Анатолий Ива
Писатель
Настоящий Трю

Настоящий Трю (литературный сериал)

 

“The Man – is a cause of himself sufferings”

Jonathan  Woolf

 

Серия первая.

 

   Шестнадцатого (очень редко не шестнадцатого) числа ежемесячно Плисецкая Мария Михайловна получала пенсию. Ровно столько, чтобы в режиме разумной экономии дожить до следующего шестнадцатого числа. «Разумная экономия» подразумевала базовые закупки в ТК «Народный», не более двух пирожных в неделю, никаких платных консультаций у докторов и умеренный расход электроэнергии в квартире.

   На календаре, висящем на входной (выходной) двери цифра 16 была обведена красным карандашным  квадратиком.  Шестнадцатое число для Марьи Михайловны был радостным днем. Легким и радостным. Легким оттого, что для получения денег не требовалось ничего – только смотреть телевизор и ждать.   Раньше  она изнемогала на почте, напрягая в очереди  свои нервы и тромбофлебит. Теперь же (почти год после того, как соседка  надоумила написать заявление) пенсию приносили на дом.  

   В день получения денег Марья Михайловна награждала себя растворимым кофе и конфетами «Жар Птица», казавшимися  ей  верхом кондитерского искусства. Когда-то (почитай, сорок лет назад)* сей сладкий дефицит привозил из Москвы Иван Сергеевич –  семейный друг, работавший   на «Красной Стреле».

*   замечания в скобках -  необходимые элементы  текста сериала.

   - Ты знаешь, Маша, - спрашивал у молодой Плисецкой бывалый проводник, кладя ей на плечо свою мягкую  ладонь, - что нужно человеку для счастья?

   - Любовь! – краснея, отвечала Марья Михайловна.

   - Любовь, моя дорогая мечтательница (его пальцы сжали розовый шелк блузки), - это следствие, а не причина. Для счастья человеку нужны три равнозначных элемента: глюкоза, движение и крепкий сон. Под «движением» я подразумеваю телесное перемещение в пространстве. Иначе говоря, простор.   Если нет возможности перемещаться телесно, при помощи порции кофе замени ее движением ума.

   Иван Сергеевич любил пофилософствовать и выдать афоризм. «Нет ничего незыблемого», - уверенно говорил он. Или: «Монахи не знают жизни. И именно поэтому так яро с нею борются». Или: «Любая идея рано или поздно извращается. Горе человеку от неверно понятой идеи». Насколько в своих суждениях умный Иван Сергеевич был прав, Плисецкая определить не могла, но насчет глюкозы, движения  и кофе не могла с ним не согласиться.

    Каждый раз, балуя себя бодрящим напитком, она вспоминала те далекие их встречи и вздыхала о невозможности вернуть прошедшее, такое надежное и понятное: метро – пять копеек, хлеб – четырнадцать, пломба и удаление зуба  -  бесплатно.

   Кофе вызывал  у Марь Михалны головные шумы, но от праздничного ритуала она отказываться не собиралась -  вкусно, сладко, ароматно, и ум движется во все стороны. И пока в голове не начинался шум, Плисецкая, посасывая шоколад, отдавалась воспоминаниям или ловкому разгадыванию кроссвордов. 

   - «Средство предохранения от беременности»? 11 букв...

   -  «Воздержание»...

   Семнадцатое или восемнадцатое числа для  Плисецкой также являлись днями приятными. Хотя называть их легкими она бы не стала. Скорее, наоборот: хлопотными и в прямом смысле «тяжелыми». Но приятными. Секрета никакого – получив пенсию,  Марь Михална отправлялась  затариваться фуражом.  В Мекку  пенсионеров и малоимущих слоев - Торговый Комплекс «Народный». Ею закупалась картошка, капуста, сахарный песок,  растительное масло... и так далее по списку. Всё (!) по  сумасшедше низким  ценам, с 8-00 до 02-00 ежедневно.

   Но, ни к 8-00, ни тем более, к закрытию «Народного»  Марь Михална не ездила. Утром в метро не пробиться, поздно вечером страшно. За запасами  она отправлялась днем, в период пассажирского затишья.

   Для поездки за самой дешевой в мире картошкой,  куриной расчлененкой... и так далее по списку  Марь Михална имела специальную тару. Это: клетчатая сумка-тележка и черная, в одно отделение сумища из незнающего сноса дерматина под «крокодилью кожу». Сумища осталась (и неразрывно ассоциировалась) от покойного мужа – с нею, как бы с ним. Рука об руку, голова к голове, как на свадебной фотографии (над кроватью Михалны в овале пожелтевшего паспарту   нежно чокались головами две счастливые особи) ... Тяжело жить одной... Хорошо, но тяжело. Не всегда хорошо, но всегда тяжело. Скучно...

  Также на стене между книжной полкой («Унесенные ветром», «Справочник геодезиста», потрепанные   томики Марининой,  «Уход за грудным ребенком», «Поющие в терновнике») и торшером у  Плисецкой висел «замечательно  художественный» портрет  своей знаменитой однофамилицы - плясуньи Майи. В виде изящно заломившего  руки-крылья Лебедя с белым ободком на голове, вырванного когда-то из «Огонька» и умело взятого под стекло...

 

Серия вторая.

 

   Июнь выдался жарким. «Выдался»...

   Днем - двадцать пять, ночью - двадцать. А в Мадриде (хи-хи) дождь, и не выше  восемнадцати.     Всегда бы так!

  Мгновенно отбушевала во дворах сирень: миллионы розовых, пахнущих духами  звездочек, усыпали  землю и асфальт, спрятав под собою фантики и окурки. Листья на липах  превратились в блюдца, на кленах в зубчатые тарелки.  Тополя окутались паутиной густого пуха. Его снежинки, не желая садиться на землю,  неподвижно висят  в  нагретом воздухе.  Сныть вылезла и забелела там, где никогда не белела и не вылезала. Одуванчики дают уже третье поколение.  Скошенные лужайки по-осеннему желтеют и  чахнут – солнце...

   Солнце! Солнце! Солнце!

  Оно везде, где нет тени. Оно присасывается, лижет, грызет. Оно слепит, толкает в спину, прожигает затылки, прогревает бока и плечи.  Кому нужно, тому Оно лечит (невольная рифма с «плечи») ревматизмы и остеохондрозы. Кому необходимо,  тому чистит кожу. Кто не нуждается в его целительной энергии, того Оно лишает последних сил и  награждает ожогами. А кому-то   повышает давление.  В частности, Марь  Михалне.

   Лето, июнь, тепло... Куда ни пойди, где ни встань, куда ни сядь...

   Белье на балконе сохнет мгновенно.

   Вода закипает в два раза быстрее. Суп  при тех же ингредиентах наваристей и гуще. Но аппетита нет. Есть жажда. И желание раздеться догола.

   Везде и не везде интенсивная торговля  пивом и  водой. Если повезет, холодной. С газом и без, сладкой  и пресной, прозрачной и разноцветной.  Дорогой и не очень. Пить! Пить! И еще раз пить! Но лучше так, чем дрожать под зонтами.

  Но и дождь не помешал бы. Не помешала бы перезагрузка ливнем!   С молниями и грохотом, озоном и свежестью, лужами и пузырями. Потому что, на дорогах пыль, с которой не справиться поливальной технике. От бензиновых испарений глючат светофоры. Остервенелые пешеходы лезут  под колеса. Вскипают радиаторами «девятки» и прочий отечественный отстой, надсадно ревут кондиционеры в иномарках. От  пробки к пробке на полном газу!

    Южный июнь в северной столице...

   Мухи в подъездах, комары в квартирах. И даже осы, с довольным жужжанием ползающие в урнах в поисках сладкого.

   Рио де Жанейро! Стамбул! Каир! Нет, лучше, потому что свое!

   Натертые лучами  купола, посветлевший чугун монументов, проступивший рельеф, барельеф и горельеф дворцовых фасадов. Бородатые атланты и их грудастые жены.

  Яркие пятна клумб,  хрусталь фонтанов, хрустящая смальта парковых аллей. Потоки самостийных гуляк, сгустки целевых экскурсий, кристаллы сувенирных лотков. Голубые  шорты  туристов, белые шляпы туристок. Фотоаппараты, мобильники, планшеты. Уличные кафе, тенты, потные официанты, запах кофе и сигарет (на отрытой площадке  можно).  Чайники, кальяны,  чайки. Утки, катера, фрегаты.

  Нева боится только Ладоги. Заливу не страшен никто - дамба. Тысячи загоральщиков, загоральщиц и просто бездельников! В любое время суток. На Неве, на Ладоге, на Заливе. На прудах, в конце концов. В конце концов, просто на лужайках в парках. Где можно, и где нельзя.  На «пляжах» у Петропавловки и в Озерках негде вступить – тела в несколько слоев.

   Благословенное лето, мощное!

  Открытые настежь  окна,  лоджии с зацветшими  помидорами, капающие на голову кондиционеры.   Счастливые от  тепла бомжи, безмятежно  спящие в кустах. Безмятежные счастливые  дети на  площадках: трусики, панамка и совочек.

   Трусики, панамка и футболка; ноги в шлепках - городской  унисекс  для всех возрастов.

   Жаль, что нельзя голым! Плохо иметь шкуру!

   Дворняги  с высунутыми до земли языками. Прилипшие к подоконникам, омертвевшие от неги коты на просушке меха - жизнь есть сон. Или кино. Или, все равно - ни мяукнуть, ни зевнуть, ни пошевелиться.

   Вечером обманчивая, тяжелая облачность (сейчас ливанет!), ранним-ранним утром  обманчивая прохладная серость восхода (сейчас уж точно ливанет!). Но снова: лучи растворяют тучи, лучи лезут во все щели и нагнетают экваториальное тепло.

   Не нужен нам берег турецкий...

 

Серия третья.

 

   Семнадцатого июня (вторник) в 11-20 утра, покрестившись перед висящей над кухонным столом  иконкой Николая, Марь Михална вышла из дома... Господи, благослови!

   Балконный градусник показывал уже двадцать четыре. Синоптики обещали до двадцати восьми. Местами до тридцати и выше.

   Плисецкая рванула в «Народный». В одной руке у нее тележка, во второй вместительный черный крокодил. На груди наподобие бейджика квадратный  подсумок для самого ценного. Там ключи, пенсионное удостоверение, проездной билет, естественно,  деньги  и  вязаный детской рукой бисерный кошелечек. В кошелечке (давний подарок дочери) «скорая помощь»: пара таблеток но-шпы, нифедипина и рубиновая  икринка нитроглицерина.

   Мобильника  Марь Михална не брала,  так как   пользоваться им не любила, будучи не в состоянии запомнить порядок нажатия нужных кнопок.

Плисецкая отправилась за провиантом... Немного боясь жары и  дороги, неизбежность которой оправдывалась ее необходимостью. Но силы пока были – сумки казались продолжением рук, голова никак не ощущалась, ноги радовались шаганию.

    Траектория ей предстояла далекой: на автобусе до метро «Академическая», затем пересадка  на «Владимирской», после три перегона до «Ладожской», а от нее на трамвае до проспекта Косыгина. В лучшем случае, полтора часа в один конец. И в «Народном», в лучшем случае, столько же. И вдвое медленнее назад. С груженой тележкой и набитой сумкой.

    Но не без радости. Не без нее.

  Для страховки Плисецкая благоразумно запаслась бутылочкой с водой и чистой влажной тряпочкой вытирать с лица пот...

    ...Ей повезло. И с дорогой до Мекки, и с шопингом.

   Автобус с  трамваем, как будто бы ждали, чтоб подкатить в тот самый момент, когда  Марь Михална появлялась на остановках. В метро ей без намеков уступали место. А уже на «Ладожской», на подходе к эскалатору какой-то очень приятный молодой человек даже вежливо посторонился, пропуская Марь Михалну вперед.

