним вечером. Появились и первые старухи, но  билеты не предлагал никто.

 

    Затем  у  входа начало образовываться подобие очереди. Рогов напряженно наблюдал.

 

   Ровно в 18-30 одна из  дверей приоткрылась, и наружу высунулась седая мужская голова, обозначая собой место начавшегося впуска.  Рогов продолжал  наблюдать и пытать удачу.

 

   К семи  повалили. Группами, семьями, парами, одиночками. Раздражающе нарядные (сложные прически, платья до асфальта, лакированные ботинки), раздражающе будничные (джинсы, кроссовки, рюкзаки).  Свои и туристы, представленные большей частью японо-китайскими  элементами  в разноцветных спортивных куртках.

 

   Всем входящим в Театр Рогов  искренне завидовал: у них билет был, а у него еще нет. И будет ли, неизвестно.  А время шло... И люди шли. Некоторые,   распространяя нервозность,   сновали вокруг Рогова,  вызванивая  опаздывающих  компаньонов. Некоторые  беспечно  курили, лениво о чем-то переговариваясь, никуда  не торопясь.  

 

    Когда  томимый отвратительной неопределенностью Рогов  принялся   обгрызать   засохшую  вокруг  ногтей  кожу,  к  нему подошел молодой тип.

 

     - Билет нужен? – уверенно  улыбнувшись,  спросил парняга, - Могу предложить. Есть партер,  бельэтаж и все ярусы  балкона.

 

     Стоимость билетов поражала своей запредельной наглостью. Особенно партера: денег на него у Михаила Петровича не хватило. Он взял второй ярус балкона, о чем впоследствии совершенно не пожалел.

 

   Театр начался с рамок металлоискателя! Такого Михаил Петрович не ожидал... Для усвоения неприятного впечатления  (априори  проникновение в Театр предполагалось посредством элементарного предъявления билета) Рогов сдвинулся в разреженную зону, где переминались готовящаяся войти публика, и отдался изучению происходящего. 

 

   Чтобы оказаться в фойе,  необходимо было пройти через детекторы терроризма (6 штук!), выложив на специальные  столики мобильные телефоны, кошельки  и иные металлические предметы. Дамам дополнительно предлагалось раскрыть свои сумки. Специальные  таблички разъясняли необходимость таких таможенных мер. За процедурой зорко следили похожие на женихов аккуратные бесстрастные люди: черный строгий костюм, белая рубашка, галстук. На лацкане желтый бэйдж с фотографией, в руке длинноусая  рация. И хотя большинство  охранников были ровесниками Рогова (седые, лысые, лысо-седые)    от них, как от спортсменов  веяло силой.

 

   Периодически сигнализировала  какая-нибудь рамка. Громко и мерзко. Тогда человек с биркой   запрещающим  движением  останавливал  проходящего (в основном мужчин) и выдворял его назад.

 

   Следовал  самообыск,   извлечение из карманов ключей и повторение процедуры. Если индикация  не зудела, охранник  кивал. Если зудела снова - снова не пускал. До полного выявления  всех проносимых в Театр металлосодержащих предметов, включая  наручные часы и  браслеты.

 

    Реакция народа на подобные упражнения была различной: кто-то был безропотно покорен, кто-то  пытался  спорить. Иногда громко и агрессивно.

 

   Людей с рюкзаками (в основном японо-китайских туристов) и крупной ручной кладью отправляли к транспортерной ленте.  Постфактум: Рогов, уже пройдя через рамку, специально притормозил и оглянулся. Так и есть - содержимое рюкзаков и баулов  цветасто проецировалось на  экран, возле которого  пристально  бдел    черный костюм.

 

   Короче, как в аэропорту. Вот тебе и Театр! Храм, нафиг,  искусства! Вот тебе и... (вид оружия пока выбран не был)... и  охотничий обрез, дробину не пронесешь! Хорошо хоть, мысли еще не научились считывать!

 

   Мимо расстроенного Рогова  прошла вспотевшая от усилий седая старуха в ортопедических башмаках фантастического покроя. Раскачиваясь и прихрамывая, она тяжело опиралась на  клюку. Металлическую! Втыкаясь в пол  стоптанным резиновым набалдашником, бабка  смело двинула в ближайшие к Михаилу Петровичу ворота. Ворота неистово отреагировали. Интересно, как она опять полезет без своей третьей ноги? Но бабке не только не предложили положить свой двигательный рычаг на столик, ее даже не остановили.   Охранник без единого слова предупредительно отшагнул в сторону, давая колченогой  дорогу. Очевидно,  инвалидность подобной степени снимала с ее обладателя  любые  неблаговидные подозрения.

 

    Пора и мне! Рогов удалил  весь наличный металл, выложив две сцепки ключей, мобильный, кошелек с оставшимися восьмьюдесятью монетными рублями и способную вызвать электромагнитную реакцию  несвежего состояния алюминиевую расческу.  

 

   «А вдруг зазудит? - пугливо кольнуло его чувство неизвестно откуда взявшейся вины, когда он выжидательно  замер в рамке, - Вдруг уличат? А, собственно,  в чем?»

 

    Охранник, оказавшийся в непосредственной близи нездорово помятым и отечным (это воспринялось, как положительное человеческое качество)... одобрительно кивнул. Испытав облегчение, Михаил Петрович торопливо забрал свое добро и,  неся в себе  неприятный осадок, последовал в фойе.

 

   Предъявив билет  стоящей возле  тумбы  девице, он растворился в толпе.

 

  Так как в зрительный зал пока не пускали, толпа циркулировала в больших и малых  пространствах между буфетом, электронными репертуарными  стендами, туалетами и киосками с сувенирами.

 

   Здесь неприятных сюрпризов не было, все как полагается – атмосфера предвкушения и праздничной легкости, усиленная лепными бордюрами, бархатными скамьями, колоннами, хрустальными люстрами и прочим подобающим антуражем. Единственным раздражившим Рогова фактором оказался   фотографический  Авессаломов, щедро развешенный  в одном из закутков фойе. Там  организовали подобие музейной выставки, демонстрирующей  эволюцию Театра за последние двести лет. Какие-то  усеянные нотными значками и кляксами  бумаги, трухлявый веер, бутафорский дуэльный пистолет, незаконченные эскизы декораций,  дегенеративные дагерротипы, чьи-то изношенные  балетные   туфли... И, конечно, Он! Венец наших дней! Крупный: в трепетном взмахе манжетных рук (его палочка точно лучик света); азартно репетирующий с оркестром (все одеты по-домашнему, оскалившийся  пианист скрюченными пальцами замахнулся на  клавиатуру); вполоборота к объективу размышляющий над партитурой (рельефно оттенены выпуклый лоб титана и мощная челюсть патриция). И мелкий: с мерзкой улыбкой принимающий славу после  концерта, с мерзкой улыбкой целующий щеку какой-то оперной диве, с мерзкой улыбкой пожимающий руку предыдущему губернатору... И еще с десяток  исторических фото-моментов  все в том  же духе, все с тем же душком.

 

   Виды Авессаломова вернули Рогову  утраченную после  детекторных  рамок  злую бодрость.

 

   Вдруг раздался странный громкий звук – как будто  шарахнули в медное било.  Звук был немедленно расшифрован и переведен на английский:

 

  - Уважаемая публика! Прозвучал первый звонок.

 

   Народ потек в зал. Нарядная часть и туристы в партер и бельэтаж, остальные   вместе Роговым по лестнице на  ярусы балкона.

 

   Зрительный зал никаких эмоций у него  не вызвал, разве что  оказался меньше, чем представлялось. Пока зрители рассаживались, устраивались и во все стороны разбрасывали вспышки фотографирующей техники, дважды  гудела  монастырская медь «звонка». После третьего последовала просьба отключить телефоны. Когда же под одиночные аплодисменты появились оркестранты, Рогова встретила новая нестыковка умозрения с действительностью.

 

   Оркестровая яма оказалась значительно глубже, чем Рогову представлялось. На давних  Ксюшиных концертах выступления проходили в обыкновенных залах, где музыканты сидели либо вровень, либо значительно выше зрителей. А дирижер, чтобы видели все, устраивался  на дополнительном пьедестале, который выкатывали и укатывали сами учащиеся.

 

    Конечно, Рогов видел оркестровые ямы и раньше (Ксюша, например, часто смотрела видеозаписи), но благодаря съемочному  ракурсу   создал себе впечатление  максимальной визуальной доступности дирижера и его игроков.   А здесь оказалось, что   оркестра ни хрена и не видно. И самое отвратительное - не только оркестра. Когда под усилившееся рукоплескание явился дирижер, Михаил Петрович смог отследить  лишь его скользящую  в  неяркой подвальной подсветке    голову и  плечи, не более. Это со второго яруса балкона. А с плоскости партера, как предположил Рогов,  могло быть видно и того меньше. Сидящим в партере и бельэтаже от оркестра,  должно быть, оставались лишь испускаемые им звуки...

 

    Похожая на Колобка стриженая голова  дирижера  развернулась к зрителям, поклонилась, опять развернулась к музыкантам, и после всосавшей   посторонние шумы паузы заиграла увертюра «Снегурочки»...

