Анатолий Ива
Писатель
Пипин Том

Слежка

   Море завораживало. Своим влажно-соленым живым запахом, блеском отраженного в каждой волне слепящего света и размахом залитого собою дымчатого горизонта. Но больше всего тем, что все это: и плавящее синеву бездонного неба горячее солнце, и высокие  волны при отсутствии ветра, и сотни людей в воде и на пляже, и обжигающая чешуя гальки  под ногами были настоящие. Или почти как настоящие, потому что  до сих пор не верилось в реальность этой шумящей, блестящей, шевелящейся реальности.

   Одиннадцать часов и вот оно! «Юг», на котором не был уже несколько лет, Сочи,  в которых не был вообще никогда, номер в отеле... Оплаченный номер. Шикарный номер. Плюс оплаченная кормежка, плюс оплаченные предвиденные и непредвиденные расходы, плюс отличный гонорар через восемь дней. Мечта – чудо - счастье... И счастье за счет клиента! Все-таки, бывает и такое.

   Паршин  стоял у вылизываемой  прибоем кромки, ежесекундно меняющей свою конфигурацию и фактуру. Паршин, щурясь, поглядывал по сторонам,  улыбался и мял в руках толстое голубое полотенце, взятое им из отеля. Хотелось окунуться. Хотелось нырнуть в  подкатывающий вал, еще не успевший разбиться о пенистый прибрежный хаос. Глубоко вздохнуть и воткнуться головой в прозрачную плотность моря, спрятав в ней  кефирную белизну кожи.   И  там под водой проплыть, остужая тело, смывая с него пот и дорожную усталость. А заодно освежить внутренность тяжелой головы, избавив себя от расслабляющей сонливости. А потом вынырнуть и лечь на спину,  закрыть глаза и покачиваться на волнах, не заботясь о том, куда отнесет...  

   Но в море сейчас нельзя. Максимум   из того, что можно себе позволить – это вот так просто немного постоять у воды и  спрятать в ее непривычной прозрачности свои  стопы.  Или  немного пройтись вдоль берега, беззаботно щурясь и улыбаясь,  но при этом не упуская из виду «объект». Давно он не играл в такие игры. И это тоже здорово.  И ничуть не хуже, чем купание в  море.

   В полотенце у Паршина был спрятан фотоаппарат. На всякий случай. И в  смысле надобности, и в смысле предосторожности.  В принципе, его можно было и не прятать, поскольку  все кругом фотографируют,  запечатлевая «на память» стандартную пошлость принятых для этого поз. Но одно дело демонстративное кривлянье перед объективом, другое дело работа, в которой камера важнейший инструмент. Скрытая камера.

    Работа... Неужели он снова работает? Именно «работает», а не мыкается,  погладывая на часы и пряча зевки. Неужели он снова занят настоящим делом, требующим полного в себя погружения? Когда  задействованы не только ноги, но и все остальное: сообразительность, память, внимание, ум.   Неужели начался долгожданный подъем? А чем, кстати, отличается «ум» от «сообразительности»?

   Паршин нагнулся и поднял похожий на эмбрион розовый  камешек. При этом он бросил взгляд на шезлонг под полосатым зонтом, в котором дремала или просто расслабленно  лежала «она». Животом вниз. С положенной на руки головой. И руки, и голова на таком же, как у Паршина  голубом полотенце. Растекшееся, потерявшее форму лицо  с чуть приоткрытым ртом повернуто  в его сторону. Хотя она явно дремлет, лучше все-таки  сместиться в сторону.

  Нет, так не ждут. Никакого напряжения. Никакого нетерпения. Просто отдых. Что вполне естественно и трижды логично. Журнал, упавший на шлепанцы, пляжная сумка, прилипшие к боку очки от солнца. У Паршина тоже есть очки от солнца. Две пары. Разной степени светопроницаемости и формы. И еще одни очки обыкновенные, но без диоптрий. Это антураж, призванный менять внешность. Еще у него есть панама, бейсболка и меховая полоска искусственных усов, которые он периодически будет себе приклеивать, пахнущим мылом клеем.   Это тоже рабочие инструменты.