   «Народный», подтверждая правильность своего названия,  удивил Плисецкую неожиданными подвижками в сторону покупателей. Смешные цены на отечественную картошку остались прежними - смешными.   Мелкий опт капусты (больше трех кочанов)  предлагался почти забесплатно.  Яйца были как на подбор. Их третья категория, мало чем отличалась от первой: крупные, чистые, без единой трещинки.   Свежие огурцы... И так далее, по списку.

   Натолкавшись, наторговавшись, до капли выпив взятую воду и пропитав гигиеническую  тряпицу солью утертого пота, Михална потащилась назад... Довольная условной выручкой (она получала удовольствие от сравнений-подсчетов). Но, груженая, как и задумывалось,  «по самое».  

   Мужнин бездонный крокодил смог также вместить не входящие  в список  бананы,  полкило черешни и новую семейную мыльницу. Или похожий на мыльницу бокс для бутербродов.  Часть бананов и черешня предназначалась внуку.  Мыльница – неизвестно кому, там будет видно.   Против такой красавицы (розовая, с плотной крышкой) Михална устоять не могла. Еще она не устояла перед мотком бечевки и десятком  цепких бельевых прищепок - все по девять рублей!

   - А  фонарик-брелок не хотите? На ключи? Открывать в темноте. Очень удобно.

   - Я по ночам не хожу.

   - А таблетки от комаров? Без запаха.

   - Нет, спасибо...

   - А...

   Прищепки и бечевка  были   аккуратно уложены   в  мыльницу улыбчивой продавщицей.*

* -  деталь немаловажная, см. ниже.

   Обратный путь Марь Михалны (особенно первая треть дистанции) оказался тернистым.  В этом  помогало побелевшее от накала солнце и  стоячее положение уставшего тела. 

   На трамвайной остановке (ждали уже двадцать минут) скопились   такие же, как Плисецкая пенсионеры.  С авоськами, тележками, пакетами и рюкзаками.  Они толкались и громкими возмущениями по поводу задержки транспорта подливали масла в огонь. С одной бабулькой был капризный мальчик в ярко-зеленой, как бы светящейся  панаме. Цвет нестерпимый. А еще мальчишка  топал ногой,  пищал какой-то штукой  и тягуче ныл:

   - Купи мороженое! Ну, ба! Купи мне еще мороженого! Или фанты! Ну, ба! Ну, купи-и-и-и..

   Кошмар...

 

Серия четвертая.

 

  У сотрудника полиции старшего сержанта Бугрова, прикрепленного к  станции метро «Владимирская»,  болела голова. А вместе с головой и душа.  Душевная боль отвратительно заслоняла физическую.

   Накануне к Коле Бугрову приезжал  старый школьный приятель. Отмечали встречу и покупку Бугровым новой летней резины. Засиделись почти до утра – не хотелось прерывать общение, не хотелось спать, вискаря имелось с избытком. Теперь (семнадцатое июня, вторник) бессонная пьяная  ночь сказалась тяжелейшим похмельным мрачняком и телесным дискомфортом, давящим  самым острым  своим краем Коле в затылок.

   Сержант Бугров стоял у турникетов и занимался двумя вещами: внешне он исполнял обязанности постового, внутренне стегал себя плетью раскаяния. Зачем пил накануне дежурства? И, вообще, зачем пил, если позавчера давал себе торжественный зарок не пить? Слабая, бля, воля? Нет - воля у него нормальная. Ведь бросил же курить два года  назад? Бросил! Как отрезало!  Тогда зачем  это «снова-здорово», разве не знал, что так будет? Знал. Тогда нах?

    Коля Бугров вел борьбу со  спиртным. Как с крепким, так и со слабым. Особенно,  с крепким. Хотя разницы никакой – результат, бля, один... Коля завязывал. Пытался завязать. Надеялся, что завяжет.

   И не потому, что «пить плохо». И не от того, что  молодой Колин организм перестал  должным образом справляться с алкоголем, или этого требовала  жена (жена у него отличная баба). Нет. С печенью и сексуальной функцией у Бугрова, тьфу-тьфу,  было все в порядке – печень расщепляла, функция функционировала.  И вел себя Коля, будучи датым, очень достойно: не ругался, по мелочам не лез в задницу и не говорил обидных слов.  Да и к  примитивным антиалкогольным тезисам   он  относился   с должной толерантностью.  «Пить плохо»... Смех! Когда? Кому? Что именно плохо пить? Пиво, вискарь, шампанское, глинтвейн? Что  «плохого» в стакане сухого вина перед ужином, как это делают  французы? Или, чисто по-русски, в бутылочке холодного темного пива после парной? Или еще более по-русски, пары-тройки рюмок водки на день рожденья? Свой, отца, сынишкин, половины...   Или, на худой хрен, фужера шампанского в новогоднюю ночь? Куранты без одной минуты, президент без шапки на морозе. Елка мигает в  углу, блестит оливье, блестят собственные  маринованные огурчики.  Хлопушки наготове, петарды... Хлобысь! И запенилось, зашипело в хрустале. Что в этом плохого?  Да, бля,  ничего.

   Но смотря, нах, что за человек... В этом, бля, и состоит  вся проблема....  Психологическая проблема.

   Последнее время, без всяких предупреждений алкоголь стал действовать на Бугрова не так, как действовал до этого. До этого все было обыкновенно, все в рамках культурного, бля, цивильного винопития. Выпил чуток,  прочистил нейроны и лег спать. А  наутро забыл. До следующего раза, который будет... когда будет, тогда и будет. И никаких казней и невидимых миру слез. Все как надо.

    А последнее время (где-то с годик) винный градус в отношении Коли  обнаглел, превратившись в  агрессивную и подлую страсть.  Агрессивность заключалась в потере ограничительной меры; подлость - в качелях, на которых бессильного Бугрова  носило. То есть,  насколько  Коле Бугрову  было хорошо и весело, пока он без ограничений квасил,  настолько же ему было погано после. И даже гораздо поганее, если сравнивать причину и следствие. Причем, не взирая на этот несправедливый  перекос,  квасить сержанту хотелось  часто. Наряду с волевым желанием завязать. Такой, бля, парадоксальный конфликт. Тем более в человеке с живым воображением и достаточной материальной свободой: повод всегда с тобой. Что может послужить и служит поводом? Да все, бля! Вечер после дежурства, проколотое колесо, дождь за окном, встреча с приятелем, усталость, избыток сил, приезд и уезд тещи. Или просто озорное настроение - главное, что всё в тему. Но это не без предвкушения жестокого пробуждения. Но оно потом: по будильнику, или ни с того ни с сего посередине ночи, или пока не поднимет отливалка. Потом... А, раз потом, то наплевать  - принимаю огонь на себя и плачу за музыку...

   Плата состояла в том, что во время похмелья мир для Коли становился мрачным, холодным и убогим. И  населяли его  уроды, отморозки, преступники,  потенциальные правонарушители и прочая нечисть.  Жизнь теряла перспективу и становилась бесконечным издевательством. Коле хотелось  укрыться с головой и забить на всё и всех. На жену, сына, службу, машину, делишки («дел»  в такие суровые часы у Бугрова не было)... И там, под одеялом, сжавшись в комок, закрыв глаза, спрятаться от тоски и желания плакать. И пребывать в теплой темноте долго-долго. Вспоминая детство... И отсидевшись в себе, вылезти обратно веселым  и здоровым. И больше никогда, ни капли! Не стоит оно того, раз так давит.  А вместо него -  бассейн. Или тренажерный зал. Или пробежки по утрам: шапочка «Зенит», синий костюмчик и белые, бля, вызывающие  кроссовки. Шик! Или еще что-нибудь активно успокаивающее и укрепляющее нервы. Такая позитивная программа.

  Но медленно проходил черно-белый день, смертная тоска  Бугрова стихала, в душе выравнивалось, и в нее снова просачивалось желание глотнуть и забалдеть. Просто без заморочек расслабиться. Мужик он или нет? После дежурства? Да, на свои неучтенные?! Да, перед выходным?! Да, под помидорки и огурчики?!  Имеет право!

   ...Из-под надвинутого на брови  козырька старший  сержант Бугров с  завистью (им, бля, сейчас хорошо) смотрел на пассажиропоток, отслеживая поворотом  тяжелого черепа обе стороны движения эскалаторов.  Туристы в шляпах и  шортах, полуголые загорелые девки, обычное лишенное примет пестрое быдло, бабы с детьми, щуплое офицерьё  с портфелями. Хорошо, что он не летчик. И не подводник. Нах  это все! И небо, и подводу, и полицию...

   В будке  расплывшимся тестом развалилась Морозова. Хорошо с такой жопищей  сидеть: можно на камнях, можно на битом стекле.   Матусов (тоже контролер)  свеж и бодр. Старый спортивный хрен. Хочешь - стой, хочешь - иди пить кофе, хочешь – чеши языком с Морозовой. А ему просто  стой, у  него сегодня нет подмены –  Пахомов в отгуле. И дежурить еще десять часов. Десять часов медленно умирать, параллельно  изнывая от жажды и желания спать. Но  при этом зорко бдить, потому что  служба, нах, - дело святое!  

  А хорошо бы сейчас для смены впечатлений заехать кому-нибудь в табло!  Так, чтобы оно брызнуло. Или по печени. Но за дело, за нарушение, воздавая справедливое. А потом запереться в дежурке и, закрывшись  с головой, спрятаться  от всей этой сволочи...

 

Серия пятая.

 

   Сидящая за сигнальным пультом Маргарита Морозова и без старшего сержанта Бугрова знала, что  ей срочно нужно худеть. Тем более таким отчаянно жарким летом. Тем более, что два единственных легких платья (полосатое из ситца и бежевое из индийского хлопка) не налезали.  Худеть!

   Но Маргарите не худелось. Вопреки диетам, голодовкам и разумному отказу от мучного и сладкого.

   Начиная с апреля,  Морозова после шести вечера не брала в рот ни  крошки.  Как бы ни хотелось. А уж если припрет, то  чтобы не изводить себя   мыслями о еде, жевала половинку яблочка, кусочек вяленого банана (она читала, что переваривание сухофруктов сжигает лишние калории) или стволик сырой морковки. Не помогало! Скорее наоборот. Каждое утро она с надеждой вставала на весы и каждый раз  с разочарованием задвигала их обратно под кровать - семьдесят девять, плюс-минус триста грамм! С чего?!

    Раз в неделю Морозова ходила в сауну. И снова ноль желаемого итога – жиры не плавились.

   В выходные она отправлялась  в парк, где быстрым, близким к трусце  шагом нарезала круги по аллеям. Ничего!

   Иногда, в порыве спортивного энтузиазма, затянувшись в специальный пояс, Маргарита крутила педали тренажера. Засекала время и целый час наяривала.

   Тренажер ей подарил муж. На сорокалетие. Большущий букет розовых роз и спортивный  станок. Фирменный, финский  с очень удобным сиденьем и высоким рулем, который можно модифицировать в зажим для ног, чтобы качать пресс. Пресс Маргарита не качала – пресса у нее не было. Но розы шикарные!

   - Я люблю тебя всякой, - криво улыбнулся смущенный Морозов, когда грузчики втащили в квартиру коробку с подарком. – Но...

   «Но»...

   Скрипели педали, хрустело седло, из-под пояса бежали ручьи, ноги начинали отваливаться, но вес никуда не девался. Семьдесят девять с копейками!  Хоть ты тресни!  