 

    Первое действие Рогов пытался обдумывать полученную информацию. Это не удавалось – мешала опера. Тогда он решил смотреть и слушать спектакль, чтобы быстрее летело время. Но сосредоточиться на действии   также не  получалось – мешали мысли.  К антракту Михаил Петрович устал.   

 

   Во время перерыва он сделал очередное неприятное открытие. В Театре не курили.  Для перекура брали у контролерш квитки и выходили наружу. Тем же порядком, что и заходили - через рамки. Пять из них были выключены. Но транспортер и та, что рядом  действовали. Возле переминается охранник. Зачем?

 

   Оказалось за тем, чтобы повторить процедуру досмотра: все возвращающиеся с улицы снова проверялись на рамке или ленте с экраном. Снова вынимая из карманов и сумок мобильные телефоны, ключи и кошельки. Короче и с этим накололи - пронос   обре... оружия во время перерыва исключался.  А то, можно было бы оставить в багажнике, а потом за ним незаметно смотаться. Короче, накрылось...

 

   На втором антракте Рогов и сам пошел покурить. «Как бы», так как давно бросил. Целью выхода была попытка найти возможность проникновения в Театр, минуя детекторы.  В Театре имелся «Служебный вход».  

 

    - Пропуск! – не вступая в разговоры, потребовал сидящий у  турникета   мужичок  с желтой биркой на лацкане.

 

    - Да я ... у меня здесь играет дочь...

 

    - На вас выписан пропуск?

 

    Михаил Петрович развернулся и вышел...

 

    В третьем антракте (бесконечная, музыкально тяжелая и бесформенная «Снегурка» имела три антракта) Рогов совершил новый маневр – он попытался проникнуть за кулисы, чтобы найти Авессаломовский кабинет. Должен же быть такой!   Чтобы, на крайний случай, если не получится с обрезом,  прийти и отрихтовать  ему физиономию. До рубцов и шрамов. Хотя бы так. Но лучше стрельнуть!

 

   За женским туалетом  второго балконного яруса начинался узкий коридор, занятый длинной, плотной очередью.  Рогов  направился на исследование. Один изгиб, еще один...  Двери!  Двери были заперты. Третий  и первый ярусы ничем не отличались от второго: коридор, повороты и неподдающиеся дерганию двери. 

 

    Буфетная территория    также имела свое скрытое продолжение. Туда уносили подносы с грязной посудой и оттуда (а вот, откуда?) приносили новые порции закусок. Рогов благополучно миновал буфетную стойку, мойку,   повернул налево и увидел открытую дверь на  лестницу.

 

     Куда она вела, ему узнать не удалось – в двух  шагах от распахнутой двери, в незаметной издалека нише стоял человек в  черном костюме с желтой меткой. На этот раз молодой и высокий. Его сложенные  на ширинке руки деликатно сжимали рацию,  двусмысленно устремленную  длинным  усом  в пол.

 

    - Извините, вы что-то ищете? –   спросил охранник и переменил положение.

 

    - Я? Я просто, гуляю по Театру.

 

    - Извините, - в голосе  постового  проступила твердость, - Туда нельзя. Там служебные помещения.

 

    - Понятно...

 

    За спиной уходящего  Рогова внезапно раздалось:

 

    - Второму!

 

     Михаил Петрович  остановился  и обернулся - охранник говорил не ему,  а в  рацию:

 

     -  Девятый  без  происшествий! 

 

    Окутанный  нежным шипеньем  женский голос рации  незамедлительно ответил:

 

    - Вас вижу. Принято, Девятый...

 

     Короче, еще и камеры. Вот так...

 

      И только после спектакля, когда на сцену вывалили все участники измучившей Рогова оперы,  беспросветному  его унынию  был нанесен удар.   

 

     Под возбужденный шквал оваций, словно забили необходимый для победы гол, вместе с певцами на сцене  предстал вылезший из ямы дирижер! И минут пять или шесть кланялся и улыбался всем на него смотрящим, его фотографирующим и кричащим ему «Браво!». Ненадолго уходя и снова возвращаясь. Дирижеру и Снегурке  преподнесли цветы. После этого  уже окончательно  расстались: под шум падающего  занавеса   стали  ускользать оркестранты, а  оставшиеся зрители резво поспешили вон.

 

     Зевающий Рогов отправился домой, жалея, что поехал в Театр на машине, лишившей его возможности дремать в общественном транспорте...

 

***

 

 

      Доставшаяся от тестя «шестерка» - прекрасный повод коснуться  таланта Рогова. Рогов был  слесарем-художником.  Он получал наслаждение от   ремонта изношенных частей механизмов любой сложности и размера. До  пенсии, заслуженной на пять лет раньше нормативного срока, Михаил Петрович работал, нисколько этим не тяготясь,  наладчиком эскалаторов метрополитена, которые  он мог  разобрать и собрать с закрытыми глазами. Ему нравилось чинить, нравилось вникать в устройство,  модернизировать и рационально  упрощать. Короче, есть в технике своя музыка. Дома (у него, жениной двоюродной сестры, восьмидесятилетней тещи и т.д.)  благодаря его заботе стиральные машины, холодильники, сантехника, находились в идеальном состоянии – как новые, а иногда и лучше. Его перешедший по наследству «ВАЗ 2106» работал предельно бесшумно и экономично, не вызывая нужды в приобретении другого автомобиля. От тестя достался также и гараж, в котором Михаил Петрович устроил себе настоящую слесарную лабораторию: станки, станочки, ключи, ключики, гаечки, болты, сверла, дрели, тиски, зажимы, напильники, паяльники, прокладки, шайбы... И даже микроскоп.

 

Так вот. Ночь после оперы Рогов не спал. Хотя думал, что стоит только лечь, как без задних ног до утра. Не получилось. В голове заезженно и нудно крутились разноголосые обрывки арий, над которыми  билась мысль-вопрос: «как»? Упрямая душа Рогова не хотела отказываться от пленительной картины, изображающей Авессаломова, настигнутого местью  в своем дворце.  Именно в Театре, и именно во время выступления, на виду у всех! Это основное условие.

 

  После разведывательной поездки стало очевидно, насколько обманчиво воображение. Эмоциональная  фантазия всегда склонна к ярким  эффектам:  грохот выстрела,  зажатая ладонями задница, гомерический хохот свидетелей. А зачем нужны свидетели? Тем более, что ржать над «маэстро» они вряд ли станут. Никогда не станут. И какова цена мести, если сам можешь пострадать в большей степени, чем противник?  

 

    Короче, начинать нужно с конца. С того самого момента, когда Авессаломов вылезет из подвала на сцену кланяться, принимать овации и цветы.  А он обязательно вылезет. Это не подлежащий сомнению факт. Вот вылез... и  торжествующе  встал в первой шеренге. В десяти-пятнадцати  метрах, если сесть в партер.  Сия диспозиция - отправной полюс. Естественно, ему будут хлопать дольше, чем Колобку. За это время, так сказать, под шумок можно будет незаметно достать... а вот, что? Но что-то стреляющее достать необходимо. Достать, прицелиться и сделать единственный выстрел. Причем,  не в жопу, как предполагалось в предыдущем  сценарии, а в живот. В самый  низ живота. А это уже совсем другой поворот сюжета, это уже не отцовская месть на грани комизма,  а вооруженное нападение, после которого Рогова скрутят и впаяют пятнадцать лет. А если, к лешему, он еще и промахнется? А если... короче, миллион раз все обдумать! Начиная, с орудия мести.

 

    ...Летели дни. Наступил и незаметно проскочил до середины, запахший сиренью дождливый июнь.

 

    От «избавления» отказались.  Ксюша отказалась. Категорически! Она ходила к врачу, честно поставившему ее перед дилеммой: либо роды, либо их предотвращение с последующим риском бесплодия.

 

   - Почему? - спросил Рогов жену, пользующуюся таким важным поводом для возобновления полноценного общения - в семье сложился равнобедренный треугольник молчания.   Михаил Петрович по-прежнему  не разговаривал  с супругой, только «да», «нет», «не знаю».    Ксюша не шла  ни на какие разговоры с ним, лишь иногда «отстань, папа». Да и приходила она домой очень поздно: где была, Рогов не знал.

 

    - Потому что, срок большой. В ее случае необходимо хирургическое вмешательство, которое может иметь нежелательные последствия.

 

    - Не понял, - в солнечном сплетении Рогова что-то сжалось, - Какие  нежелательные последствия, кроме этих можно  иметь еще?

 

    - Ксюша может больше никогда...  – жена  испуганно  на него взглянула, -  не забеременеть. Вот такие!

 

    - Все! – у  Рогова начали наливаться ртутью  ноги. - Ни слова больше о беременностях, абортах и гинекологах! Слышать  не желаю! Мой мозг устал!

 

    Он встал под форточкой, ловя пропитанный тополями кислый кислород. А надышавшись, не удержался и спросил:

 

    - Значит, рожать?

 

    - А как еще? Ксюша решила рожать...

 

    - От него, от  этого похотливого до сих пор старикана?

 

    - А от кого же еще?

 

    - Так... Понятно... Решила. А Театр, а скрипочка? А «служение», нахрен,  «искусству»? Ее, заметь, слова! А этот ваш... Егуди Менухин и Коган? Чтобы звучать, как они и лучше. С этим как, со звучанием? Теперь, значит,  карьере амба? И нахрена тогда нужно было заканчивать училища и консерватории? Нахрена тогда спрашивается,  мы с тобой терпели? Нафига тогда спрашивается,  я вместе с ней разучивал полонезы и остальную   ху...  хренотень? Значит, все? Жирный крест?