    Нет, сейчас свидания не будет. Если вообще, какое-либо свидание может произойти.

   Именно это  Паршин и должен выяснить.  И подтвердить   отчетом и фотоматериалом, если таковой будет собран. Так они условились с господином Комовым.

    Заказчиком Комовым. Клиентом Комовым. Комовым - благодетелем...

   Дождливым и северным вчера (только вчера, даже не верится!)  Паршин имел встречу с неким  Андреем Николаевичем. С  господином Комовым - предпринимателем без опознавательных знаков своего предпринимательства. Их деловое свидание происходило в подвале неприметного  ресторанчика  «Дуэт», где Андрей Николаевич   ждал Паршина, сидя в углу темного, раздавленного низким потолком  зала.   С виду ничего особенного – седой мужчина в сером костюме. Годочков за пятьдесят. Среднего роста, средней комплекции. Немного помятый  усталостью или грустью. Но адекватный, внятный и  неглупый.  Без золотых перстней на пальцах, брильянтовых запонок и  телохранителя, замаскировавшегося за соседним столиком под пьющего кофе спортсмена. Все обыкновенно, без выпячиваний и подчеркиваний. Но  обыкновенно с оттенком  многозначительности – уже к концу  их беседы Паршин чувствовал, что Андрей Николаевич мог иметь и охрану, и брильянтовые запонки, и лимузин; и мог позволить себе отдыхать не в Сочи, а в любой точке планеты. Так, во всяком случае, не привыкшему к  подобному общению Паршину  показалось. Но  к  их делу это не имело особого отношения. А дело состояло в следующем.

  Комов приватным порядком нанимал Паршина для слежки за своей супругой. На период ее одиночного пребывания в отеле «Галакси», в полном названии звучащем, как «Sea Galaxy Hotel Congress энд SPA».

   - Мне вас порекомендовал Роман Анатольевич, как одного из самых добросовестных и опытных сотрудников его агентства. Весьма достойные о вас отзывы, - поздоровавшись с Паршиным за руку, но не отрывая зада от кресла,   начал  он. –  Поэтому, учитывая ваш опыт, обойдусь без долгих  предисловий. Кофе, чай? Или, как я - минералку?

   - Благодарю,  ничего.

   Когда покрасневший Паршин сел напротив, Комов, как бы о нем забыв,  взял  на прицел своего темного   взгляда  хрустальную солонку и, снизив голос, продолжил:

   - Ситуация, в которой я оказался,  постыдна ровно настолько, насколько же и типична. Не берусь определять ее статистические параметры, но считаю ее лично для себя неприемлемой и мириться с ней не намерен.  Если, конечно, она такова, какой я ее вижу. Может быть, я ошибаюсь - чего бы мне очень хотелось - но замеченные мною мелочи дают  основания  предполагать, что моя жена мне неверна.  Да... Девяносто процентов вероятности. Поводов для возможной неверности, чисто теоретически, я усматриваю два. Это с моей, мужской точки зрения  два - их может быть и больше. А может и не быть вовсе, женщины совершают многие поступки и без всяких поводов. Первый  и  неустранимый – разница в возрасте. Моя жена моложе меня на одиннадцать лет. Когда-то это было моим преимуществом. И даже достоинством. Не знаю, насколько я стар, как мужчина, но... Впрочем, и она  далеко не девочка. Впрочем, это все эмоции...  Второй причиной  для  измены могут быть мои частые отлучки, связанные исключительно с моим бизнесом. «Доверяй, но проверяй» - основной экономический закон. Вот и приходится «лично присутствовать» сразу в нескольких местах, расстояние между которыми  не одна сотня километров. Чем конкретно я занимаюсь, в контексте нашего рандеву не имеет значения. Значение имеют занятия моей супруги. Ее поступки. Ее самостоятельность, усиленная одиночеством... По моему мнению, некоторым людям свобода  противопоказана.

   Комов поправил галстук.