  Может быть, это от гормонов. Надо к эндокринологу. А заодно и к гинекологу. А это совсем больная мозоль  - гинеколог и то, что он рассматривает. Сложно у них с мужем. Возраст, что ли, сказывается?  Нет особого желания. Раз в месяц, когда его (в смысле, Морозова) уж совсем подопрет. А ей, как бы, ради приличия. А потом стыдно. За свои  ножищи, непонятно раздвинутые или нет; за брюхо, которого хватило бы на троих; за его (Морозова) мальчишеское, по сравнению с ней, тельце, за то, что она своего мужа больше  не возбуждает, а он это пытается скрыть... А ей обидно. Но не то, чтобы сильно. Потому что  там, куда смотрит гинеколог, нет   нужных ощущений: или сухо, или больно, или не пойми чего.  А до климакса еще далеко. Были бы ощущения – она бы своего дистрофика  зажгла и расшевелила, как шевелила раньше, когда была худая и стройная, как Гурченко.  Ну не, как Гурченко, а... А при такой массе особо не пошевелишься...

    Ладно, хватит о плохом. Вот если она похудеет - а она обязательно похудеет, чего бы это ей ни стоило - то будет похожа на смачную Ларису Гузееву. И платье индийское наденет. А к нему  розовые клипсы. И можно сиреневый платок на шею. А вот если (Морозова вдруг посмотрела на контролера Матусова) наш Валера отрастит усы, то будет вылитым Никитой Михалковым. Интересно, сколько Михалков весит?

 

Серия шестая.

 

  Валерий Матусов  проживал свой последний день, прощаясь  с потерявшей всякий смысл жизнью...

   Ему стоило неимоверных усилий  стоять и делать вид, что он обыкновенен и сосредоточен на несложности исполняемых  обязанностей.  Но Матусов не замечал ничего. Ни поглядывающую на него Морозову, ни сердитого Бугрова, ни просачивающихся через турникеты людей. Перед его  погасшими  почти до полной слепоты глазами стояла ночная сцена с женой, после которой  существование рухнуло.

  Еще вчера жизненный каркас держался. Скрипел, но держался, потому что была цель, чередование целей: копить и оплачивать учебу;  после копить на свадьбу (не роскошную, но на уровне), после копить и помогать «молодым»; после ждать внуков, чтобы  сделать из них чемпионов...   Сегодня всё стало бесцельным.

    Вчера... только вчера – невыносимо! Вчера Матусов в качестве сюрприза жене решил убраться в доме – мусор, полы, пыль.  Она пришла, а все сияет полировкой: шкаф, секретер, трюмо... И сервант, на котором стоят его былые награды  - двадцатипятилетней  свежести призы  с фигурками конькобежцев на крышках...  Громокипящие кубки оваций и славы, увековеченные моменты триумфа...  

   Потом на ностальгической волне он решил посмотреть  лежащие в письменном столе спортивные грамоты...

     Лучше бы Матусов не тешил свое самолюбие, потому что под папкой с грамотами и коробочкой с медалями он обнаружил коробку.  Старую  жестяную коробку из-под печенья, крест на крест стянутую резинками. Совершенно ему незнакомую, «чужую». А в ней... Это невыносимо...

   В коробке лежали письма, адресованные его тогда еще не жене (Старая лживая дрянь! Бесстыжая и подлая!), а просто Лере. «Недотроге» Лере. Тогда еще красивой и поэтому невероятно самоуверенной. Почти недоступной и неожиданно снисходительной... Вдруг благоволившей из всей их спортивной компании выделить и выбрать  его. Почему спортивной? Просто компании.

   Писал некто «Игорь». О себе, своих чувствах, о «них». Если разложить по датам (подлец обозначал  дни и месяцы без указания  года), то в хронологии постепенного удаления и неизбежного расставания, вызванного отъездом гада  в Польшу. Почему «гада»? Потому что, «гада»! Как еще? Из своих прежних  знакомых и знакомых знакомых  (память изнемогала от напряжения) Матусов не знал никого, кто уехал  в Пловдив.   Тем хуже...

    «До сих пор схожу с ума от твоей загорелой спины...»

   «...ты помнишь нашу последнюю ночь, когда от изнеможения ты уснула в кресле, и недопитый стакан с водой выпал из твоих рук и громко упал на пол?»

   «Как бы я хотел, чтобы у нас родился ребенок! Когда я вернусь, ему будет годика три. И ты скажешь ему – папа вернулся! Я хотел бы девочку. И чтобы ее звали Наденька. Надежда...»

   Вот так... И теперь все до боли ясно. И почему они их Надьку назвали Надькой, а не Ольгой, как хотел того Матусов. И почему она родилась на месяц раньше, если отсчитывать от свадьбы - по легенде «недоношенной», но, как вчера выяснилось, очень даже доношенной. И отчего  Надька так на него не похожа. Не переняв от него ничего. Ни черточки. Теперь ясно...  А он любил, воспитывал, переживал и сейчас переживает. А оно вот так, кукушкой...

    «...чтобы ее звали Наденькой...»

   Спасибо... Восемь писем. На трех листах каждое. Писатель! А в одном из конвертов фотография темноволосого, темнобрового  длинноносого лейтенанта. А он, Матусов, блондин. И жена не цыганка. А его (его ли?) любимая доченька... Как две капли. И носом, и каштановыми волосами.

   Когда с работы вернулась жена, Матусов устроил допрос, периодически  сдерживая себя, чтобы ее не задушить. И добился признания, дополнительно узнав о затеянной денежной авантюре с Игорьком. Вернулся  настоящий папаша! Наконец-то! Но не через три годика, как обещал, а месяц назад, подонок. Уже в отставных генералах. Для этого-то  и была извлечена секретная коробка с письмами, да случайно забыта не там, где нужно. Так оно всегда и бывает – забыл, где не нужно... Но ничего, будет тебе  денежная компенсация! Всё будет...

    Матусов прощался с жизнью и представлял, как вечером он вернется в ставшую чужой квартиру (а он еще  намывал!). Как по ней пройдется, ища в потолке самый крепкий крюк. Как с такого крюка сорвет люстру и вместо ламп повесит на ремне себя...

    И его не будет...

    И не надо...

  Она приходит, как побитая за дело собака, тихо и осторожно, а его  тело висит, отдыхая от судорог...  На серванте будут пылиться его кубки,  Нева будет  течь мимо Петропавловки, в Петродворце бить в синее небо фонтаны.   И  здесь, где нет неба, всё останется без изменений: бегемот (Морозова) будет жевать в перерывах бутерброды,  лоботрясы   Бугров  и Пахомов  выбегать на перекуры, а спешащие жить  человечки  бросать  в щели жетоны.  А он навсегда исчезнет... Всего через несколько часов. И не жалко...

 

Серия седьмая.

 

   Дежурная по станции (нижний вестибюль) Марина Золотарева стояла на перроне в сторону «Проспекта Ветеранов» и  который раз  мысленно себя ощупывала. С особой тщательностью  пах.

   Ощущение намекало, что произошло то, чего она так боялась и от чего так старательно оберегалась. Марина стояла на грани того, чтобы окончательно признаться себе в задержке (две недели), перешедшей по всем признакам  в беременность. Как некстати и как не ко времени! А разве можно забеременеть ко времени и «к стати»?

   Золотарева знала, когда она могла залететь. Это могло произойти после  ночевки у Олега: его жена  внезапно уехала навещать внезапно заболевшую тещу. И он неожиданно ей позвонил и пригласил к себе. И она только что принявшая душ, с еще сырой головой, почти не накрашенная полетела... Мотыльком на свечу.

    - Ну, не держать же мне дома презервативы? – спросил Олег, перестилая   простынь на тахте   – Смешно! А экспромт – он  и есть экспромт: ничего заранее не готовишь, не просчитываешь и не выкраиваешь. Оп! И  срослось. Еще днем я не знал, что останусь один. Пользуемся случаем, девочка. Домашние условия – не отель с продавленными кроватями.

    Кто спорит? Но чьи условия?

   Как любовник Олег (рост 187, здоровье, сила, нежность, умение) был прекрасен. Как перспектива – никакой: «любящий отец», «ответственный муж», «хозяин»... Или в хозяйстве.

   А  если бы и свободный, то тоже вариант не супер – квартира небольшая, занимаемая должность  на стадии становления: то платят, то не платят. Всегда чего-то не хватает.

   Мужчины созданы для удовольствия, включающего полное материальное обеспечение с запасом на любую прихоть. Если это наблюдается, то против сознательного осеменения возражений быть не может. Чем крепче узы, тем надежнее управление. Идеально - три в одном: богатый, молодой, умный. Или  без особого интеллекта, но не жадный и активный. И целеустремленный в нужном направлении... Олег молодой. И, по крайней мере, не дурак. Но до идеала  не добирает. С ним замечательно «встречаться». Довстречалась... И что теперь? Укол? И сколько он может стоить? Сколько бы ни стоил. А если оставить? «Мамочка, папочка, я скоро сама буду мамой! Ура! Так получилось. Но втроем мы осилим, мы поднимем и воспитаем. Вместе...». И начнется: коляски, присыпки, садики и ясельки. Зубки, сопли, погремушки, бессонные ночи. А потом школа. Утром туда, днем оттуда. И так каждый день. А после школы... В зависимости от пола. А на тебе точка. Ты обеспечиваешь и наблюдаешь. Тебя нет. Есть оно, которое уже начало формироваться. «Мама, а где мой папа?» - «А у тебя нет папы, он папа других девочек. Зато у тебя есть бабушка, дедушка и я! И наша с тобой комната. Правда, маленькая, но очень уютная...»

   Поэтому звонить Олегу. И объяснять, и просить денег.  А если не даст? Даст, куда денется. Вопрос, когда? Через неделю? Две? Сегодня? Сегодня точно нет, потому что он в командировке.  А время идет... Тогда на свои, а потом он отдаст. Тот же вопрос, когда? В любом случае, отпуск на море зависает. Море... Шум прибоя, запах свободы, шоколадный загар.  Вечером бары, танцы и мужчины. Нет! Обойдемся пока без мужчин. Мужчина – это когда твой. Когда не твой – это мужик... Надо срочно купить тест и позвонить Олегу... И пора с мужиком  завязывать: женатые мужики – пустая трата времени...

    Марина вынула зеркальце и с его помощью смахнула шелушинку с носа и поправила пилотку.

   Чем хорошо работать в метро? Во-первых, делать ничего не надо, а во-вторых, со знакомствами нет проблем. Так и лезут. Но с другой стороны,  лезут только те, кто ездят на метро - студентики, спортсмены, «менеджеры». «Менеджер»... Отвратительное слово...  В этом отношении заправка лучше – никаких тебе менеджеров.  Но туда не устроишься.

   Марина еще раз  на себя взглянула. Нет! Она достойна лучшей судьбы. И она это докажет! А с Олегом  завязывать!

 

Серия восьмая.

 

 

   Когда Марь Михална добралась до метро, ей стало понятно, что она совершила ошибку. С «Народным». С опрометчивой в него поездкой - в такую жару нужно сидеть дома  и лежать в прохладной ванне.

   Внизу, когда Плисецкая оказалась  в вагоне, ей поплохело. От тяжелых сумок, от расплавившего ее солнца, от разъедающего глаза пота, жажды и духоты. Душно не было, но Марь Михалне казалось, что душно. Свободное место, на которое она нацелилась, перед самым носом умудрился занять скрюченный старик с рюкзаком.  Она уже сталкивалась с его неприятной  физиономией на рынке*. И в трамвае он чуть не поцарапал ее пряжкой своего вещмешка. Сейчас усевшийся  нахальный старикан казался Марь Михалне воплощением  Зла. Такая оценка также усиливала болезненное состояние.

* - Марь Михална  имела отличную память на лица и цены.  В остальном способность помнить грешила – если не запишет на бумаге, обязательно  упустит. Например,  минуту назад держала в руках очки, потом положила, а вот  куда?