 

    - Почему же крест? Многие...

 

   - Не надо мне о многих! Ксюша у нас одна! Лучше бы ты родила сына! – Рогов сел за стол и принялся складывать салфетку: пополам, пополам, пополам, и еще раз также, –  А как же с замужеством? На ровеснике? Кому она будет нужна с ребенком, даже если этот ребенок от нашего драгоценного Вааллерия Георгиевича? Или это...

 

    Сложенная в маленький кубик салфетка полетела в угол.

 

    - Успокойся, Миша. Так получилось, я сама ночей не сплю. Карьера, не карьера... Быть матерью –  для женщины самое важное. Тем более, что после декрета она...

 

    - А быть отцом? – снова перебил Рогов, - А, екарный бабай,  дедом? Ладно, я все понял... Спокойной  ночи!  Иди, с... с... с богом ложись, и приятных снов!  Я посижу пока здесь. Подожду темноты.

 

    И он остался на кухне смотреть в вечернее окно.  В окне было скучно, и не хватало отвлекающего от тоски движения. Включил телевизор и  сразу о нем забыл...

 

    Но минут через десять   внешнее внимание Михаила Петровича   поймалось экранным мельканием.

 

    Судьба повторяла прием: будто специально для Рогова показывали   татуированное  синими рубцами племя голых уродов, промышляющих дичью на берегах Амазонки. Кабаны, тапиры, ягуары и какая-то мохнатая мелочь убивались древним дикарским способом – путем выдувания  отравленных стрел через длинные тростниковые трубки. Набрал  в щеки воздуха,  плюнул   сжатой струей в трубку, и через секунду глупый тапир вбок копытами валился в лианы.  За сотню метров от охотника! Короче, то самое...

 

    Неопределенное количество времени пораженный Рогов сосредоточенно размышлял. Уже не образами, а техническими  идеями.

 

   Пришла Ксюша и без захода на кухню, быстро умывшись, проскользнула к себе. Рогов продолжал размышлять. Иногда внезапная улыбка отмечала удачные результаты  этого процесса.   Когда же за окнами  серые сумерки  сгустились в подобие серой ночи, он знал, что и как делать. Осталось только сделать, то есть, приложить руки. А с прикладыванием  рук проблем у него не было... 

 

    Завтра же и начну!

 

   ***

 

    «Жизнь без друзей - все равно, что поле без цветов» - изрек когда-то  Ларошфуко. А может, и не Фуко (достаточно с него маятника), а наш наблюдательный  Розанов.  Или Васильков, или иной цветастый хрен.  А может,  это сам себе бормотал Рогов, направляясь к Винокурову.

 

    Короче, как ни крути, а в одиночку  затею  не провернуть - необходима  помощь. Отчасти прямая, отчасти косвенная. Хотя это еще вопрос – можно ли считать   помощь друзей посторонней?

 

   Их у Рогова было двое. Настоящих, проверенных более чем тридцатилетним стажем!  Которые с полуслова, с которыми  можно  и вовсе не говорить,  а просто присутствовать рядом и молчать, перебрасываясь взглядами... Которых можно и вовсе  не видеть - достаточно знать, что они есть, и в трудную минуту... Словом, ясно. Вдобавок друзей очень подходящих для дела. Как специально.

 

    Один назывался Винокуровым Витей, второй  Сеней Хиневичем.

 

   Традиционной «троицы» Рогов, Хиневич и Винокуров не составляли – шаблонной совокупности не было, так как Витя и Сеня были людьми   несовместимых между собою   типажей. Дружил Рогов с каждым параллельно, не отдавая предпочтения  никому –  его сердце обоим поровну.    

 

    С Хиневичем он подружился в армии. С Винокуровым, когда учился в Горном институте.

 

   Хронологически вначале был Горный, затем армия. Институт очень недолго - всего  полтора  мимолетных семестра. Армия, как тогда было положено - два бесконечных   года, кажущихся теперь коротким и беспечным периодом  физических испытаний и приключений. Рогов иногда вспоминал, как они с Сеней полезли за яблоками и их... короче, было здорово!

 

   Горный институт, куда Рогов, движимый романтическим зарядом (палатка, гитара у костра, покоренный в поисках минералов Тянь-Шань,  побережье рыбного Байкала), честно поступил – статья особая. Даже не статья, а несколько биографических абзацев, перечитывать которые Рогов не любил. И неприятным усилием воли не перечитывал - что было, то прошло! Каждый по молодости ошибается. И дело не в том, что Рогов разочаровался в палатках, шурфах, минералах и урановой руде. Он бросил Горный из-за... Короче, лучше не ворошить.

 

    Но если поворошить, то обнаружится интереснейший для опытного психолога материал. Да и для неопытного тоже.

 

   Давным-давно, в октябре или ноябре  какого-то там года в столовой института Миша Рогов познакомился с Машей. Довольно высокой,  большеглазой  девочкой. С  отчетливой  грудью и оформившимся тазом. К ним  (тазу и груди) взятые в хвост длинные волосы, длинные ресницы, длинные ногти, милая улыбка, удивительно чистая кожа и еще несколько поразивших Рогова мелких особенностей ее облика. Маша тоже училась на первом курсе, но на другом факультете. Жила она в общежитии, где по субботам и праздникам проводились дискотеки.  На них  (темный зал, ритмичное буханье дисков, изобилие возбужденных потных тел) и происходило необходимое для  «серьезного шага» сближение инстинктов Рогова и Маши. Наперед: последовавший «серьезный шаг» также имел место в общаге.

 

   Маша относилась к половым сношениям очень серьезно – для себя она их отрицала. Тридцать семь лет назад такое частенько бывало. С  влюбленным и жаждущим  ее  Роговым она могла гулять, ходить в кино, иногда в музеи, пить в кафе кофе и есть пирожки в пирожковых. Во время  проводимых мероприятий они целовались. Если позволяли условия, обнимались; если позволяли условия (например, кинозал или теплый подъезд), Рогов осторожно добирался до Машиной груди, но не более... Короче, категорически. Тому были разумные причины – девочке Маше было семнадцать лет, девочка Маша была девушкой.

 

    И вот измученный Миша на одной из дискотек, в совершенно искреннем порыве нашептал Маше на ухо, что хочет на ней жениться! И поэтому  можно. Даже нужно!  А когда она станет совершеннолетней – свадьба. И они  после института поедут на Тянь-Шань, в тундру, куда угодно, потому что «вместе»!

 

    Рогов верил в свои слова. Маша верила Рогову.

 

    ...

 

    И еще раз «...». И еще несколько сладких и страстных для Рогова и Маши  раз того же самого.

 

   Особенностью их любовной, уголовно наказуемой связи  была умелая игра-маскировка – никто, даже становящийся другом Винокуров, не замечал Машиных и Мишиных отношений.  Собственно, они никого и не интересовали. Мама Рогова тоже о Маше пока ничего не знала. Так и не узнала... Короче, был  момент безрассудства. Затем были моменты трусости (обнаружение беременности все еще несовершеннолетней Маши),   паники,  отрезвления. Был разговор и вручение Маше пятидесяти рублей на врача, были Машины звонки ему домой... Короче, много чего было и намечалось. Чтобы  все радикально прекратить, Рогов  отчислился по собственному желанию...

 

   А после армии Рогов стал другим - «возмужавшим» и «повзрослевшим»;  выносливым и крепким;   серьезным и ответственным. И  щепетильно обязательным: обещал – выполнил!  Прежнего студенческого Миши  больше не было. А на нет и суда нет...

 

   Друг Витя Винокуров был подвержен хобби – он коллекционировал солдатиков и книжки о стрелковом и колющем  оружии. Солдатиков накопилось тысячи: оловянные, деревянные, пластмассовые, из неизвестного материала. Всех родов войск,  народов и эпох. То же касалось и литературы: энциклопедии, буклеты, брошюры, монографии,  биографии, журналы и даже раскраски. На стенах гирляндами висели кортики, штыки, катаны, шпаги, тесаки... И особая гордость коллекционера -  бамбуковый стержень  (подлинник) для пронзания  вражеских барабанных перепонок (когда  враги спят).

 

   От этого Витина комнатка напоминала сувенирную лавку  Военно-Исторического музея. По этой причине она запиралась на ключ, когда к   Винокурову  привозили  внука. Когда к Винокурову приезжал Рогов (последний год все реже и реже), проходила обязательная  демонстрация новых членов коллекции, ничем для Михаила Петровича не отличающихся от старых. Стараясь скрыть равнодушие, он  выслушивал  комментарии и понимающе кивал головой.

 

   Но сейчас равнодушие сменилось жгучим интересом. Почти с порога включилась тема:

 

   - Ты знаешь, Витюня, я здесь недавно смотрел один исторический фильм, где штурмовали крепость. Никогда бы не подумал, что можно с такой силой стрелять из арбалета. Простреливает насквозь. Даже через латы. Что это за штука?

 

   - Латы   арбалетными стрелами?!

 

   - Да.

 

   - Чушь! Я еще понимаю, болты без оперения. Вот взгляни...