   -  Мы, к сожалению, общаемся меньше, чем нужно для сохранения внутренней связи между  людьми,    называемой супружеством. Плохо, когда супружество становится браком. Но это, Павел Константинович, опять же, лирика. Вас, если я не перепутал, - Комов взглянул на Паршина, -  Павлом Константиновичем зовут?

   - Да.

  - Так вот, Павел Константинович, «неверность», назовем этим словом внебрачные половые  сношения,  может быть «случайной» и «принципиальной». Я подчеркиваю различие. Это моя классификация, поэтому на психологическую глубину  не претендую. И тот, и другой вид измены гадок, но «случайный», все же, в какой-то степени простителен или, по крайней мере, заслуживает снисхождения. Но моя жена, увы, изменяет мне «принципиально». И, соответственно, цинично. Цинизм заключается в имитации любви и верности с ее стороны, сомневаться в которых я, видите ли,  не имею права. Это, видите ли,  оскорбляет в ней  женское достоинство. Это каждый раз поза, демонстративные обиды или иной дешевый выкрутас... Не знаю, с каких пор ведется ее игра, но зашла она довольно далеко. Зашла она до места нашего семейного отдыха. Как я могу с уверенностью допустить,  в то время, пока я буду  здесь, к ней может пожаловать «гость», употребим такое нейтральное выражение. Гость, будь он проклят! Кто он, каково его имя, сколько ему лет, я не узнал. И узнавать эти детали не имею нужды. Я даже не знаю, когда они соединятся. Но в том, что это произойдет, как уже неоднократно происходило в мое отсутствие дома, я почти не сомневаюсь. Или я брежу... Однажды... Нет! Так вот, однажды... Простите, но меня тошнит от того, что я вынужден ворошить свое  грязное белье перед человеком, которого  впервые вижу. А еще меня тошнит от моего унижения!

   Глаза Комова заблестели, губы по-детски скривились, пальцы скомкали салфетку:

   - Не могу! Не могу и не хочу копаться в этом дерьме... И не желаю его афишировать. Вы должны меня понять. Если бы кто-то из моих партнеров, или подчиненных, или знакомых, ну, словом... А посему, мое предложение к вам таково. Вы за соответствующее награждение выполняете мою личную просьбу. Личную, Павел Константинович. Учитывая специфику моего положения. Я интересовался у Романа Анатольевича, можно ли выстроить наши отношения, минуя официальную сторону, и он ничего против этого не имеет. Никаких анкет, печатей и регистраций. Никаких «заказчик» и «исполнитель». Только устная форма нашего договора, только наличные и только на полном доверии. Комов по-дружески кое о чем попросил господина Паршина, и тот по-дружески согласился. И все осталось и останется исключительно между ними. Вы согласны с подобной  постановкой вопроса?

   - Вполне, - смущенно кивнул Паршин, - вполне.

   - Я не должностное преступление расследую и не уличаю компаньонов в жульничестве. Я просто хочу  подтвердить свои подозрения. Или окончательно от них избавиться. Вы меня понимаете?

   - Прекрасно.

   - А для подобной проверки, я считаю излишним всякий официоз. Ничего преступного в этом нет. Тем более, что я могу ошибаться. На десять процентов, но могу. Это исключать нельзя.  А раз так, то здесь скрыт двойной позор. Во-первых,  допустил и признался в своей мужской несостоятельности, а во-вторых, всех поднял на уши, всех оповестил. А на деле может оказаться, что  все это бред мнимого ревнивца на договорной основе.   Согласны?

   - Простите, я не понял,  с чем?

  -  С  просьбой сугубо личного характера? Тем более, что ваш патрон  не возражает. Все на человеческом доверии, без печатей и бланков. «Черный нал» в чистом виде.

   -  Я... – кашлянул Паршин, чувствуя, что лицо его горит, - не возражаю.

   - Отлично. Тогда перехожу к конкретике.

   И Комов вынул из внутреннего пиджачного кармана две фотографии.