   Плисецкая осталась стоять. И пока она ехала до станции Достоевская (субъективно поезд еле полз и раскачивался, как пьяный), ей становилось всё хуже и хуже. Требовалось принять таблетку. Лучше нифедипин. Разжевать и на сухую проглотить. Надо было брать с собой больше воды.

    Кое-как  она  взяла переход на «Владимирскую», на последнем дыхании вползла на платформу и увидела  скамью (до этого она не видела ничего, кроме расплывающихся вокруг глаз зеленых кругов)... Секунду подумав, она дотащилась до скамьи и бессильно на  нее плюхнулась, раскинув измученные  руки и ноги, благо все сидевшие укатили на отошедшем поезде.  Всё!  Передохнуть! И срочно нифедипин!

    В глазах у несчастной Марь Михалны установилась синяя темнота. В висках бешено пульсировал кровоток. Грудь вздымали  нехватка воздуха и бьющееся о ребра   сердце. Почти невесомый подсумок с таблетками, пенсионным и проездным тянул вниз  и теперь казался Плисецкой хомутом. Пальцы на руках онемели. Горящие стопы вместе с тугими капроновыми  следками прилипли к босоножкам. Ремешки босоножек    впились  в отекшие лодыжки. Срочно нифедипин, срочно!

   Марь Михална (непроницаемая темень в глазах металлическим звоном начала отдавать в уши) наощупь определила и отковыряла нужную таблетку. Скорей!

   Привалившись к холодному мрамору  стены, она сомкнула незрячие  вежды и медленно захрустела медикаментом.

    Кто-то сел рядом...

    Пришел и ушел поезд...

    Замечательно подуло из тоннеля...

    Кто-то еще сел на скамью. Двое, смеются...

   Уехали...

   И снова кто-то сел, коснувшись ее локтя...

   И снова поезд, шарканье ног,  голоса, гул отъезжающих вагонов  и освежающий  сквозняк...

 

Серия девятая.

 

  Агаев Махир Нахмет Аглы попал в сложную ситуацию. Дело касалось  семейного бизнеса. Нелегальной его стороны. В эту область лучше не вдаваться и ее не освящать.

   Легально Махир торговал сигаретами, алкоголем (строго с 11 до 22-00), лимонадами и жвачкой, арендуя секцию в  низкорослом павильоне возле конечной остановки автобуса 128 маршрута.

  На Аглы повесили долг за брата, обеспечивавшего подпольную тему у себя на родине в благословенном Азербайджане. «Обеспечивавшего», поскольку  совершившему ошибку Гияму (брат Махира) воткнули под сосок ханджар. И то же обещали сотворить с Агаевым, если он не рассчитается с компаньонами.

   Для расчета установили срок. Для усиления серьезности условия Махиру прислали на мобильник последнюю фотку Гияма: лужа крови,  в груди восклицательным знаком кинжальная рукоять.  Дата встречи – семнадцатое июня. Время – 16-00. Место – подвальчик «Восточная кухня», что на углу Ленинского  и Трамвайного проспектов.

   Об отсрочке речь идти не могла. Это было справедливо. Единственное, что позволялось Махиру – адекватный сумме бартер. По среднерыночной стоимости. С должным качеством товара. Это тоже было справедливо.

  Свободных денег, тем более в обозначенном компаньонами  размере,  у Агаева не было. Но были люди, готовые (почему, секрет) ему помочь. Хорошим, качественным товаром  под «разумный процент» и без залога.

   При подсчете оказалось, что процент равнялся долгу, но выбора  у Махира не было – он обеспечивал себя надежным запасом времени. А там, как благоволит Аллах.  

   Сложность   ситуации  усугублялась  тем, что обе встречи (добрые люди с партией хорошего товара и ждущие долг принципиальные компаньоны) выпадали на одно число, с разницей приблизительно в час. Это бы ничего: за час можно оказаться в любой точке города - машина у Махира бойкая. Но оказалось, что за двадцать минут езды он смог проехать на своей бойкой машине (трехлетний Хендай) всего два квартала.  Обводный, по которому  двигался Агаев, был уже безнадежно забит. А в «Восточной кухне» ждать не будут. Когда Махир туда позвонил, ему сухо сказали, что после 16-00 включается почасовой счетчик.

   И тогда он придумал! И в этом ему помог взятый на комиссию груз, по виду  не отличимый от обычной пшеничной муки высшего сорта. Мука, действительно, была высший сорт. Это Агаев опробовал на себе, угостившись из вежливости легкой, чисто символической  понюшкой.   Взяла она мгновенно и мгновенно расширила горизонт, побочно оснастив восприятие яркими новыми  тонами.  Но все это очень мягко и ласково. Отличный порошок!

    Агаев внезапно решил не везти в «Восточную кухню» весь долг,  а ограничиться одним пакетом (100 грамм). Это и гарантия, что не тронут и подтверждение  его кредитоспособности. Это так красиво и просто! Замечательный порошок, чудесный кайф! Тем более, если не толкаться в пробке, а оставить машину  и поехать на метро. И тогда ровно в 16-00 он будет на стрелке. Гениально!  Правда, с метро он знаком плохо – если у человека  Хендай, зачем человеку  метро? – но там есть схемы. А схемы Махир составлять умеет. Итак, напрямую метром! Волшебно!

    Увидев свободное место вдоль тротуара, Агаев приткнулся.

   Две минуты у него  ушло на то, чтобы извлечь стограммовую порцию (новый пылесос в коробке на заднем сиденье), минута на перекур, пять минут на приведение себя в порядок (табак заметно догнал) и десять минут на ходьбу до ближайшей станции. Ближайшей метростанцией (Агаеву  показали) оказался «Лиговский проспект».

   Пренебрегая  объявшим Северную столицу африканским теплом, Махир носил траур по брату. Черный костюм, синяя рубашка, коричневый галстук, туфли из мышиной замши. На запястье абрикосовые четки. Все предельно скромно, но строго. Но, все же, жарковато. Даже рожденному в субтропиках Агаеву. Поэтому, когда бесстрашный траурный Махир с порошком на кармане спустился вниз, его вторично вставило. И вставило  неслабо:  широкий горизонт раздвинулся еще шире,  яркие  краски засияли еще ярче.

    Поэтому ничего удивительного в том, что Агаев заблудился в метро, не было. Хорошо, что он это все-таки понял. А когда понял, сумел по картинке в вагоне определить, куда на самом деле нужно ехать.

   На «Владимирской», перед тем, как направиться в нужную сторону, Махир присел на скамью, чтобы сделать звонок в «Восточную кухню» и сказать им: «Пробки, но уже подъезжаю».

  Номер оказался занят. Махир пропустил поезд и позвонил еще. Занят! Это  Агаева вначале насмешило, а потом взбесило. Тем более, горизонт начал сужаться, и краски блекнуть. Тем более, что рядом  с ним на скамье развалилась вонючая старуха с сумками, заняв  значительно больше места, чем полагается занимать женщине. Тем более, такой. Тем более, что ее черная сумка мешает людям нормально сидеть.

   В досаде на все вместе взятое, Махир  движением замшевой ноги задвинул старухину  сумку под скамью (тяжелая, как ящик с  пивом!), встал,  поправил  галстук и быстрым шагом пошел  на противоположную платформу станции...

   ...Минут через пять Марь Михална смогла открыть глаза.

    Стена, кафель...

   Нифедипин помогал.    И пока его действие не прекратилось, она рванула к себе.  Вон из метро! На  воздух! Скорее домой!  Там душ, жидкость, туалет и кровать. Там телефон и скорая. Домой, домой, как можно быстрее!

 

Серия десятая.

 

   - Извините, - обратился к  Марине Золотаревой плюгавый гражданин в очках, когда  она снова появилась  в нижнем вестибюле. 

   Марина поднималась в туалет, звонила Олегу (деньги на процедуру дать обещал)  и  заглядывала к начальнику станции написать заявление на отпуск. С этим не получилось - начальник собирался в Управление.

    Отсутствовала Марина минут пятнадцать-двадцать, не более.

   - Я вас слушаю, - она дежурно улыбнулась невзрачному гражданину.

  - Меня беспокоит предмет. Судя по всему, специально подброшенный. Но может быть, и случайно оставленный. Сумка. Хозяйственная. Размером, извините, с кабана. Она там.

   - Где?! –  улыбка на красивом Маринином лице  мгновенно затвердела и отвалилась.

   - Вон там... – невзрачный очкарик  вывел Марину на  платформу в сторону  «Девяткино» и кивнул на  скамью -  там, под сиденьем.

   Сейчас скамья (прихотью архитектора, единственная на всю протяженность перрона)  была закрыта для обзора набирающимся пассажиропотоком.  Кто-то стоял, кто-то ходил, кто-то подходил. На скамье, вроде, кто-то сидел.

   -  Представляете, я  чуть не коснулся этой сумки ногой. Но, по-моему, не задел. Хотел достать из брюк носовой платок, подогнул ногу и даже испугался от неожиданности. Она у самой... как лучше сказать... ножки. Глубоко задвинута... Черная. Как будто, специально спрятали. Потому что, если человек случайно забыл, то зачем так неудобно ставить  свою вещь? И потом, как можно забыть такую большую сумку? Согласны?  Пойдемте, посмотрим...  Нас же в вагонах специально просят о забытых и оставленных предметах сообщать сотрудникам метрополитена. То есть - вам, правильно?

   - Правильно, -   голос Марины утратил бодрость.   – Все правильно. Спасибо.

   - Да не за что, девушка. А знаете, во Вьетнаме... впрочем, вы не можете помнить,  американцы разбрасывали шариковые бомбы в виде фруктов. Ананасов, манго... Пока не трогаешь, они не взрываются. Но стоит... Одно легкое прикосновение...

   Прибыл поезд. Его шум и возникшее движение прервали сообщение о шариковых бомбах.

   Забрав всех с перрона, поезд укатил.

   Они подошли к  похожей на высокое  надгробье (также прихоть архитектора) мраморной  скамье.

  Под нею в теневой нише  стояла сумка. Черная, большая, кожаная, спортивно-хозяйственного назначения.

   - Вот... С виду самая обыкновенная, даже старомодная. И так глубоко, как будто под сиденьем ничего нет, потому что, черная. Я сам ее случайно заметил, и то, когда  едва не чиркнул по ней   сандалией, -  дяденька   кивнул  на свою правую ногу.

   Потом он поправил очки и кивнул  на появляющихся на платформе людей:

   – Без перерыва. Перпетуум-мобиле... Одни приехали, другие уезжают. Круговорот  жизни. А кто-то, между тем,  оставляет черные сумки.

  Марина тоже посмотрела, как вдоль ограничительной линии начала выстраивается шеренга. Не такая плотная, как в часы пик, но  достаточно многочисленная. На станционном таймере зеленели цифры: 15 - 48 - 08...09...10...11...

   Еще час, и будут толпы. Будет гуща.

  - Так я поеду? – гражданин  осторожно улыбнулся. – Пятый поезд пропускаю. Поразила меня эта сумка.  Лет десять назад только усмехнулся бы чьей-то рассеянности, а теперь разное в голову лезет. Исчезла легкость отношения. Что-то в этой сумке нехорошее таится, мне чувствуется. По энергетике, имею в виду. Веет от нее  тревогой, вам не кажется?

   Марина неопределенно улыбнулась.

   - Поеду... Да?

   -  Конечно, езжайте...  Кстати! На всякий случай, ваше имя-отчество и координаты?

   - Пожалуйста! Шапкин Илья Евгеньевич. Работник культуры. Мой телефон, если понадобится: плюс семь, девятьсот одиннадцать, девятьсот восемьдесят восемь, тридцать, шестьдесят два. Запишите. Могу домашний.