 

   И Винокуров достал книжку про арбалеты,  баллестры и шнепперы. После они  смотрели пищали и кремневые ружья. Потом пистоли и пистолеты. Затем снова арбалеты: дальность и высота  выстрела, сила натяга и упругость тетивы, вес и длина стрелы, размер и виды наконечника.

 

   Когда Витя ушел на кухню готовить закуску и откупоривать  вино, Рогов вынул привезенный с собою блокнот и стал делать зарисовки.

 

   - Ты это чего, Мишель? – полюбопытствовал  Винокуров, вернувшись.

 

   - Да... Короче, пришла тут идейка - хочу смастерить одну штуку. У нас во дворе  в этом году ворон хреновы тучи. Шумят, стервы, особенно по утрам: усядутся на березы и давай. Надо это картавое отродье чем-то отгонять. Но бесшумно, чтобы случайно не возбудить  соседей.  Я посмотрю  твои книжки на предмет возможной конструкции?

 

   - Да без проблем! Но  позже. А сейчас, пока не появилась моя, идем чаек пить.

 

   После вина, которое Рогов почти не пил, расслабленный Винокуров  предоставлял материал. Разбирались почти два с лишним часа, пересмотрев десятки картинок и схем. Рогов рисовал и записывал нужные ему  цифры.

 

   - Ну все! –  Михаил Петрович  удовлетворенно вздохнул и убрал блокнот.

 

   - Может, еще? – спросил Винокуров, зевая.

 

   - Да я все уже понял, спасибо тебе, друже.

 

  - А я не про это, - Витя подмигнул и пальцем коснулся артерии, – Моей что-то до сих пор нет. И я  звонить не буду! Давай еще по стопарику  «геологической»?

 

   - Н... нет, Витя, не могу. Домой пора.

 

   - Жаль! Когда ты ко мне еще заедешь...

 

   - Теперь уже, наверное, осенью. Сам знаешь: дача, лето, грибы, огурцы...

 

   Прошли в прихожую.

 

   - Ну, как там  Валя? – поинтересовался Винокуров.

 

   - Нормально.

 

   - Все печатает?

 

   - Печатает.

 

   - А Ксюша?

 

   - Ксюша? – у Рогова возникло  острое  желание посвятить  Винокурова в драму, - Да... да тоже, вроде, нормально. Мы с ней мало разговариваем - дистанция поколений.

 

   - Все в Театре?

 

   - Там.  По крайней мере, пока.

 

   - Молодец! Сто лет ей там играть... Ну! – Винокуров протянул ручищу, - передавай своим теткам привет.

 

   - А ты своей.

 

   - Звони.

 

   - И ты.

 

   ...Плыли дни.

 

   Наступил душный облачный июль. Авессаломов вернулся с гастролей. Но это событие утратило актуальность – в Театре закончился  сезон. Под занавес маэстро порадовал своих почитателей «Хованщиной», и спектакли с его участием прекратились.  Об этом Рогов узнал из телевизионных новостей – случайно переключил канал и на тебе: микрофон, знакомая самодовольная рожа, пустой зрительный зал, где давалось интервью:

 

   - А осенью мы порадуем наших зрителей премьерой, - вещал Авессаломов  с экрана, - Впервые за последние сорок лет в нашем Театре будет поставлен замечательный балет Рейнгольда Морицевича Глиэра  «Медный Всадник». Ждем всех второго октября, чтобы вместе насладиться прекрасной музыкой и хореографией...

 

  Музыкантов, в том числе и Ксюшу, отправили в отпуска. И  своевременно - у Ксюши  начался токсикоз.  Дочка, забрав скрипку,  переехала на дачу. К ней через день ездила Рогова,   взявшаяся  помогать в  вынашивании плода.  О будущем ребенке (срок рождения – вроде бы, середина января) Михаил Петрович старался не думать - еще  далеко, тем более, что его мыслительный аппарат был полностью занят разработкой пружинного пускового  механизма. Работа чрезвычайно филигранная, так как ошибка в расчетах и брак в изготовлении деталей грозили крахом всей затеи.

 

   Механизм предполагалось поместить в полую трубку костыля. Идеально было бы воспользоваться такой же палкой, как у той хромоногой старухи, но создаваемая конструкция, как Рогов не исхитрялся, в столь  ограниченные параметры не вписывалась - терялась необходимая упругость пружины,  некуда было помещать предохранитель, затвор и  остальную начинку.  Короче, костыль. Старый добрый костыль. Ни облегченная «канадка» под локоть,  ни подмышечная  пластиковая Германия с особо мягкими  валиками, ни  китайская гламурная фальшивка, а наша дюралевая  классика  с дырками и шплинтами для регулировки  высоты.

 

   Интернет о таких костылях молчал, и Рогову   пришлось объездить половину города, чтобы добыть нужный вариант. Но добыл. И сразу отвез в гараж, в котором  он проводил теперь почти все дни и вечера. Жене было  сказано, что  для перевода  на экономный топливный газ Рогов перебирает двигатель  машины:

 

   - Так что на дачу ты пока без меня, электричкой.

 

   - А долго?

 

   - Не знаю. А что?

 

   - А то, что мне тяжело таскаться с гружеными сумками.

 

   - А ты не таскайся. Или терпи. Я терплю, и ты старайся. Всем сейчас хреново...

 

   Была еще один  важный выезд  – в  Театр. Купить билет на «Медного Всадника», чтобы «вместе насладиться». С билетами повезло: билеты в наличии пока имелись, и Рогову достался такой, какой нужен. Минут двадцать он изучал план зала, прикидывал расстояния и высоты, и в итоге выбрал первый ряд второго яруса балкона. Точная его середина. Место - три тысячи двести пятьдесят рублей. Оно того стоило.

 

   ... Дни продолжали плыть.

 

   После праздника  Военно-Морского флота Рогов нанес визит Сене Хиневичу.

 

   Хиневич был гением гомеопатии.  Вернее, признанно им стал,  начав  со штатного   провизора в обыкновенной аптеке. В микробиологии, биохимии, просто химии, фармакологии, травничестве,  и прочих  дебрях он разбирался так же легко, как Винокуров в своих штыках и кирасах. Виртуоз! Именно Сеня сделал так, что Рогов без всякого напряга бросил курить, дав ему скляночку с зеленоватой жидкостью:

 

   - Только тебе! Эксклюзив на вес золота!  Семь капель на полстакана воды.  Ни больше, ни меньше: семь! На полстакана.  Запомни! Пить по утрам натощак. Через неделю забудешь о табаке.

 

   Так и получилось.

 

   - Могу тебе, Миша, дать еще волшебные горошки от Бухуса, - предложил  Сеня, когда Рогов позвонил с благодарностями, - Курс нудный - девять с половиной недель, но после от одного вида банки с пивом будет реально тошнить.

 

   - Спасибо, дружище, но это перебор. Если еще и не пить, то...

 

   - Понял! И поэтому не настаиваю. В жизни обязательно должно оставаться  место для маленьких радостей. А печень и мозг всегда можно  привести в порядок...

 

   Короче, поездка к Хиневичу  имела колоссальное значение - на его гомеопатию делалась главная ставка.

 

   Сеня жил один. Наслаждаясь (как теперь казалось Рогову, непрерывно) холостяцкой свободой, бездетностью  и  беззаботностью. И повышенным относительно Рогова комфортом. Холостятство и свобода наложили на Сеню  легкий отпечаток  самодурства, поэтому  предстоящий  разговор заключал в себе чрезвычайную сложность - в чем-то ироничный Сеня был излишне проницателен, а чего-то не смог бы понять, как ни объясняй. В чем-то ученый Сеня мог быть  капризен - если согласится, то сделает; а если откажет, то на за какие шиши, как ни упрашивай. А упросить надо.

 

   Когда уселись в кресла, Хиневич прошелся по  Рогову прищуренным профессиональным взглядом  и  спросил:

 

   - Чем могу помочь?  Что-то ты, по-моему, неважно выглядишь.

 

   Волнующийся Михаил Петрович вытер друг дружкой влажные ладони и без предисловий начал:

 

   - Вот скажи мне, Сеня, отчего у мужиков  не стоит?

 

   - Ты это о... – Сеня улыбнулся.

 

   - Да, о нем.

 

   - Ага! – Сеня снова улыбнулся, но сразу улыбку спрятал. - Ну, Миша, причин  десятки! А у тебя что, возникли с этим сложности?

 

   - Я не о себе. Я вообще.

 

   - Вообще? А зачем тебе «вообще»?

 

   - На всякий случай... – Рогов снова вытер ладони.

 

   - Жарко? Ты весь красный.

 

   - Скорее, душно.

 

   - Сейчас!

 

   Сеня встал, включил стоящий между креслами вентилятор и вышел. Через минуту он принес запотевший хрустальный кувшин, в котором плавали куски льда,  лимона и какие-то листья.

 

   - Вот! Настоящий лимонад по древнегреческому рецепту.  Нормализует теплообмен.

 

   - Спасибо. Так что?

 

   - Так вот. Как говорят бабушки: «все от нервов». Основная причина импотенции – слабые мужицкие нервы. Волнуемся мы много. Порой по пустякам, - Сеня вздохнул, - А у тебя как? Хочешь и не можешь? Или просто не можешь без желания?