   - Вот объект вашего пристального наблюдения. Поправлюсь: моего пристального наблюдения вашими глазами. Не подсматривания и вынюхивания, а именно наблюдения. Выводы мы сделаем потом. Прошу.

   На фотографиях (одна еле вмещала крупным планом лицо, вторая  приняла тело полностью) была запечатлена светловолосая женщина, принадлежащая неопределенной возрастной категории, в которой пребывает  дамское большинство, сподобившееся пережить тридцать пять. 38...40...44 – все ее, но пока практически бесследно.  Волосы до плеч, темные ровные брови,  голубые глаза, из-за макияжа кажущиеся большими и выразительными. Фигура далека от идеальных пропорций, но и без явного безобразия в виде неподдающегося воздействию живота, кривых ног или отсутствия талии. Все в норме. Будь жена Комова лет на пятнадцать моложе, ее можно было бы без натяжек считать привлекательной.

   - Зовут эту леди Алла Викторовна. Алла Викторовна Фомина. Фамилию она оставила свою. Все остальное мое. Запоминайте.  Фотографии я вам не оставлю по личным соображениям, они из нашего альбома. А сделать специальные для слежки, я посчитал для себя унизительным.  Это не усложняет задачу?

   - В принципе, нет. Если я вашу супругу встречу на улице, то сразу узнаю. Яркая женщина.

   - Вы мне льстите. Не надо. Женщина самая обыкновенная. Ничего сверхъестественного. Ни в интеллектуальном, ни в иных планах.  Это-то и обидно.

   - Сколько ей, если не секрет?

  - Никаких секретов. Ей сорок три. Детей нет. У меня, замечу,  есть. От первого брака. Но, я думаю, мой первый   брак  вас не интересует. Рост Аллы Викторовны сто шестьдесят пять, размер одежды сорок восемь, обуви тридцать шесть. Любимый цвет розовый. Речь чистая, без косноязычия и заикания... Что еще вам может помочь? Не любит ходить пешком. Сладкоежка. Много читает... вернее,  читала до последнего времени. Подруг мало. Особых примет в виде родимых пятен или татуировок не имеет. Слава богу, до татуировок не докатилась. Но мажет себя косметикой нещадно. Преимущественно носит брюки. Быстро пьянеет. Курит. Отлично разбирается в европейской живописи – все эти импрессионизмы, постимпрессионизмы и пикассы. Хорошо водит машину. Замечательно готовит барбекю. Что я?! Причем здесь барбекю? Мне жена рога ставит, а я нахваливаю эту су...  – Комов нервно глотнул, блеснул глазами, но через мгновение снова стал спокойным, - ...извините. На мои щекотливые вопросы у нее всегда находится отличный ответ. Не подкопаешься. Звонки, как исходящие, так и принятые, сколько бы и когда бы я не проверял ее мобильный, без посторонней мужской примеси: либо заказ билетов, либо косметолог, либо  маникюр. Но я чувствую. Я обоняю. Я сопоставляю. Но бессилен,  так как ничего не могу предпринять, кроме как изводить себя подозрениями. Так как, по закону жанра   не могу самостоятельно проверить. Помогите мне, Павел Константинович, прошу вас!

  «Прошу вас» Комов почти крикнул. А потом  вдруг всхлипнул. После всхлипа еще  попытался крепиться, но сдался и, уже не сдерживая слез, полез за носовым платком:

   - Простите меня, Павел, простите. Так обидно! Если бы вы знали...

   Паршину вдруг захотелось похлопать Комова по плечу и  утешить чем-нибудь вроде:

   - Да знаю я! Сам через нечто подобное прошел! Все бабы  по  своей натуре сучки. Не хнычь, Андрей Николаевич. Прорвемся!

   Пока Комов  тихо плакал, выпуская на волю страдание, Паршин боролся со стыдом. Но, не за всхлипывающего  Комова, а за себя.

   Паршину было стыдно за невольное заблуждение, в которое   относительно него был  введен этот пускающий слюни мужик.   Даже не заблуждение, а совершенный с подачи Ромы Гайдукова  мухлеж.