    - Спасибо, этих данных вполне достаточно.

   Дрожащими пальцами (сильное волнение накрыло вдруг Марину, как ястреб пичугу) Золотарева вынула из кителя фирменный блокнотик с серебряным карандашиком и записала номер Шапкина:

   - Еще раз спасибо, Евгений Ильич. Если понадобится, мы вам позвоним. Но надеюсь,  это не понадобится.

   - Будем надеяться.  Эх, проклятый терроризм... – вздохнул Шапкин, - мерещится буквально везде. Приучили... А вы очень милая девушка...

  Он добавил еще несколько слов, но Марина их не расслышала – сипя колесами, прибыл очередной поезд. Шапкин махнул Золотаревой рукой и, пропустив вперед мальчика и его маму, шагнул  в вагон. За ним впрыгнули два смеющихся парня. На футболке у одного (это  Мариной заметилось сразу, но не сразу перевелось)  на спине  было написано «Fuck off». Жирно, черным по красному.

 

Серия одиннадцатая.

 

  От «Владимирской»  до  родной «Академической» Плисецкая продолжала пребывать  в расслаблении. Но в расслаблении уже приятном, лишенном страха, нервного напряжения и угрожающих жизни факторов.  Силой нифедипина приступ дурноты миновал...

   Она сидела (села сразу) очень удобно - у самых дверей, прижавшись плечом к хромированному прохладному  изгибу поручей. Тележка стояла рядом, прислоненная  к боковой стенке сиденья:  чуть толкни – и  она уже не в вагоне, и спрыгнет сама.  

   Внутри у Марь Михалны все  улеглось: сердце перестало бешено стучать, виски  отпустило, сухость во рту смылась вновь появившейся слюной. Из открытой фрамуги на Плисецкую набегала холодная струя скорости. От нее  в отдыхающее от перенапряжения тело проникала приятная  нега.

   Но... ещё не доехав остановку до конца и  уже мысленно начав готовиться к выходу и предстоящему подъему, Марь Михална вздрогнула. В ее расслабленную  спину впились буравчики  озноба...

   Сумка!

   Любимая мужнина сумка!

   Господи... как же это?!

  А в ней капуста, бананы, черешня, свекла, красивая мыльница, пачка фасоли и пакет с сухофруктами! Забыла,  раззява! Где?!

   Или  украли?! А деньги?!

   Обезумевшая  от адреналина Марь Михална, проверяя очевидность,  хлопнула себя по грудям – подсумок на месте! Закрытый и   имеющий в себе ключи и документы... Слава Богу, здесь!  Но сумка?!

  Она вспомнила, как рухнула на скамейку... как, борясь со смертью, занялась собой...  как, позабыв обо всем на свете,  устремилась домой. Боясь, только одного -  не доедет.

   Что теперь делать, Господи?! Там черешня! Что же делать?! Неужели назад?

   Вопрос разрешен не был  – Марь Михална подкатила к родной «Академической».

  Вытолкав телегу и выйдя  из вагона, Михална ощутила  предательскую ватность ног. И это послужило ответом  – возвращаться за сумкой она не станет. Потому что не сможет, даже если бы захотела:   в груди снова начало стучать, а в голове опять принялись шумно вертеться винты.

   Плисецкая  представила  качающийся вагон, себя с неподъемной тележкой, расспросы, поиски, объяснения, доказательства... А потом, если сумка найдется, с удвоенной тяжестью назад – сюда, где сейчас стоишь.

   Нет! Тем более, что за это время её сумку мог кто-нибудь унести, люди сейчас такие, теперь ищи свищи. Нет! Может быть, завтра?  Может быть... Налегке. Да и о чем жалеть? О капусте и фасоли? Нет! Здоровье и жизнь дороже: хватит мотаться, скорее прийти лечь и лежать. А потом под душ... А тебе, дура жадная, так и надо -сэкономила...

 

 Серия двенадцатая.

 

   В 15 – 52 весь  рабочий персонал  станции «Владимирская» пришел в возбуждение.  Начиная со старшего контролера Морозовой (включая электрика Сахарова, торгующих жетонами Песковой,Зайцевой и Гринберг),  заканчивая дежурной по эскалатору флегматичной  Юдиной.

  По мере распространения новости, предполагаемая угроза стала восприниматься всеми, как реальная. На последнем звене цепочки полученная от Золотаревой информация формулировалась утверждением: «Террористы подложили бомбу!». «Под скамейку!».

   От этого многим  стало страшно и одновременно любопытно.

   По тревожному сигналу Золотаревой  к ней   на платформу срочно  спустились старший сержант Бугров, контролер Матусов,   и  уборщица  Фатима Хакимова.

  После того, как каждый (Матусов, Бугров и Хакимова) прошелся мимо скамьи, составилось короткое совещание. Повестка: как не теряя ни секунды, лучше всего поступить? Чтобы было  четко, слаженно, согласно инструкции и для всех без исключения безопасно? Главное безопасно!  Для всех!

   Планерку  проводили, став в ближайшем к скамье портале. Иногда выглядывая из-за угла и   посматривая  на ничего не подозревающий народ, который все-таки что-то начал подозревать.  В эти моменты на скамье сидело двое – старик, обмахивающийся платком  и молодая женщина, уткнувшаяся в айфон.

  Говорил старший сержант, ставший по статусу главным. Золотарева и Хакимова внимали, Матусов оставался безучастным.  

   - Только не пяльтесь так  на скамью, - требовал  Бугров,  - Не дай, бля, кто-то из них (он кивнул на снующую публику) заметит! А потом ринется и схватит эту грёбаную  сумку. Старика и бабу, нужно немедленно со скамьи  согнать, а скамью чем-то огородить. Не дай, бля, там начинка.  И на дистанционном управлении. Тогда нам всем здесь крандец. Если конечно, там взрывчатка. А такое предположение отрицать нельзя. В любой момент может ухнуть -  там нажали кнопку, а здесь всем шляпа! И  людям и метрополитену. Но это, бля, пятьдесят на пятьдесят. Либо всё на хрен, либо тревога ложная. Не будем, бля,  исключать первого. Не имеем права! Поэтому надо действовать! Ну и чертов сегодня  день, нах! Так... Значит мы, нах, сейчас... Мы...

   Покрывшийся блестящим бисером пота Коля думал. И поэтому о красоте лексики  не заботился - в эти экстремальные минуты прежде всего был важен смысл и его правильное понимание.

   -Значит, так! – Бугров  автоматически качнулся на носках и погладил  (автоматически) висящую на боку   дубинку.

   Ты! - старший сержант резанул глазами  Фатиму Хакимову, - Выкатывай свою моечную машину и отсекай людей от скамейки. А потом поставишь ее вплотную, прикрыв корпусом этот гребаный саквояж. Поняла?

   - Да. А когда выкачу, пол протирать? Или просто катить?

   - Сейчас, бля, не до пола. Потом будешь кишки отмывать, если вообще, доживешь. Просто выкати, как будто собираешься мыть. Выкатила и кати! Кати, мать твою! Чего здесь неясно?! Мигом.

  Неторопливая Хакимова покачивая бедрами (халат удачно подчеркивал их соблазнительную линию) пошла за моечной машиной.

   - Быстрее, корова! Каждая, бля, секунда на счету! – прошипел ей вдогонку Бугров.

   - А вы, - обратился он к Матусову и Золотаревой, - мигом на скамейку! И чтобы ни одна зараза кроме вас на ней не устроилась!

   - Я? – удивился Матусов, освобождаясь, наконец, от своих  раздумий и возвращаясь в не менее суровую реальность.

  - Ты! А кому еще? Или испугался, спортсмен? Я всегда подозревал, что ты гнилой. Ты и Золотарева. Для чего она здесь поставлена? Глазки строить? Вы обое. Не я же, нах? Хотя, бля, могу и я! Что я не мужик, что ли?! Но мне сейчас нужно связаться с отделом Безопасности и вызвать  спецов.  И чем скорее, тем лучше всем. И тебе, Матусов в первую очередь. А я, пока они не прибудут, буду осуществлять общий контроль. Мало ли что. Может, террористку задерживать придется. Может она где-то здесь. Нажала кнопку, и все мы, бля, прилипнем к потолку.  Исполнять! И чтобы все естественно. Вроде как, обое сели отдохнуть. Не дай, бля, поймут и заподозрят! Не дай, тогда паника начнется! Мы здесь  тогда все на рельсах окажемся. А там и  поезд в мясо.  Вперед!

   Матусов и Золотарева двинулись к скамейке.

   - Золотарева! – окрикнул дежурную старший сержант, - Назад!

   Марина вернулась.

  - Ты это... Ты лучше вставай в зоне кабины машиниста. Если что, подашь ему сигнал - пусть  следует без остановки. Но только, если что. Раньше не надо.

   - «Если что»? Это как?

   - Это если, не дай бля, рванет. Или еще как. Поняла? А я наверх. Свяжусь с Безопасностью и доложу нашему (начальник станции Крюков Игорь Борисович). Надо же, как всегда: здесь такое, а он свалил! Хрен с ним, мы  без него!

   И Коля Бугров быстрыми, отдающимися в затылке шагами направился к эскалаторам. *

* -  пока шло совещание, и предпринимались превентивные действия сотрудников,  подъезжали и отъезжали поезда.

 

Серия тринадцатая.

 

  Домой Марь Михална едва приползла... Чуть не плача от обиды, едкая горечь которой усиливалась тем, что конкретно обижаться было не на кого.

  Наверху (относительно метро) установилось окончательное пекло. Асфальт обдавал сковородным жаром, от бензиновых испарений можно было  задохнуться, солнечные лучи прожигали насквозь.  Вдобавок  долго не было автобуса, и  прозрачный козырек остановки производил эффект линзы. Отчего голова Плисецкой очень быстро погрузилась в синюю темноту.  Вдобавок  в ближайшем торговом павильоне, куда   рискнула заглянуть Марь Михална, не оказалось воды. Никакой: ни с газом, ни без. Ни теплой, ни дорогой, ни разноцветной. Кроме того,  с колеса тележки при  прыжке с поребрика соскочила   шина.

     ...Но она вернулась....

     В свою душную, нагретую  квартиру (Господи, и здесь, как в бане!)... Ну и пусть! Зато дома! Зато кровать, туалет и вода! Зато можно лечь, а потом под душ! И снова лечь!

   Оставив хромую телегу в прихожей, сбросив ненавистные босоножки (натерлись большие пальцы на обоих ногах), босая Марь Михална  устремилась на  кухню. Там она  выпила залпом две кружки воды из-под крана и накапала рюмку валокордина. Потом  прошлепала в комнату. В комнате  упала в кресло и надолго замерла. Внизу во дворе подростки матерно играли в футбол. Удары мяча о деревянные борта спортплощадки казались Плисецкой взрывами. Откуда-то тянуло дымом. Под потолком и не только под ним  неутомимо  вилась муха.

 

 Серия четырнадцатая.

 

   Валерий  Матусов сидел на скамье (чтобы занять всю плоскость седалища, он бросил на него свою форменную куртку) и удивлялся иронии судьбы.