 

   - Причем здесь я?

 

   - Как? А о ком ты тогда заботишься?

 

   - Я не забочусь, я интересуюсь.

 

   - Ну-ну...

 

   - А возраст? – Рогову представился Авессаломов.

 

    - Возраст на «стоит» не влияет. Если у таких, как ты свистулька в наиглавнейшем  аспекте не работает, значит, извини за прямоту, надоела баба. Это распространенная проблема. В основном  у женатиков с многолетним стажем. Но, могу тебя  успокоить, довольно легко решаемая. А часто?

 

   - Что часто?

 

   - Сбои.

 

   - А еще? – проигнорировал Рогов, - Кроме нервов и надоевшей  бабы?

 

   - Еще травмы. Что, ударился?

 

   - А еще?

 

   - Еще...

 

   Хиневич не ответил – ему позвонили. «У меня консультация!» - отрезал он и отключил мобильный.

 

   - Еще от неправильного применения лекарственных средств, - в глазах Сени засветился огонек, - Чрезмерного применения.

 

   - Ага! Пожалуйста, поясни.

 

   - Как я могу судить,  на это дело могут повлиять  бета-адреноблокаторы и центральные адренометики, скажем, пропанолол... – Хиневич  прищурился, - Да! Еще антигистаминные препараты, вроде дифенгидрамина и клемастина. Но самым сильным, как мне помнится, побочным эффектом обладал циметидин. Но и этого нужно, как минимум,  тонну съесть. Также...

 

   Минут пятнадцать Сеня увлеченно объяснял. Рогов изображал, что понимает.

 

   - Хорошо, а вот сам механизм?

 

   - Чего, эрекции?

 

   -  Всякие там пещеристые тела, приливы крови, простаты, выброс семени... короче, физическая сторона.

 

   Хиневич за  минут за десять объяснил и это.

 

   - Скажи мне прямо, Миша. У тебя, что совсем плохо? – Сеня  не отрываясь,  смотрел на покрасневшего Рогова.

 

   Рогов выдерживал взгляд.  

 

   - И давно?

 

   Михаил Петрович вздохнул и налил лимонаду:

 

   - Эх, Сеня...

 

  - Исправить легче легкого. Не ты первый, не ты, надеюсь, последний. Обычное дело, если с женой прожито более двадцати лет. Усталость рефлекса. Многие обращаются на сторону, некоторые бодрят себя порнографическими  стимуляторами, кто-то...

 

   Рогов поморщился:

 

    - А вот скажи, можно ли вызвать импотенцию искусственно? Через...  «беталокаторы», например?  Выделить их, сконцентрировать  и сделать побочный эффект основным? А?

 

   - Импотенцию?! – Сеня улыбнулся.

 

   Рогов кивнул.

 

   - Вот это, старик, оригинально! – Сеня захохотал и громко хлопнул себя по ляжкам - Зачем такая придурь, Миша? Жена в изнеможении  плачет? Надо же! Но очень оригинально...

 

  - Хочешь прямо?! Как другу?

 

   - Хочу!

 

   - Понимаешь... Здесь с  Ксюшей...

 

    Острое желание поделиться горем сдавило Рогову грудь. Но он, глотнув древнегреческой кислятины,  совладал.

 

   - С Ксюшей возникли сложности. Короче, ходит к ней... – Рогову представился верзила-племянник, успевший к тридцати годам трижды развестись, - ...один конь. По пять раз в неделю. Из Театра.  Балет разучивают, премьера в октябре... Контрабасист. Сам, нахрен, как контрабас - высокий, с брюхом, ширинка трещит. Кто он ей?  Брат, не брат; приятель, не приятель; коллега, не коллега... Репетируют они, видите ли,  дуэтом... Брамса. Запершись. А сам, когда они на кухню выходят кофейком взбодриться, вместо кофе жрет Ксюшу глазами и чуть ли не облизывается.  Без рентгена видно, что с импотенцией у него все нормально...   Короче, Сеня,  боюсь я! Его напористой кобелиной наглости – ведь вижу, что хочет он  ее, и воспользуется первым же удобным случаем. Ты скажешь, что это   глупая мнительность, старомодная фигня, бессознательная  ревнивость... Что Ксюша  взрослая девка и сама способна решать с кем ей... Что... Короче, называй, как хочешь, но я боюсь.  Поэтому прошу – помоги! Как бы умерить ему прыть? Пусть мальчик  о музыке   думает.  Хотя бы на время их репетиций! Сеня! Пять капель в чай во время чая. Или в кофе.  А, профессор? Ты же сам говорил, что от гомеопатии нет никакого вреда. Для профилактики... Составь такую смесь, чтобы  стопроцентно не вставал. А, Сеня? Такую покрепче, чтобы висело в любую погоду.

 

   Сеня задумался. Его румяное  лицо ничего, кроме задумчивости не выражало. Бесшумные лопасти вентилятора гоняли  по гостиной прохладные  воздушные струи.

 

   - Значит, у тебя с этим все в порядке?

 

   - Вроде так, мне не до этого.

 

   - А у того, который с Ксюшей репетирует Брамса, как тебе кажется,  в переизбытке?

 

   - Не кажется, а так и есть!

 

   - И ты, как грамотный  папаша, которого беспокоит поведение дочери с мужиками, решил, как ты говоришь, «для профилактики»  остудить. Во избежание... Без стеснения посягнув на чужую свободу. И в эту тему ты втягиваешь меня.

 

   - Не втягиваю, а обращаюсь за помощью. Сеня!

 

   - Что, «Сеня»? Есть такое понятие, как врачебная этика - все только с согласия пациента, а не за его широкой спиной.

 

   Мысль Рогова забилась в поисках нового подхода:

 

   - А помнишь, как нас в том саду поймали? А потом мы с тобой две недели мыли во всех ротах толчки? Я говно счищаю, а ты ополаскиваешь? Или как зимой тебя чуть не прихватили с курением на посту, а я  взял и уронил бюст маршала Говорова? Сеня!

 

   Сеня  смущенным кашлем прочистил горло. Рогов вытер потные ладони:

 

    - Ты все правильно почувствовал! Проблемы со мной! Но в обратном смысле, понимаешь? Запал я на соседку по дому! – Рогову представилась соседка из двадцатой квартиры, - А она, как я стопроцентно  вижу,  на меня!  Пристала ко мне  с электрикой: счетчик поменять и розетки. Знаю я эти розетки.  Придет днем, когда никого нет, а сама  в халате на голое тело, или в  прозрачном платье в обтяжку. А бабешке едва перевалило за сорок, и без мужика живет. Почти каждый день заходит... Забодала!  Тебе смешно, а мне хоть плачь. Сорвусь я! Завалю когда-нибудь на пол и...

 

   - Вот! Это уже ближе к реальности.  А как у тебя с Валей? Не с соседкой, а с ней? –  Хиневич  выключил вентилятор. 

 

   - С Валей? – Рогов  представил утреннюю жену, -  Да что тебе Валя! С Валей все нормально - регулярно и по праздникам!   И я ее по-прежнему  люблю! И изменять  ей не хочу! Хотя бы из принципа! И потому что обещал.   Но теперь сомневаюсь – больно мучит, и чувствую что, в любую минуту... Короче... Помоги!

 

    - Ну, что я могу тебе сказать, Миша... - Сеня выдержал паузу, в течение которой у Миши на шее образовались капли пота. В глазах гомеопата затеплилось  озорство, -  Задача фармакологически трудная, но... Но, я постараюсь тебе помочь. Тем более, что мне самому стало интересно.

 

   - А когда?

 

   - Сейчас у меня полно заказов, на следующей неделе я улетаю... Думаю, в течение месяца. Потерпишь?

 

  - Потерплю, но лучше быстрее. Как увижу эту стерву из двадцатой квартиры,  так... Сам удивляюсь, откуда во мне... Короче, ты понял.  Чем  скорее, Сеня, тем лучше. 

 

   - Постараюсь.

 

  - И сделай эту штуку покрепче, чтоб сразу отшибло! И лучше навсегда! Нафига оно мне, я не двадцатилетний пацан. Когда не стоит, спокойнее жить.

 

   - А ты  откуда знаешь? –  Хиневич изогнул густые брови.

 

   - Предполагаю. Так сделаешь?

 

   - Для тебя, Миша, постараюсь.

 

   - Спасибо, друг!

 

  - Пока что не за что, а коли не получится? – Сенины глаза  лучились озорством. Глаза Рогова моргнули  мимолетным испугом:

 

  - Нет. У тебя, Хиневич, получится. Это же ты...

 

   И разговор свернул на погоду...

 

***

 

   Кропотливая работа с пусковым механизмом  успешно завершилась к концу августа.  В  результате Рогов имел бесшумно стреляющий костыль, полностью идентичный  костылю не стреляющему – вся начинка (поршень, пружина, затвор, спусковой крючок) находилась внутри дюралевых полостей и их сочленений. Смекалка Рогова позволила соединить несколько функций в фиксирующем костыльную высоту шплинте – он был и самим собой, и прицелом, и блокиратором выстрела. Короче, получилось неплохо.