  Да! Рома Гайдуков, бывший полковник МВД, открыл  частное детективное агентство «Конфидент». Да! Рома Гайдуков все-таки сумел состояться вне системы и себя проявить. Да! У него, как это сейчас видно, солидная  обеспеченная клиентура и, может быть,  штат профессионалов высшей пробы.  Да!  С Ромой все отлично и правильно.

  Но Паршин  не являлся сотрудником  «Конфидента». А уж тем более, самым опытным и добросовестным.  Он никогда не слышал такого конфетного названия и вряд ли смог услышать, не столкнись они с Ромой месяц назад...  

   - Теперь перейдем к движущей силе, Павел Константинович, - Комов  окончательно оторвался от носового платка, – к финансам и их употреблению.

   Из-под стола появился  плоский чемодан с золотыми пряжками.

  - Сейчас вы при мне забронируете себе номер в отеле, за который расплатитесь вот этой картой. Она ваша, - и Комов извлек из чемодана  конверт и ноутбук.  В конверте находился кредитный пластик.

  - Ею же оплатите билеты на самолет. Рейсы на ваше усмотрение, сейчас мы этим заниматься не будем. Моя жена вылетает завтра в десять сорок. Вам желательно оказаться в отеле одновременно с ней, либо раньше. Час назад я проверял - номера в наличии. Лучше ждать, чем догонять. Хотя не мне давать вам советы.  Здесь, - на стол лег еще один конверт, - деньги. Это командировочные, не входящие в гонорар. Товарных чеков я с вас не потребую, но расходы по этой сумме в общих чертах укажете в отчете. Уберите.

   Комов подождал, пока  Паршин спрячет конверт, и продолжил:

   - Размер вашего гонорара определяется тарифом фирмы, но от себя лично и лично вам, Павел Константинович, в случае удовлетворившей меня работы я прибавлю премиальные, составляющие тридцать процентов от общих затрат. Это необходимый  стимул. О премии своему хозяину можете не докладывать. Это между нами.

   - Благодарю вас...

   - Пока не за что, Павел Константинович, пока еще рано. И повторюсь: я очень  надеюсь, что все на полном доверии. Я рассчитываю на вас, вы полагаетесь на меня. Точнее на мое слово.  А я  вам его уже даю. Вместе с авансом. Сколько вы хотите?

   - Я... я  воздержусь от аванса, Андрей Николаевич.

   - Вы уверены?

   - Уверен, благодарю.

   - Весьма благородно. Не говори гоп, пока не перепрыгнешь... Хорошо.

   Комов впервые улыбнулся.  И на какое-то мгновенье на его лице маска скорбной вялости съехала набок, открыв... Что открыв, Паршин  заметить не успел – жизненный всплеск угас.

   - Телефонную связь мы поддерживать не будем. И вам это может быть хлопотным и мне неприятным. Я не пульт управления.  Даже если вы убедитесь в правильности моих подозрений, и на сцену появится «он», тотчас сообщать мне об этом не вижу необходимости. Результаты работы мы детально обсудим при нашей следующей встрече.  Прилечу в Сочи, а это я намерен сделать через девять дней, – сам вас найду. Там, за чашечкой кофе и подведем итоги. А теперь займемся номером...

   Двухместный «стандарт» Паршина (одноместные к моменту брони уже разобрали) затерялся на четвертом этаже отеля. Торцевое окно на город.  Алла Викторовна Фомина расположилась на одиннадцатом (установлено в вечер приезда) в «Сюите»-1136 (установлено  на следующее утро).     

  Фомина оказалась вполне узнаваемой. Но, конечно, абсолютно отличной от своего фото-варианта: плотнее, «обыкновенней», но, как ни странно, моложе. Паршин, потративший ночь на сборы и вылет, оказался в  Сочи на три часа раньше жены Комова и потому смог ее  опознать прямо в зале прибытия.