   Как странно: в день, когда он решил прекратить свое существование, кто-то подложил бомбу. И не где-нибудь, а  на их станции. Это явный знак Судьбы - вероятность такого совпадения  один на миллион, или больше миллиона. Это Её вердикт; её, Судьбы, решение. В какой-то степени милосердное, потому что  теперь он  избавлен от страшной процедуры самоубийства. Тем более таким изуверским способом...  Медленное удушение, хруст и разрыв шейных позвонков, мозговое кровоизлияние. И всё это постепенно, всё в обостренном восприятии и непосредственном переживании. Испить до последней капли... Сколько времени нужно человеку, чтобы умереть от повешения? Пять минут? Десять? В муках,  спазмах,  корчах и передавливающей гортань боли. Вспухшим лицом навстречу гибели. Сознательной гибели через добровольную пытку... Жуть! А сейчас его от этой пытки избавили... от этого страшного пути в небытие. Оставшимся жизненным сроком теперь распоряжается не он. Кто? Неважно. Там, под ним в любой момент (есть несомненное благо в неизвестности!) сработает механизм и... В любую секунду. В эту, следующую, через минуту или десять... Сколько ему еще вот так сидеть, думать, дышать? Сколько? В неизвестности подобного рода есть не только благо, но и натянутая струна ожидания, от которого не отвлечься. И она, эта струна, душит ничуть на слабее ремённой петли. Когда?!

   Матусов облизнул губы.

   Где же Хакимова?

   Подошел поезд.

   Из ближайшей к Матусову двери вышло трое, вошел один. Мужчина. Приблизительно его лет. Или немного моложе. Интересно, куда он едет?

   Поезд уехал...

   Холодными пальцами Матусов коснулся  влажной шеи и еще раз облизнул губы.

   ...Что он почувствует? Шлепок? Ожог? Ломающий кости удар? У него уже была сломана кость, после чего ему пришлось оставить большой спорт... А теперь он оставит все. И прибывающие поезда, и идущих мимо людей, и Золотареву, замершую в начале перрона. И Хакимову, которая все никак не может прикатить свой моечный агрегат. Действительно, где она? И какое это теперь имеет значение.. Его с оторванными, окровавленными  ногами подбросит, а потом оглушенного взрывом бросит под колеса приближающегося состава, который от взрывной волны начнет вставать на дыбы и сворачиваться в спираль. Дым, вопли, ошметки мяса, куски покореженного металла, осколки стекол... Это последнее, что ему дано пережить.  А после ничего... Ни стекол, ни скрежета железа, ни боли. Ничего! А как это ничего? А это значит, что все исчезнет. Навсегда. И больше никогда - НИКОГДА!!! - он не проснется утром, не почувствует свое тело, не будет бриться. И не будет стоять у турникетов. И не будет думать. Как много надумано?! Умереть, повеситься... Зачем?! А так захотелось... А сейчас? Когда в любой момент может наступить конец, хочется? По настоящему, а не демонстративно от слабости и обиды. И уже   не по своей воле. А по изуверству фанатиков, по прихоти случая.  Вот сейчас, пока не закончилась мысль. Толчок, грохот, боль и пустота! И вместе с ним боль,  грохот и пустота для десятков других, даже не подозревающих об этой  сумке. А ему хуже – он знает и ждет. В любой момент. А может быть,  у других иная Судьба. И обречен только он один: пустая платформа, в туннеле огни последнего вагона... Несколько безлюдных секунд... отведенных и выделенных в потоке общего времени специально  для него. Вспышка! Потом всё лопнуло и вечный, холодный мрак...

   Матусов очень образно представил себе холод и вечность мрака, в который он каждое мгновенье может ухнуть.

   От жуткого образа по телу Матусова прошла горячая  волна инстинкта самосохранения. В животе у него закрутило, дыхание участилось и стало пережатым и трудным.

   Нет! Жить, жить, жить! Он еще не готов!

  На платформе показалась  Хакимова, медленно толкающая перед собой тяжелую моечную  машину.

   Матусов вскочил и, расталкивая людей, побежал  к машине, возвысив дрожащий голос почти до крика:

    - Дорогу! Граждане, дайте  дорогу!

   Вместе с Хакимовой  они подкатили агрегат к скамье и закрыли его корпусом темную нишу с черной сумкой...

 

Серия пятнадцатая.

 

   В Отделе Безопасности Бугрову приказали - ждать! Не проявляя никаких самостоятельных инициатив. Единственное, что от него требовалось – обеспечение надежного ограждения взрывоопасного места и организации  быстрой эвакуации людей. Выполнять!

   Через минуту после звонка Бугрова в Центральную  диспетчерскую полетел сигнал об экстренной  приостановке движения поездов на Первой и Четвертой линиях.

   Через три минуты станция «Владимирская» была закрыта. На улице перед запертыми входными дверями Маргарита  Морозова поставила предупреждающие таблички: «Эскалатор на ремонте», «Посторонним проход закрыт». 

  На выходе, молча и решительно,  встал электрик Сахаров. Внутрь он никого (такие вопреки табличкам имелись)  не  впускал, никак это не комментируя. А покидающим  станцию  знаками рук давал понять, что нужно шевелить копытами, а не озираться по сторонам и топтаться на месте. 

   Внизу  недоуменных пассажиров подгоняла дежурная по эскалатору  Юдина.  В динамиках (с интервалом глубокого вдоха)  звучал ее металлический  властный голос: «Товарищи! Не создавайте пробок! Экономьте время! Убедительная  просьба не задерживаться на подъеме! Ускоряйте свое перемещение движением ног!».

   Через четыре минуты сержант Коля Бугров снова спустился вниз. После него работающий на спуск эскалатор остановили.

   Через пять минут заблокировался переход с «Достоевской» на «Владимирскую». 

   Через семь минут закрылись киоски (внизу, а заодно и наверху)   печатной продукции «Первая полоса»...

   ... После распоряжения  о приостановке движения поездов   Первой и Четвертой линий, на «Владимирскую»   прибыло еще три поезда.  Два в сторону «Девяткино», один оттуда.  Почему? Вопрос открытый, но прибыли.

   А это люди. Это толкотня (кто-то  намерился перейти на «Достоевскую», но не тут-то было). Это неорганизованность человеческого хаоса, сопровождаемая ненужными вопросами, возмущением, своеволием и упрямством. 

  Бугров и Золотарева  метались по вестибюлю, платформам и переходу, вылавливая непонятливых. 

   - Внимание! Переход на станцию «Достоевская» закрыт! – оповещала в хриплый рупор Золотарева, - Попрошу всех экстренно подняться в город. Поездов не будет! Освободите платформы! Станция временно закрыта для движения!

   Громкий голос селектора,  перекрывая Золотареву,  дублировал информацию. В микрофон говорила Морозова.

   ...Маргарите было  очень и очень не по себе. Хотя она находилась в относительной безопасности. Вещая по селектору (приходилось обреченно сидеть в будке), она все время ждала, что внизу раздастся вулканический взрыв. И, как это показывают в фильмах, к ней с быстротой водопада приблизится клубящаяся лавина огня, плавящая на своем пути ступени эскалаторов и сметающая уже никому ненужные рекламные щиты... Ужас!

   ...От одновременных указаний (селектор и рупор)  получалась нагнетающая  мандраж  какофония. Какофонию  еще больше  усиливал гневный бас Бугрова:

   - Быстрее, бля, быстрее! Не застревайте! Поездов не будет, всем наверх! – командно кричал он,  подталкивая  неподатливые спины  своей дубинкой.

  В пояснительные и комментирующие разговоры сержант не вступал. На разговоры не хватало рук – его и Золотаревой было явно недостаточно, чтобы без паники и проволочек загонять    недовольный народ на эскалаторы.

   Кто-то уронил зонт (?!). У кого-то громко заплакал ребенок. Кому-то подставилась неумышленная подножка,  и он упал  и разбил себе нос. От этого образовалась небольшая каша.

   - Поторопитесь, граждане! Станция по техническим причинам зарыта. Просьба организованно подняться наверх!

  Но вот  осталось всего  несколько человек, один... И на тринадцатой минуте после звонка в Службу Безопасности  нижний вестибюль опустел. Наверх, держа под руку  разбившего  морду  пассажира, поднялась и Золотарева. Замыкала эвакуированных невозмутимая Юдина.

   ...Поднявшись наверх, Марина Золотарева заплакала. У нее началась истерика...

   ...Старший сержант Бугров остался один...

   Один на один с опасностью.

   Он вышел на платформу.

  Скамья... Красный, запрещающий  глаз семафора... Депрессивный подземельный свет, источаемый похожими на факелы бра...

   Неприятно. Как в похоронном, бля, зале.

  Коля замер, и ему  сразу стало слышно, что от сквозняка  в тоннелях  позвякивают кабельные бирки.  А таймер щелчками отмеряет падающие в  вечность секунды и минуты. Тяжелые и медленные минуты и секунды...

  Бугрову представилось, что именно сейчас оно и произойдет.  Самый подходящий психологический момент. И не только психологический - пора бы уже. И шарахнет так, что задрожат стены,  замигают, нах,  факела, камнепадом посыплются осколки гранита и мрамора, надвое расколется плита сиденья, синхронно с ним оторвутся от пола  витые стопудовые  основания скамьи. Дополнительной бомбой на куски разлетится моечная машина, и её сплющенный корпус перед тем, как влепиться   в облицованную плиткой стену сотворит громкое тройное сальто. Взрывная волна вместе со щепками и  осколками мрамора  поднимет  молодое Колино тело и швырнет его на пол, царапая кожу... Или сбросит между рельсов в грязный мазутный желоб... От взрыва и мусора он ослепнет, а от падения у него хрустнет позвоночник. И как только он это ощутит, на  его изрезанное мраморной крошкой, обожженное  лицо ухнет самый тяжелый кусок скамейки, превратив голову в  лепешку.

   «Ну, Колян, бывай! Хорошо посидели. Когда еще так сподобимся?» – вдруг вспомнил Бугров вчерашние слова приятеля.  Да, бля,  похода, уже никогда...

   И вдруг Коля   уловил, что к жестяным  звукам бирок и отмеряющего секунды щелкающего таймера прибавилось легкое журчание. Доносящееся со стороны грозящей взрывом скамьи.

   Бочком, неизвестно почему, на цыпочках насколько хватило смелости  Бугров приблизился к скамейке. Из-под моечного агрегата во все стороны текла вода. В частности,  под скамью. А это,  молниеносно оценил сержант, чревато.

  - Где, бля, Хакимова?! – наполняя унылый вакуум гневным голосом, гаркнул он и поморщился.  От напряжения  у него в голове  что-то лопнуло.

   Вопрос  был задан никому. Это был способ избавиться от переизбытка напряжения. Но ответ раздался тихий голос Матусова:

    - Надо перекрыть в машине вентиль. Он внизу, сбоку.

    Коля вздрогнул.

  Матусов  (только сейчас Бугров  заметил контролёра) сидел на корточках в самом конце  платформы. Он забрался в алюминиевую клетку передвижных лесов, необходимых для замены перегоревших  ламп и ежеквартального мытья плафонов вестибюльных люстр.

    Матусов тихо плакал.  На расстоянии  Бугров это не понял.

   - Ты чего здесь затаился, Матусов? – раздраженно спросил он, - Мы с Золотаревой, как белки в колесе  эвакуируем, а ты здесь ныкаешься! Как, нах, крыса! Думаешь, конструкция предохранит? А ну вставай!

   - Живот, Николай...  Не могу. У меня так прихватило живот, что малейшее движение и...

   - И обосрешься? Такой намек, спортсмен?

   - Честно. Какой мне смысл сейчас врать? Если бы ты знал...

   - Вот, бля, гнилая натура!

   Коля снова посмотрел на бегущие струи воды:

    - Какой еще вентиль? Я в этой бандуре не понимаю.  Иди, Матусов, и покажи!

   - Не могу, Николай, крутит...

  - Иди, Матусов! Это, нах,  приказ старшего! Встал, заткнул задницу пальцем  и пошел! И перекрыл! А не то мы с тобой сейчас на небеса взлетим ко всем хренам. Тогда закрутит. В этой сумке  сейчас химическая  реакция произойдет! Ты понимаешь?!

    Матусов привстал, но, схватившись за живот, снова сел. – Не могу, Коля! Прости...