 

   Комедийный заряд Гайдаевской соли   заменялся   специальной  капсулой. В капсулу  вкладывалось «жало», представляющее собой капиллярную инъекционную иглу, насаженную на  тюбик (осенило в аптеке)  из-под альбуцида. Тюбик должен был наполниться раствором Сениного гомеопатического вещества. «Жало»  снабжалось специальным, наподобие бельевой прищепки  обжимом, обеспечивающим сплющивание пластмассового носителя до полного выделения жидкого заряда.  Пустые  тюбики   Рогов взял у  тещи, ведущей борьбу с хроническим конъюнктивитом.

 

    В середине месяца пространственное положение членов семьи изменилось: Ксюша теперь жила дома, а Рогов перебрался на дачу.

 

   Там он  учился стрелять и попутно переделывал дровяной сарай. Жил  преимущественно  один, так как полноценных посадок, требующих регулярного контроля жены в этом году не было.  Весеннее возделывание земли  (2-3 картофельных куста, незначительные  скопления свеклы и моркови, в теплице одинокое помидорное дерево) произошло без Рогова - в тот период он с женой не разговаривал. А сейчас, вроде как, наладилось. И с женой, и с заметно располневшей Ксюшей.  Вроде как,  все  по старому: отвлеченные диалоги, совместные, если Рогов приезжал в город,  обеды, телевизор, походы в магазин... Но, ни слова о Театре! Ни намека  или вопроса  о Ксюшином положении!  Короче, нет никакого положения,  так и должно быть: беременность без мужа, роды без отца. Короче,  великодушно смирился, проглотил и поехал дальше... Ан  нет!

 

   По утрам, когда обитатели садоводства еще спали, Михаил Петрович, неся под мышкой обмотанный простыней костыль,  уходил  в неинтересную для грибников осиновую рощицу.  Там у него была организована особая полянка, на которой стояло пугало-мишень с отмеченной  камнями  мерой расстояний: 10, 15, 20, 30 и 45 метров. Упражнялся Рогов часа по три, а иногда (если не начинался дождь или не поднимался колеблющий мишень ветер) и дольше. Вместо «жала» он  стрелял эквивалентными  по весу финишными гвоздями. Короткий мягкий щелчок, и невидимый гвоздь устремляется... Вначале ничего  не получалось – гвозди  пролетали мимо тряпок,  исчезая в начинающей желтеть осиновой  листве.  

 

   Тем не менее,  ни одна тренировка не пропала даром -    меткость стала расти,  на   распятом пиджаке и штанах все  чаще повисали стальные гвоздяные блестки. Вскидывающая костыль рука обретала все  большую  выносливость и неподвижность. Попадания в нужную зону (все, что ниже груди) случались все регулярнее. Практически с любой дистанции, даже с 45 метров!

 

   В один из удачных стрелковых дней позвонил Хиневич:

 

   - Приезжай - заказ готов!

 

   Встречались у Сени на работе, в медицинском центре «Тонус». У Сениного кабинета сидела очередь. Поэтому разговор вышел недолгим – лишь несколько  указаний, сколько и чего.

 

   Оказалось, что Хиневич изготовил взаимосвязанную гомеопатическую пару: склянку с жидкостью и коробочку с горошками.

 

   - Ну как, еще не пал? – прищурился Сеня.

 

   - Какой пал? – не понял Рогов.

 

   - С соседкой.

 

  - А... Пока держусь.

 

  - Ну-ну... Вот это, - Сеня сунул Рогову пузырек, - четырнадцать капель три раза в день перед едой. Четырнадцать, на столовую ложку  воды. Можно сырой. Столовая ложка! Четырнадцать капель! Это основной компонент. Чтобы смягчить его действие, параллельно будешь применять вот это.

 

   Сеня сунул Рогову коробочку.

 

  - Семь горошин под язык и медленно рассасывать. Медленно! Перед сном. Жевать и запивать водой противопоказано. Перед сном, семь горошин! Запомнил?

 

   - Запомнил. Четырнадцать и семь. Спасибо, Сеня!

 

   - На здоровье. Потом позвонишь и доложишь результат. А сейчас, извини...

 

   ...Постепенно сбрасывая отсохшую листву, шли дни.  Запахло осенью.

 

    Рогов продолжал совершенствоваться  в стрельбе,  начав попутно отращивать бороду. Седая, прямого волоса  борода  сильно старила – каждый новый  ее   сантиметр  прибавлял Михаилу Петровичу по году.

 

   - Ты почему не бреешься, Миша? – спросила приехавшая на выходные жена.

 

   - Так удобнее жить за городом.

 

   - Но раньше ты брился и на даче.

 

   - Бритва сломалась.

 

   - Что-то я не припомню, чтобы у тебя что-то ломалось. Побрейся, тебе так лучше.

 

   - Что ты от меня хочешь? – Рогов почувствовал забытый  было вкус раздражения на жену.

 

   - Ведь не старик еще. Побрейся, Миша, очень неаккуратно, - не уловила она интонации.

 

   - А чем, - ноги Рогова стали медленно наливаться ртутью, - скажи мне, Валюша, «старик» отличается от «деда»? Не знаешь? А я знаю! «Дедом» в отличие от «старика»  может стать...

 

   - Хорошо, хорошо! Носи, что хочешь: усы, бороду, косу... Только не злись.

 

   - Вот и не зли...

 

   В начале сентября   Рогов (он по-прежнему обитал на даче)  взялся осваивать  костыли как средство для ходьбы.  Сразу после покупки  он попробовал пройтись на них с десяток метров, и пройтись не получилось: в движениях отсутствовали координация  и синхронность. Так не годилось.  

 

   Шагистикой он занимался в доме, расчистив от мелкой мебели веранду и коридор. После нескольких проб была выбрана «больная нога» - правая, оказавшаяся наименее выносливой  к опорной нагрузке. Тем более, что ее лет пять назад Рогов действительно сильно вывихнул, сбегая по эскалатору.  

 

  Ногу, чтобы она  не пыталась отталкиваться,  и не уставала быть согнутой, он  поначалу подвешивал на ременную, вроде стремени петлю. После придумал бинтовые обмотки (подколенную и лодыжечную), которые предотвращали разгибание  суставов  и были совершенно незаметны под брюками. Короче, все до мелочей.

 

    К концу месяца Михаил Петрович добился желаемого: его костыльная походка своей естественностью, легкостью и  некой стремительной грацией  вполне могла  внушать доверие...

 

   Тридцать первого  числа, поздним вечером (не хотелось, чтобы Ксюша видела его бородатым)  он приехал  в город.  Постаревший, похудевший и ставший  ниже ростом - так оценила  его жена.  Но бодрый, внутренне собранный и полный сил - так он себя оценивал  сам.

 

   Весь следующий день Рогов провел вне домашних стен. Частично в парке, частично в гараже. Шагая по дорожкам парка, он определял порядок  своих завтрашних действий. Затворившись в гараже, смазывал и настраивал пружинный механизм стрелялки;  закачивал  в тюбики снадобье и  для гарантии припаивал  (очень пригодился микроскоп)  к ним иголки;   определял оптимальную длину   бинтов   и  степень  сгиба ноги. Или просто сидел, еще и еще раз прокручивая варианты атаки на Авессаломова.

 

   «Жал», предназначенных для маэстро,  было приготовлено два: основное и дублирующее. Дублирующее   в качестве  психологической подстраховки – повторный  выстрел тактически  исключался. Только один единственный - меткий, без осечки, разящий!

 

   Лекарственными горошками Рогов пренебрег, во-первых, не зная, в каком виде  их соединить с жидкостью, во-вторых, оставляя   «основной компонент» без всякого «смягчения».

 

  ...Подполз вечер. Вместе с темнотой, принеся Рогову  утомление, жажду и голод.  Он запер гараж и   подгоняемый сырым  ветром поспешил домой...

 

***

 

   Ночь почти полностью прошла в сумбурной дреме. На рассвете Рогова сморило. Когда он очнулся, было десять утра и никого в квартире – жена на работе, Ксюша, неизвестно где: скрипка лежала дома.

 

   Пользуясь благоприятными условиями, Михаил Петрович полез в кладовку и нашел в ней  зимние ботинки, призванные послужить ортопедической обманкой. Затем он гладил старый, давно не используемый  полосатый костюм и рубашку. Затем пил чай и чтобы успокоиться (волнение охватило Михаила Петровича с момента пробуждения) сидел на балконе.

 

   Насидевшись на балконе, Рогов пошел в гараж, чтобы загрузить в машину заряженные костыли...

 

   Насидевшись в гараже, он вернулся домой.

 

   Шли часы...

 

   В шестнадцать тридцать он позвонил жене,  сообщив, что едет к Винокурову и вернется поздно.

 

   Ровно в семнадцать принял душ.

 

   В семнадцать сорок пять он выпил стакан седативной смеси - смягченные водой столовая ложка валерианки, столовая ложка пустырника, столовая ложка перечной мяты.

 

  В восемнадцать ноль-ноль  каменно-спокойный Рогов покинул жилище: плащ, кепка, в нагрудном кармане пиджака билет на «Медного Всадника», в  руке пакет с зимней обувью...

 

    Часы, дробясь на медленные минуты, подбирались к семи...

 

   Машина была оставлена за три квартала от Театра. В ней произошла легкая  заминка: чтобы стянуть бинтом колено (Рогов, всецело занятый предстоящим, забыл это сделать, когда одевался), требовалось снять брюки. Это  исключалось. Даже до предела сдвинув назад сиденье. Короче, фигня.