   Она прилетела одна, никого, кроме двух близнецов-чемоданов с собой не привезя.  В аэропорту ее никто, не считая затерявшегося в толпе Паршина, не встречал. Не встречали ее и на автомобильной стоянке. Встречал ли жену Комова кто-нибудь в отеле, Паршин не узнал, так как «объект» погрузился в такси и  прибыл в «Галакси» раньше него.

   Там  на пару часов Алла Викторовна исчезла, но потом снова благополучно появилась в поле зрения Паршина, успевшего занять удобную наблюдательную позицию напротив лифтов.  И снова она было одна. И оставалась одна все время своего первого выхода на пляж (примерно, три с половиной часа), в течение которого ничем не прикрытый  Паршин успел обгореть. Компенсацией за полученные ожоги был долгий совместный заплыв по завершении соляризации. Жена Комова плавала вдоль берега, Паршин – на дальней дистанции вдоль нее. С полным правом и огромным наслаждением ныряя в плотную, выталкивающую на поверхность воду.

    Да! Да! Да! Счастливым можно быть. И чем внезапней, тем счастливей! Что такое счастье? Это миг, вмещающий в себя все. И размытое разноцветное дно, незаметно уползающее на глубину. И неожиданные толчки  слепых,  не видящих эту красоту медуз. И насквозь пронзаемая светом и моторной дрожью толща, по которой, подпрыгивая от восторга,  носятся водные мотоциклы. И куда ни посмотришь – многотелое, безостановочное шевеление, контрастирующее с  мутно-зеленой неподвижностью далеких гор, похожих на низкие дождевые тучи, оставшиеся там... в прошлом. И полосатые глыбы отелей, как символы и гарантии благополучия.  Вот она, картинка   счастья! Вот она долгожданная  улыбка фортуны, фауны и флоры...  И за это еще платят... Чудо!

   Вечером Фомина  ужинала в ресторане (сам Паршин не ел, но в зал заходил)  и  гуляла по территории отеля. Снова одна, снова без признаков ожидания и нетерпения. При Паршине она два раза  кому-то звонила, и один раз кто-то звонил ей.  На площадке у фонтана не спеша выкурила сигарету. В двадцать один двадцать   она зашла в лифт, доставивший ее  на одиннадцатый этаж.

.   ... Мужик с татуировкой на шее вышел на восьмом, а Паршин и пожилая тетка с пакетом поехали выше...

   Пока они поднимались, Паршин из-под козырька надвинутой на нос бейсболки успел бросить на Фомину несколько взглядов. Вблизи жена Комова прибавила себе лет пять: морщинки, тяжесть под глазами, складки на краешках рта. Вид уставший. А раз уставший, то самое естественное – отдыхать. На сегодня достаточно.

   Уже в ресторане, за поздним ужином, совместившим в себе полноценный обед и завтрак,  Паршин почувствовал, что и он очень устал. От бессонной ночи накануне, впечатлений, жары, моря, солнца и нервного напряжения. Бесконечный день без остатка израсходовал весь его ресурс. За чаем Паршин начал зевать. В лифте, пока тот думал, мелодично закрывал створки, поднимался и снова мелодично створки открывал, он стал проваливаться в дрему. Последние силы ушли  на то, чтобы  дойти до кровати, выставить будильник и  упасть  голышом поверх покрывала. Все. Теперь спать!

***

   Второй сочинский день начался в семь утра.  С вопроса «Где я?».

  Ответ пришел почти сразу,  и вместе с ним в Паршина влилась радостная бодрость. Впереди работа! Интересная, несложная и экзотическая. Впереди игра «в шпионов», без риска для жизни, вреда для здоровья, за которую он получит хорошие деньги от Комова и место в «Конфиденте» у Ромы Гайдукова. Как все-таки повезло! Дождался. Спасибо, Рома!

   ... Они встретились в торговом зале, нос к носу.

    -  Паршин?! Ты ли?  Пашка!

   - Да, Рома, это я...

   - Ну, дружище, не ожидал... И где? Ты что, с ума сошел?

   - В смысле?