    И он виновато улыбнулся. Коля улыбку проигнорировал.

    - Ну, смотри, ссыкун! Я с тобой потом погорю, - процедил он, вздохнул и пошел к скамье...

   Чувствуя, что и он боится не меньше, чем  Матусов...

   Да, ему  страшно. И с каждым шагом все страшней: только не сейчас, только не сейчас, только не сейчас...

    Тяжелые секунды-шаги  падали в вечность.

   - Там внизу сбоку. Кажется, справа... – донеслось от Матусова, когда Бугров встал перед моечным агрегатом.

   «Справа», нах, «слева»...

   Слева, со стороны путей, корпус был гладким. Значит, нах, по закону подлости...

  Коля нагнулся, и голова его налилась давящей ртутью, от которой в глазах появились мелкие красные точки. Рука нащупала углубление и вентиль.

   В полуметре от  Колиного лица набежавшей  в луже  стояла сумка...

   Гипнотизирующая. Парализующая.  Притягивающая  взгляд... 

  Черная, большая, из крокодиловой кожи; с длинными ручками на металлических кольцах; застегнутая на толстую молнию...

   Набитая, нах, под завязку взрывчаткой. А, может (50 на 50) и не взрывчаткой, а каким-нибудь, нах, говном, оставленным  проскользнувшим в метро бомжом...

  В ноздри Коле ударил сладковатый запах моющего средства, очень похожий на запах миндального ликера.

    Господи, не сейчас!  Господи, пронеси! Пронеси, Господи... Дай доделать... Дай пожить. Рано мне еще к тебе... А я за это пить брошу! Обещаю, только минуй...

    Вентиль легко повернулся и утечка сразу прекратилась. Все! Теперь назад, только пронеси...

   Бугров быстро выпрямился. В голове у него  снова до тошноты сдавило. И пока Бугров отбегал и прятался за колонну,  продолжало с нарастающей силой давить. Но теперь это не имело значения... 

   А там наверху уже встречали Спецгруппу МЧС.

 Одновременно с нею на станцию из Управления примчался начальник Игорь Борисович. Добирался он наземным транспортом (обычно в Управление и обратно Крюков  ездил на метро). На Игоре Борисовиче не было лица.

  А еще через семь минут после приезда МЧС на «Владимирскую» прикатили телевизионщики «Пятого канала» (как пронюхали?), но их не пустили...

 

Серия шестнадцатая.

 

   Валокордин дал нужный эффект. Плисецкая  поднялась с кресла и пошла в ванную.

  После душа Марь Михалне стало почти хорошо: тело начало дышать порами, припухлость ног потеряла тяжесть, в голове появились легкость и объем. Марь Михална несколько раз зевнула и   захотела полежать. Минут тридцать просто полежать, чтобы окончательно оправиться. А еще лучше поспать. А уж  потом  разбирать привезенное с рынка. Привезенное... Ровно половину из  купленного.  Съездила! Она вспомнила свои мытарства – нет, два дня из дома ни ногой! Тем более, что завтра приедет дочка с внуком. Чем их угощать? Сварить гороховый суп? Или куриный бульон? А что к чаю?

  Марь Михална задернула занавески, оставив балкон открытым.  Просвечивающее сквозь них солнце сделало комнату по вечернему уютной. Сняв халат (стесняться кроме Плисецкой на фотографии некого), она  легла на кровать. Сверху, не убирая покрывала. Спина и шея благодарно приняли его шерстяную мягкость.

   Вот теперь всё! Полчаса заслуженного покоя. Может быть, час – кура (синявинские окорочка) подождет.   Спать...

  Но вопреки позывам она не заснула.  И даже не задремала,  а стала думать о забытой сумке, жалея не капусту, розовую мыльницу и черешню, а себя.  Вначале себя, а  потом мужа.

   Вите (покойник-муж) сумка честно служила лет пятнадцать. Он ее любил. И всегда брал с собой, когда ездил в командировки или на рыбалку. Или они вместе  - как, все таки,  тяжело быть одной – с этой сумкой ходили в гастроном. Умели раньше делать вещи! Отличная сумка! И Витя ее очень  берег. Иногда мыл и протирал днище от грязи. Сам.  Витя любил порядок и чистоту. Витя... Странно, что обыкновенная хозяйственная сумка так о нем напоминает.   Не дочь, как две капли воды похожая на него, а неживой предмет. Жалко сумки. И Витю жалко – мог жить еще и жить. И она бы так не  надрывалась. Надо было все-таки за сумкой вернуться, но теперь поздно. Но надо было. И на кладбище (Южное) надо съездить. И чем скорее, тем лучше.  На Троицу не ездила. А сейчас такая жара. А потом там все зарастет. А сейчас жара. И на Троице не была (дочка с мужем уезжали в Москву, и Плисецкая сидела с внуком)... И сумку потеряла...

    Марь Михална впала в тоску.

 

Серия семнадцатая.

 

   Вместе со Спецгруппой из Отдела Безопасности на станцию прибыл представитель ФСБ. Он и один из состава Спецгруппы сразу направились в кабинет к Крюкову.

   Еще один из группы  немедленно засел за проверку записей видеокамер, остальные (четверо молчаливых суровых мужчин в черной  экипировке) ринулись вниз. Специально для них все эскалаторы были запущены движением вниз.  У каждого в руках  были внушительных  размеров мешки и кейсы.

   Старшим в группе значился майор МЧС  Малышев, по прозвищу «Вихрь».

  - Все, сержант, отработал. Можешь подниматься наверх. Теперь дело за нами, - тихо сказал Вихрь, когда мужчины с мешками и кейсами подошли к стоящему за колонной  Бугрову, - Ты здесь один? Никого не осталось?

  - Там, в углу на платформе один из наших. Матусов. Животом от страха страдает. Или прикидывается.

   - Понятно. Разберемся. Иди к эскалаторам. Надо будет – вызовем.

   - Есть!

   Через минуту  с платформы был удален сконфуженный контролёр Матусов. Причина конфуза  под форменными брюками  стекала  Матусову по ногам.

   - Начинаем, - скомандовал майор.

   Не выходя пока на платформу под бронзовой люстрой нижнего вестибюля, Вихрь, капитан МЧС Левашов (прозвища не имеет), лейтенанты Данилов  и Рекемчук  начали распаковку снаряжения и аппаратуры. Без лишних движений и слов.

   Из мешков извлекли «Хоботы»* и «Бучи».

* - «Хобот» - прибор для дистанционного исследования минновзрывных  устройств; «Буча» - взрывозащитный костюм.

    Из кейсов достали специальный ноутбук, обмотанные  разноцветными проводами приборы и их комплектующие.  К ноутбуку  подсоединили похожий на осциллограф ящик.

   Затем  Данилов стал настраивать   рентген-камеру, а Рекемчук помогать  Левашову облачаться в «Бучу».  

   Майор наблюдал за офицерами и, молча, разминал пальцы.

  Затем в «Бучу» упаковывали майора. Левашов в это время   протирал байкой жаростойкое стекло  на  своем защитном  шлеме. 

   - Поехали – тихо произнес Вихрь  и сплюнул через правое плечо.

   Все надели наушники и  микрофоны.

  Лейтенанты Рекемчук и Данилов остались у аппаратуры. Капитан с майором (оба в «Бучах») пошли на платформу к скамье...

    Левашов  отодвинул моечную машину:

   - Водичка, надо полагать из нее, не думаю, что это реактив, - послышался у всех в наушниках  спокойный голос «Вихря», - Откати ее подальше.

    Майор  заглянул под скамью:

    - Камеру!

   Левашов исчез. Через пять секунд Малышев почти вплотную к сумке установил  рентгеновскую камеру.

   - Сканируем!

   Левашов и Малышев вернулись к приборам.

  Левашов  согнулся над ноутбуком.     Рекемчук включил свой «Хобот».  Данилов  запустил осциллограф.

   Малышев снял перчатки, прикрыл веки и стал  разминать  пальцы.

   - Есть радиосигнал? – не отрываясь от массажа  и не открывая глаз, спросил он  у Данилова.

   - Нет, товарищ майор!

   - Проверь все частоты.

   - Проверяю... Нет.

   - Проверь еще раз.

   - Нет.

   - Все диапазоны?

   - Все.

   - Уже легче. Значит контакт или часы. Левашов, что у тебя?

  На мониторе у Левашова засветилось  цветное изображение внутренностей сумки. Некий рентгеновский коллаж. А именно:  изогнутые ребра фиолетовых  бананов, зеленые ядрышки черешни,  серая  мозаика фасоли, крупные темные пятна вилков капусты и белый прямоугольник семейной мыльницы.

   - Так, - тихо сказал Левашов, - Так... Наполнитель, какая-то хрень... Вот она! Есть, паскуда! Есть! Не миновала нас чаша сия!

   - Что?

   - Пластик. Размеры сто десять на восемьдесят пять.

   - А часовой? Рекемчук, прощупай!

   - Нет! Мертво!

   - Еще раз! – скомандовал Вихрь.

   - Нет!

   - А вот это  хуже. Остается химия или контакт. Левашов, увеличь разрешение!

   На мониторе, в выделенном прямоугольнике задрожало изображение: волосяной клубок (бечевка) и  зубчатый  контур  (прищепки на картоне), прошитый  двойным  ритмичным рядом   (скрепляющие  прищепки металлические пружины). 

   - Так... А это что за хрень? Это что-то новое. Малышев, посмотри.

   Вихрь прекратил мять себе кисти и подошел к Левашову.

   - Непонятно, что за система. На запалы не похоже. На капсулы с реагентом тоже. Бред. Придется вскрывать. Тогда и разберемся детально. Данилов, масло! Слава, следи за сигналом!

    И Вихрь, не надевая защитных перчаток, с флакончиком специальной смазки пошел к сумке:

   - Остальные остаются здесь!

 

Серия восемнадцатая.

 

   Там, «на земле», также кипела деятельность.

  Эфэсбэшник задавал начальнику станции Крюкову, дежурной Золотаревой, контролеру Морозовой, дежурной по эскалатору Юдиной, киоскершам, нашедшейся уборщице  Хакимовой, электрику Сахарову и продавщицам жетонов  подобающие ситуации  вопросы. Точные, короткие, но для ответа сложные. Взгляд эфэсбэшника обличал. От его взгляда каждый (кроме Юдиной) чувствовал себя виноватым в случившемся.

   Проверяющий записи видеокамер (старший лейтенант МЧС Обухов) умело выискивал нужный материал, чтобы  дать правильную оценку происходящему. Поиску нужного видеоматериала  способствовал установленный временной интервал, в течение которого могла быть заложена бомба. От 14-40 (позвонили и уточнили у Шапкина) до 15-10 по Москве. Искать!

   Ювелирная кропотливость внимательных глаз: люди, люди, люди... Поезда, поезда, поезда... Вышли – вошли, вышли – вошли... Головы, плечи, спины. Накатили – схлынули.

   Вот!

   Вот оно нужное место!

  Шестая камера отчетливо, но мелко показала скамью, на ней сидящую пожилую женщину с тележкой и рядом субъекта в черном...

   Еще раз!

   И еще!

   Теперь максимально крупный план, максимальное увеличение!

   Так и есть:  явный азиат. И, видимо,  явный исламист. Вот он кому-то звонит... Вот хлопает себя рукой (значит, взволнован)... Вот  звонит снова. Вот задвигает свою сумку под скамью. Левой ногой. Вот встает, оглядывается и быстро уходит... Все...

   Теперь еще раз!

   И еще!

   Дальше и перед этим снова люди, люди, люди. Снуют перед камерой,  загораживая объектив. Как   этот одетый во все черное  (явный знак!) принес сумку, как с нею  сел, откуда?  

   Когда появилась старуха с телегой?