 

  С возможной тщательностью замотав голеностоп и не без труда переобувшись,  Михаил Петрович вылез, поднял воротник плаща, надвинул на глаза кепку, вцепился в рукояти и закостылял  на спектакль. Телефон, документы на себя и автомобиль были оставлены в бардачке.

 

   Уже с первых, набирающих размеренность  трехкратных  шагов его сердце   начало отстукивать  секунды. На подходе к Театру сердцу начали вторить виски. Желудок сжимался холодом.

 

   Перед Театром  бурлил народ. За дверью (кто-то, помогая, ее придержал...)  хаос не исчезал, но бурление преображалось в   очереди.  Рамки  зудели.   Охрана  реагировала. Нагнетая нервозность, мощно шумели невидимые кондиционеры. Горячий воздушный поток выветрил из Рогова  седативные остатки перечной мяты и валерьянки. Лоб, ладони, подмышки, спина мгновенно вспотели. Короче, ему стало страшно.

 

   Своего пика страх достиг, когда Михаилу Петровичу стали  уступать дорогу, и он быстрее, чем предполагал, еще не настроившись, оказался перед детекторными воротами. За ними, поджидая, стоял  широкоплечий  парень:  свадебный костюм, в кулачище  рация, на могучей груди дающая право бирка. Внимательные глаза охранника скользили (Рогову казалось, что, оставляя следы, старательно елозили)  по зимним ботинкам,  укороченной ноге, костылям, кепке,  бороде, пряжке плаща...

 

   Оказалось, что Рогов ошибся - это был еще не пик. Пик жути наступил в тот момент, когда Михаил Петрович, задыхаясь,  встал в рамку, коснувшись растопыренными локтями ее боковин, и  она на полную мощь завизжала.  Под ногой разверзлась бездна. Но, превозмогая себя, Рогов устоял и даже смог улыбнуться. Словно извинялся за произведенный звуковой эффект. В желании что-то сказать или спросить, охранник приоткрыл рот... и... И разрешающе махнул рукой – проползай!

 

   ...Через  несколько  мгновений  он  вынимал билет, придерживая предплечьем выскальзывающий костыль. Предплечье дрожало.

 

    Билетерша оторвала «Контроль»:

 

   - Вам удобнее пройти в гардероб направо. А на второй ярус можно подняться на лифте.

 

   В раздевалке для инвалидов Рогов стащил с себя неудобный плащ и принял номерок.  Уже начиная расплываться в улыбке облегчения.

 

   - Вам бинокль не нужен?

 

   - Что?

 

   - Бинокль.

 

   - Нет, благодарю вас, у меня прекрасное зрение. Еще раз благодарю! Прекрасное...

 

   Он ликовал: получилось! Получилось, мать твою! Прошел!

 

   ...Летели минуты.

 

   Прислонив костыли  к  колонне, укрывшись в сени фикусов, довольный Михаил Петрович сидел на скамье, периодически  поправляя  то штанины, то галстук. Перед ним фланировали театралы: вызывающе нарядные, в затасканных джинсах, фотографирующиеся, разговаривающие по телефону. Одиночки, парочки, группы...

 

  Но Рогова это не касалось. Широко улыбаясь, он   парил над  ожидающими зрелища массами. Он... Короче, половина дела сделана. Главная половина!

 

   «Первым звонком» шарахнули в гонг...  Лифт. Зал...

 

   Место оказалось замечательным: абсолютный центр, нужная высота, удобное расстояние – метров двадцать, не дальше. И явный плюс - широкий  опоясывающий балкон барьер, на который к моменту выстрела можно будет положить костыль. Скорее бы!

 

   Шли минуты...

 

Пробило еще два раза.  Зал  наполнился  до отказа.  Засверкали молнии фотовспышек. Слева   присела ничем не примечательная тихая, залитая румянцем  дева; справа, излучая  ядовитые косметические эманации,  бухнулась энергичная дама. В поисках удобного  положения для своей сумке она несколько раз задевала («Извиняюсь!») Рогова и его костыли.    Прибыл и расселся оркестр...

Готовя кульминацию, медленно проходили минуты...

 

   И вот, словно волна прибоя перед штормом, по залу прокатился первый вал рукоплесканий – из кулисных глубин, быстро лавируя между  музыкантами, появился Он! Вызвав взрыв и визг восторга. Уняв  бурю, брошенным ей коротким поклоном, Авессаломов развернулся и резким взмахом рук запустил балетное действие.

 

   Рогов балет не отслеживал – он поедал глазами  посылающую команды   голову  маэстро. Мстительно наслаждаясь своей позицией и общей  ситуацией, до которой, наконец, дожил. Там, на сцене, у подножия глыбы-памятника, в тени лошадиных копыт и простертой медной длани  прыгали, бегали, кружились, заламывали грациозные руки и вытворяли финты неутомимыми ногами...  Все это было лишь движущимся фоном, на котором четко выделялись лысеющий  череп и фрачные плечи главного персонажа представления.  Находящегося от Рогова всего в двадцати метрах; всего в  полусекунде невидимого полета «жала»; всего двух часах постановочного времени, и оно рано или поздно истечет. Короче, еще немного терпения. Вот я до тебя и добрался...

 

   Рогов почти блаженствовал. Сумев передвинуть свое неизбежное волнение на окончание спектакля. Рогов  почти наслаждался минутами приближающейся развязки. «Почти» от того, что полностью  наслаждаться  и блаженствовать мешали помещенные в меховую обувь ноги – их невыносимо пекло. А «больная» дополнительно страдала  от  тугого фиксирующего разгиб бинта.

 

   К тому же  беспокойная соседка справа, толкая Рогова, периодически извлекала из сумки   планшет. И   сделав  серию снимков, снова его убирала, опять же Михаила Петровича задевая. Короче,  баба достала...

    Время продолжало медленно двигаться к цели.

 

    Начался   антракт, проведенный Михаилом Петровичем в зале и длившийся, как ему показалось, не меньше самого действия. И тем не менее, гонг!

 

   Второе отделение: прибытие Авессаломова, ему овации,  музыкальный старт, подъем занавеса. Снова пляски и беготня под музыку. Снова прожигаемые взглядом голова и руководящие «маэстро». Снова отвлекающая внимание соседка и ее планшет. Снова будто усилившийся под музыку дискомфорт вспотевших ног... И снова антракт – всему приходит конец!

 

   И снова Михаил Петрович  с кресла не вставал: ни в туалет, ни попить, хотя от того и другого не отказался бы. Минуты шли...

 

   Гонги, рассаживание по местам, и Авессаломов дает старт третьему,  действию...

 

   Рогову, начавшему внутреннее подготавливаться  к предстоящему покушению,  показалось, что последний акт балета пролетел мгновенно. Может быть,  этому способствовал характер музыки, под которую главный герой  метался в безумии,  а всех остальных поглощало наводнение,  представленное в виде колеблющейся по всей сценической площади серой ткани. Может быть, так бывает, когда... короче, развязка близится.

 

   Вот к  подножию качающего копытами  Петра  выходят трубачи. Поблескивая своими фанфарами,  они дудят  (мелодию Рогов узнал сразу – в его детстве  под нее начинались ленинградские теленовости) патетический финал... Все, занавес! Слава богу! Теперь полное внимание и собранность! Короче...

 

   Вспыхнул общий свет. Зал грянул рукоплесканиями. Одновременно с этим волнующееся сердце Михаила Петровича  снизило ритм и тяжело заработало на малых оборотах.

 

  Неистово аплодирующие ряды партера встали. Выборочно вскочили в ложах. Из разных концов бушующего пространства стало вылетать граничащее с ревом «Браво!».  В расплавленные   ноги Рогова начала вливаться холодная ртуть.  Во рту окончательно пересохло.

 

  На сцену игриво высыпали балеруны. А через несколько секунд, в течение которых у Рогова заломило в висках,   на  сцену  поднялся и сам Валерий Георгиевич Авессаломов. Вызвав   бурю, взрыв и шквал. 

 

   «Маэстро» улыбался. Разведя руки в адресованном публике объятии...

 

   «Маэстро» почтительно и скромно кланялся. Как будто это он сочинил музыку и он же перед публикой плясал...

 

   «Маэстро», словно любимых своих детей, взял за пальчики и подвел к самому краю подмостка исполнителей «Евгения» и этой... Короче, момент истины настал.

 

   Дрожащей, но верной рукой Рогов  придвинул к себе нужный костыль и поместил его между ног. Цепкими   пальцами  выдернул шплинт, надавил на «подплечье», взведя таким нажатием пусковую пружину... И снова вставил шплинт в предохранительное гнездо. Быстро нагнувшись, он приподнял костыль и сдернул с трубки  резиновую подошву-пробку... 

 

   Учащенное, как при беге дыхание  сильно отвлекало – воздуха Рогову не хватало. Как не хватало спокойствия, необходимого для точного прицела. Но уже немного - осталось  уложить костыль на барьер, пользуясь ажиотажем, навести его на Авессаломова и...

 

   Дрожа коленями и локтями,  Михаил Петрович приподнял оружие, занес его над барьером и на всякий случай осмотрелся. И...