   Не отследить – можно только предположить, но и этого вполне достаточно. Вероятность теракта 99.9%!

   Искать! И задержать! Живым или всяким... Но где он сейчас?  Где  сейчас этот человек в черном?!

   Копия видеозаписи и сделанные с нее увеличенные  снимки  Махира с быстротой спутникового сигнала  полетели по всем станциям метро...

   Искать! И найти!

   ...А ни о чем не подозревающий  Агаев Махир Нахмет Аглы, не доехав до «Ленинского проспекта» (он снова немного перепутал)  уже полчаса мертво стоял в оглохшей темноте тоннеля. И вместе с Агаевым в оглохшей тоннельной духоте мертво стоял и сидел  томящийся неизвестностью пассажиропоток. Внезапно закупоренный в остановленных поездах  Первой и Четвертой линий.

 

Серия девятнадцатая.

 

   Майор Малышев точным движением выдвинул из-под скамейки сумку.

   Отточенным движением он пролил  смазкой  крупный металлический шов застежки-молнии.

   - Молнию обработал, - сообщил  он через наушники своей команде.

  Затем  указательным и большим пальцами «Вихрь» осторожно подцепил балалайку замка и плавно сумку расстегнул:

   - Расстегнул.

   Сверху в полиэтилене прела черешня:

   - Здесь фрукты.

  - Теперь ясно, - ответил ему Левашов, - значит, слева связка бананов, а справа, может быть... орехи. Она под орехами.

   - Понял, вижу.

   Молниеносно и воздушно Вихрь извлек пакет с фасолью и увидел розовую мыльницу.

   - Она в боксе. Безумно гламурный цвет - издеваются, гады! Ни к чему не подсоединена. Еще раз проверяю. Нет, чисто. Все в ней. Вынимаю.

   В ответ в наушниках раздался вздох Левашова.

  Ангельски нежно, почти не касаясь поверхности, Вихрь своими чуткими пальцами виртуоза-нейрохирурга приклеился к мыльнице. Убедившись в надежности захвата, он с равномерной скоростью перемещения поднял мыльницу и замер...

   Отдаваясь шестому чувству и опыту...

   - Странно, - сказал он в микрофон, - веса почти нет. Загадка пиротехники. Открываю...

   В ответ в наушниках раздался еще один вздох Левашова.

   Через тридцать четыре секунды все услышали громкий, почти истерический  смех майора Вихря:

   - Все, ребята... Обезвредил, мать вашу!  Нас, слава богу, поимели, как школьников! Скорей идите сюда, орлы мои!

 

Серия девятнадцатая.

 

   В 16-18 были вновь пущены поезда по Первой (красная ветка) и Четвертой (оранжевая ветка) линиям.

   В 16-24 на станции «Ленинский проспект» (выход в сторону его же) к Махиру Агаеву  у выходных турникетов подошли трое. Бдительные сержанты полиции Бобров и Комов, с ними контролер Галкин. У Борова играли желваки, Комов держал руку на кобуре, Галкин потел под мышками.

   Бобров  предложил   опаздывающему   в «Восточную кухню» Махиру предъявить  документы...

   Комов пригласил Агаева в комнату Полиции...

   И там Агаева мгновенно  обыскали....

   Приблизительно в эти же минуты и часы Плисецкой стало плохо. Уже непонятно, отчего.

  Марь Михална отлежалась, встала, накинула халат, затащила тележку на кухню... И там,  перед холодильником,  в согнутом над тележкой положении  Марь Михалне сдавило голову.  Да так, что заложило уши, а в глазах   сиренево померкло.  

   Пока Плисецкая  соображала, принимать ей лекарство или все-таки продолжить разгрузку,  на нее навалилась тяжелая липкая слабость, и  в затылке запылал огонь.

   Пришлось бросить продукты и снова лечь...

   Потом Марь Михалну стало тошнить. Но не рвотно, а тянуще, до звона в ушах сжимая желудок и сердце. А потом от спазмов Плисецкая уже  не могла дышать, сколько  ни пыталась схватить ртом воздух...

   Но внезапно удушье исчезло, звон прекратился и липкая синева рассеялась.  Мария Николаевна оказалась в саду. Солнца в нем не было, но было очень светло, все благоухало, цвело и журчало. Где-то малиново  звенели серебряные колокольчики.

   - А я совсем заждался  тебя, Маша, - сказал ей муж Витя, выходя из зарослей жасмина.

   Витя был загорел, весел и выглядел очень молодо. Как бы не он, но точно он.

  Широкая белозубая улыбка делала его лицо почти мальчишеским. Чистым, высоким и очень тихим. Но очень понятным:

    - А мы здесь яблоки и  груши  собираем. Урожай в этом году просто сказочный. Хорошо, что ты прилетела. Комната тебе готова. Сейчас тебя устроим, а потом варенье будем варить. А вечером к нам на чай заглянет Иван Сергеевич. Забыла, поди, своего Ивана Сергеевича? Мне он много про тебя хорошего рассказывал.  Иван Сергеевич  уже о тебе знает. Здесь все про всех знают. Нет у нас здесь тайн.  Сейчас Иван Сергеевич и братья  разучивают новый хорал –  спевка у них.  К концерту готовятся. Голос у него,  в прямом смысле,   ангельский...  Что же ты плачешь, Машенька? Не плачь,  здесь никто не плачет -  нет для плача  причин.

   Моложавый Витя, не приминая травы, подплыл к  Марье Михайловне и осторожно ее обнял. Его ласковые ладони стали гладить ее вздрагивающую спину. Как бы, ее касаясь и не касаясь одновременно.

    - А за сумку я на тебя не обижаюсь, - зашептали ей в ухо его мягкие, как у младенца губы, - Не обижаюсь...

 

Серия двадцатая.

 

   А кто обижается? 

   Кроме Махира, пожалуй, никто.

   Агаев  второй месяц находится в Следственном изоляторе N5 (Арсенальная, 11). Им занимается полковник  Торопов, человек очень опытный и проницательный. Настоящий волк в борьбе с наркоторговлей. Понюхавший в ней пороху и набивший руку. «Клещ», как называли его все, кому с Тороповым  приходилось иметь дело.

   Клубок сложный, но Торопов умело его распутывает и обязательно распутает. Уже задержаны  Решат Алиев, Владимир Важин (кличка «Менделеев»), Андрей Ракитин, Абид Ханларов, Кемаль Вагифов, Станислав Погорельский и другие. Джафарову и Мельникову удалось скрыться. Но след их не затерялся. Так что, работы Торопову и его отделу много. И  работы интересной.

  «Восточную кухню» закрыли. Сейчас там ремонт. К сентябрю готовят открытие кафе «Скандинавия»: финское пиво, шведский стол, норвежские морепродукты...

   Старшина Бугров второй месяц (сорок пятый день) не пьет. Он держит клятву.  О ней ему напоминает черная сумка, которую Коле отдали после «разминирования». С сумкой   Бугров ходит на тренировки в тренажерный зал (три раза в неделю) и сауну (раз в неделю). А каждое утро он  бегает. Три, бля, километра, как два пальца. Хочу или не хочу, как настоящий мужик...

    Розовую мыльницу в качестве трофея взял себе начальник станции Крюков. Она стоит у него в кабинете на сейфе рядом с миниатюрной пластмассовой  Статуей Свободы.  Это старый светильник-сувенир, подаренный Игорю Борисовичу коллегами из Бремена...

   А погода скисла. В начале июля зарядили дожди. Тепла и солнца, как не бывало: тучи, тучи, и   снова тучи. Днем полюс пятнадцать, ночью плюс десять. Пожухли клумбы, преждевременно насыпало листвы, земля чавкает под ногами – гулять с собаками наказание.   

   Нева покрылась бурунами. С Залива дует ледяной ветер, пригоняя полные дождя облака. Поэтому льет и льет. По асфальту бегут ручьи, унося в журчащие люки грязь и мусор...

  Из-за дождей могила Плисецких приняла прежний, «давно обжитой»  вид. Новые венки состарились - ленты с надписями («Любимой маме и бабушке», «Помним скорбим»), потеряв позолоту,  черными тряпками повисли  на пластмассовом глянце цветов.  То место, где заложена урна с прахом Марь Михалны, затянулось травяной порослью – следов недавнего захоронения не осталось. А могли бы, если бы Плисецкую не кремировали. Но сжигать пришлось. И гроб не открывали. Дочка  Марь Михалны до сих пор в шоке. От того, что увидела,  приехав к Плисецкой днем позже обещанного...  

   Валерий Матусов из Метрополитена уволился. Вторую неделю он проходит испытательный срок охранника в «Сезоне». До этого он занимался переездом и сбором бумаг для размена квартиры.

  Матусов снимает комнату в трехкомнатной коммуналке. Его соседи – мать и сын. Сына зовут Павел, маму Лидия. Павла Матусов еще не видел (он на даче у бабушки), но знает, что подростку четырнадцать лет. Темноглазой Лидии тридцать восемь. Иногда она и Матусов вместе на кухне пьют чай. Еще Матусов починил в комнате Лидии розетку, а в ванной повесил новую вешалку и полочку...

   После суматохи с сумкой, буквально тем же вечером, у Марины Золотаревой начались месячные. С Олегом она виделась всего один раз – забрать деньги. 

   Теперь Марина встречается с Андреем.  Андрей Вишняков – тот самый эфэсбэшник, который всех допрашивал в кабинете Крюкова. Но инквизитор Вишняков только на службе. А так – веселый и очень контактный  парень.  Очень контактный. Ему тридцать - возраст сахарный. Еще не женат и не был.  Скоро Андрей познакомит Марину со своей мамой. А пока они ездят к Андрею на дачу. Марина «бережется», принимая «Марвелон».

   А Маргарита Морозова после  того тревожного 17 июня   похудела уже на десять килограмм. И продолжает худеть. Не предпринимая для этого ничего. Все бы прекрасно, но у нее стала обвисать кожа. Пока не очень заметно, но скоро с этим нужно будет что-то делать. А так, выглядит она замечательно! Эффектно. Дразняще. Обещающе. Тем более, что и  с гинекологией всё нормализовалось. Тоже  естественным образом, без визита к гинекологу. Теперь там, куда ему не нужно заглядывать, влажно,  не больно, и как раньше приятно и желанно...

   Фатима Хакимова уехала к себе домой. В Аршалы. И устроилась  посудомойкой  на автовокзале. В крупный город ее теперь никакими перспективами не заманишь, можно не пытаться...

   Дежурная по эскалатору Юдина, электрик Сахаров, киоскерши «Первой полосы» и продавщицы жетонов никаких изменений не претерпели...

   Да! Самое интересное!

    Вчера  майору Малышеву позвонил старый приятель. Позвонил около одиннадцати вечера, когда майор Вихрь выкуривал  традиционную сигарету перед сном. Некто Тимирязев - искушенный нумизмат  и  кладоискатель с многолетним стажем.

   - Ты знаешь, Саша, - сказал Малышеву Тимирязев, многозначительно понизив голос, - нашли мои ребята   один интересный сундучок. Очень интересный. Ну просто, очень. Мы его пока не извлекали по определенным соображениям, он так и лежит в грунте на двухметровой глубине. В одном укромном, но живописном месте. На днях собираемся извлекать его на свет божий.  Не мог бы ты составить нам компанию  и взглянуть профессиональным взглядом? Дело в том, что...

   На этом месте слова распадаются и буквы превращаются в ноты. За кадром начинает звучать концерт для скрипки с оркестром Феликса Мендельсона. Тихо, но узнаваемо. Самой красивой своей  частью – allegro molto appassionato. Затем мелодия замирает и вновь кодируется нотами, которые в свою очередь  тают и снова становятся буквами...  Образующими короткую фразу:

Конец.