 

   И  увидел, что к нему, мешая зрителям его ряда аплодировать и орать «Браво!», пробирается охранник. С правой стороны, со стороны входа на балкон. К нему! Продвигаясь  спиной  раскланивающейся  сцене  вдоль опоясывающего ярус барьера. И охранник тот самый, с рамки – высокий,  широкоплечий и весь стальной. К нему... Короче...

 

   Рогов замер и закрыл глаза. Каким-то образом закрытые глаза перекрыли шумы – все, внутри и снаружи  Михаила Петровича  смолкло...

 

   ...Вновь отчетливо заколебавшись  аплодисментами, когда Рогов  услышал  рядом с собой:

 

   - Я же вас во время антракта предупреждал: съемка во время балета категорически запрещена. А вы опять снимали.

 

   Михаил Петрович открыл глаза. Охранник стоял перед противной бабой. Противная баба, пыталась убрать в сумку планшет:

 

  - Я не снимала! Я только сейчас.

 

   - Я видел. Я все время сидел вон там (парень  указал рукой, где) – и наблюдал, как вы снимали. Прошу вас удалить весь снятый материал.

 

   - Я ничего не снимала, спросите у старика.

 

   - Мы можем проверить...

 

   -  Вы не имеете права ко мне прикасаться...

 

   Пока шел спор с бабой, пока Рогов пытался сообразить, что ему нужно делать, пока вокруг него происходило что-то еще, увешанный букетами «маэстро» кивнул последний раз. И чуть закинув назад блестящую макушку, покинул сцену. Короче, все... Упустил...

 

   Зрители рванули из зала, оркестр рванул из ямы, охранник увел упрямую бабу... Короче, херня...

 

  ...Лифт, фойе, гардероб, улица. Темная, холодная, мертвая, пустая. Не смотря на разбредающуюся толпу. Короче, вот так...

 

   Рогов, неся костыли подмышкой, дохромал до машины. И там ему пришла простая, как все гениальное мысль.

 

   Он снял  ботинки, размотал бинт и немного посушил ноги.  Затем обулся в нормальные  штиблеты и опять был на улице, имея в кармане «дублирующее  жало»

 

      А теперь ждать. Снова ждать. Ждать выхода Авессаломова, сколько бы времени на это не понадобилось.

 

     Несколько раз обойдя Театр, Рогов встал перед цепным ограждением служебной стоянки, расположенной невдалеке от служебного входа. На ней плотным рядком  припарковано несколько недорогих иномарок, по своему виду явно не соответствующих рангу «маэстро».

 

      Проходили минуты...

 

  Пара машин уехала, увезя  людей с футлярами (скрипки и виолончель). Потом уехала еще одна. «С премьерой!» - крикнул кто-то кому-то... Минуты...

 

  Как водится, «совершенно неожиданно» к стоянке подкатил черный  тонированный шикарный «Мерседес». Никто из машины не вылез - она приехала быть наготове и ждать, бесшумно выпуская из-под себя серый  пар.

 

   Рука Рогова залезла в карман, нащупала «жало» и  оголила  иглу, лишив ее колпачка...  Коснувшись ее острого кончика пальцем, Михаил Петрович вдруг ощутил себя на удивление спокойным, хладнокровным и каким-то легким - короче,  устал   доставаться...

 

   Из Театра предупредительно выскочил охранный  человек в костюме, открыл настежь дверь и замер в позе швейцара...

 

   Никого...

 

   Но совсем недолго – окруженный  группой сопровождающих  вышел Он. В распахнутой куртке и обвитый шарфом. Не доходя до машины, процессия приостановилась – началось  прощание Авессаломова  путем протянутых для пожатия рук.

 

   Рогов сплюнул и двинулся к машине. Ничего  кроме дирижера  больше не видя. Стараясь успеть, пока тот не погрузился.  Пытаясь на бегу извлечь  колючку, чтобы собственноручно ее вонзить или метнуть с короткого расстояния.

 

   - Ты куда так несешься, батя? 

 

   Перед Михаилом Петровичем неожиданной помехой предстал невысокий крепыш со вмятым носом и  квадратной челюстью боксера.  Еще Рогов заметил светлую рубашку и галстук.

 

   - Я... вечерняя пробежка... мне   к... автограф...

 

   - Погоди! – жесткая рука отодвинула Рогова в сторону, - Постой пока здесь!

 

    Рогов качнулся, запнулся ногами,  выправился, распрямился и замер, почувствовав, как  в бедро ему что-то впилось...

 

    Не «что-то», а «жало», впрыскивающее в мышцу холодящий ее раствор.  

 

   - Если не хочешь неприятностей, оставайся на месте! – боксер сурово сдвинул  брови, - Понял?

 

   - Понял... – прошептал Рогов.

 

   Коротышка быстро отошел, крутанул по сторонам башкой, открыл дверцу машины, крутанул  и мягко захлопнул ее, после того, как  «маэстро» сел. На переднее сидение уселся сам, и они отбыли... Оставив после себя тающий сгусток выхлопа и свиту, сразу полезшую за сигаретами...

 

***

 

    Рогов  катился по ночному городу,  не озадачивая себя выбором  маршрута. Ехать было, все равно куда. И все равно, сколько.

 

   В его душе царил мрак, под покровом которого, в теле шел химический процесс, дающий в месте укола сильное «холодное» жжение. Ощущение определялось им так.

 

    Улицы, перекрестки, площади, фонари, светофоры... Людишки, деревья, памятники, троллейбус... Мост, пустая маршрутка, проспект и снова площадь... Поворот налево, прямо, поворот направо...

 

   Рогов тонул в тоске. Она давила грудь и вызывала легкую тошноту. Почему?! Почему так получилось? Почему  закончилось таким бредом? Как все было рассчитано!  Филигранно!  И сколько он ждал, сколько часов не спал. И сколько нейронов угробил.   Где, нахрен, справедливость?! Высшая! Любая!

 

   Он  остановился, заехав в тупиковый переулок.  Заглушил двигатель и вылез наружу. Спящие, словно брошенные дома, скрип качающихся на ветру проводов, сверху мутные тела плывущих туч. И во всем тоска и подлость... За что?

 

   Подкатило так, что Михаилу Петровичу  захотелось расцарапать грудь. И завыть по-собачьи... И швырнуть в окно  камень... Камень... А тем за что? Он поставил себя на место «тех»... на место «ее»...

 

   И в этот момент его отпустило – давящий мрак  лопнул внезапным предположением... Ах, вот оно почему! Короче...

 

   Короче, Рогов  почесал окаменевшее бедро,  сел в машину  и помчался домой, стараясь успеть до того, как его вырвет. Пока он несся, тошнота превратилась в  сонливую слабость – сил не хватало даже на зевки. Дома (два часа ночи, брошенные в прихожей пиджак, брюки и галстук) Рогов едва дотащился до кровати.

 

   - Ты что так поздно? – спросила разбуженная его сопящей возней жена.

 

   - Я?

 

   - Миша, ты что, пьян? Ты где шатался? Я звонила Винокурову. И почему не отвечал на мои звонки (Рогов забыл включить телефон), специально? Где ты был?

 

   Михаил Петрович  ответил ей громким храпом...

 

   Позднее утро принесло с собой спокойствие. Тихую внутреннюю ровность, заполнившую  недавнее пространство страстей. Страсти кончились, наступила тишина. Не тормознутая отстраненность аутиста или бесчувствие престарелого  маразматика, а спокойная тишина понимания, что  все пришло в норму или к ней с разной скоростью стремится. Поэтому волноваться не о чем. Ни о  покрасневшей выпуклости ранки, ни о моросящем за окном дожде... Ни об играющей на скрипке Ксюше, запершейся для этого в  своей комнате... И ее беременности, и Авессаломове, и его телохранителе...   И засорившейся, пока он охотился на «маэстро»  раковине,   потерянной кепке, неоплаченном счете за квартиру, лежащем у зеркала.  Короче, все нормально. Не отлично, а «нормально».

 

   В полном  спокойствии Рогов остриг бороду, бесследно выбрив  малейшие на нее намеки. В том же ясном и ровном состоянии отпарил полосатый костюм. Потом спустился к машине за ботинками,  начистил их кремом и  убрал в кладовку. Затем в полном спокойствии он выкинул на помойку костыли, загнал машину в гараж, сходил постричься.

 

   А после, все еще пребывая в невозмутимости, Рогов  встречал у метро жену, купив ей букет розовых  роз, за которые совершенно спокойно отдал почти... короче, неважно. А Ксюше купил яблоки, виноград и ананас. Без всякого негодования.

 

   Вечер и последующая ночь спокойствия  Рогова не поколебали. И последующие день, ночь и вечер.

 

   В дальнейшем  Рогов  абсолютно спокойно  переносил высыпавшую на теле сыпь и вызванный ею садистский  зуд.  А также принял сообщение о том, что у Ксюши родится мальчик, и что она  уходит из Театра...  И что у него  как он и заказывал – «не стоит». Ни периодически, ни по праздникам. И что жену могут сократить...  И что Хиневич уезжает в Германию, насовсем...

 

   А Винокуров бросил пить...  

 

   А у его «шестерки» окончательно прогнило днище, и обещают небывало холодную зиму...

 

   Короче... Короче, Рогов спокоен,  и  у него все нормально. Впрочем, кого это волнет?