   - Пашка, мать твою! Я не хочу верить своим глазам. Но, почему здесь?  В этой черной дебильной форме, с рацией. На хрена  тебе рация? Вертолет вызывать, что ли? Паршин! Неужели ни на что другое, кроме как   быть охранником в универсаме, ты не способен?    Как ты до этого докатился, Паша?

   Катился Паршин шесть лет. После скандала  с делом Виноградовой (схватил эту наглую стерву за волосы на допросе и разочек тряхнул),  ему приписали превышение служебных полномочий и намекнули, что лучше по-тихому из органов слиться.  Вначале он несколько месяцев приходил в себя и переваривал обиду, потом несколько месяцев пил, потом шоферил, потом пытался торговать запчастями. Потом начались скандалы с женой, потом он развелся, потом снова пил, потом встретил Тамару и переехал к ней. Через Тамару он устроился  сторожить чью-то усадьбу, но не пошло – бесила наглость «хозяина». Потом  работал тренером в фитнесс клубе, потом (а может, и перед этим) было что-то еще... В итоге  - сутки через двое в универсаме «Матрешка»: зевота, хроническая усталость в ногах и медленная, заметная самому себе деградация.

  Через несколько дней они с Ромой Гайдуковым пили коньяк, и Рома предложил Паршину попробовать себя в новом качестве:

   - Бросай торговлю и иди ко мне! Собственно, для тебя будет мало что нового и ничего сложного. Тем более, с твоими талантами. Таланты, мой дорогой, сам знаешь,   пропить невозможно, как ни старайся. Оформим тебе лицензию, подучим, если надо. Вначале будешь на подхвате, а потом, когда сориентируешься, займешься самостоятельным творчеством. Всяко лучше, чем сторожить колбасу и банки с пивом. Ты как с этим?

   - С чем?

   - С пивом?  Не злоупотребляешь?

   -  Нет, Рома, с этим все нормально.

   - Ну и замечательно. Считай, что ты готовый детектив. Чем, кстати, детектив отличается от следака?

   - Чем? Носит шляпу, плащ  и черные перчатки?

   - Почти угадал. Но главное отличие в том, что взаимодействует он не с подозреваемым и пострадавшим, а с клиентом. В нашей теме главное действующее лицо – «клиент», с большой буквы «К», потому что он заказывает музыку. Если бы ты знал, с какой байдой к нам иногда обращаются люди – фантазия человеческая  безгранична.  Особенно, если есть деньги. Потом сам узнаешь. Ну что?

   - Что, «что»?

   - Тряхнешь стариной?

   - А почему бы и нет?

   - Тогда будем считать, что договорились. Но...

   - Но?

   - Я тебя возьму со всеми потрохами, но только после испытательного срока, как это принято сейчас во всех солидных и несолидных конторах. Ты понимаешь?

   - Конечно.

  - Это обязательная дань специфике процесса, девиз которого «Клиент всегда прав, а когда неправ, то прав вдвойне».  Своего рода тест на психологическую совместимость.  У  меня все мои ребята через это прошли. Ну, еще несколько тестов у нашего психолога.  Ты мужик хороший, но порядок есть порядок. Между прочим, не мной установленный. Даже медкомиссию потом будешь проходить. И справку из психдиспансера принесешь. Но это потом. А первый шаг такой – я даю тебе задание. И в зависимости от того, как ты с ним справляешься,  принимаю решение. Ничего мудреного я тебе предлагать не буду. Никакого промышленного шпионажа или вытряхивания старых долгов. Что-нибудь общечеловеческое. Как только подвернется что-нибудь подходящее, я тебе позвоню. А сейчас выпьем за твое будущее!

   И Рома позвонил...

   Выйдя из душа, Паршин уже знал, что ему нужно в первую очередь.   

   В первую очередь он узнает номер номера  Фоминой.

   Во вторую  необходимо защититься от солнца.  Для этого необходимо купить крем и зонт, в тени которого можно надолго залечь, не рискуя привлечь к себе внимание. Еще не помешали бы шлепанцы и журналы. Журналы и газеты, при всей их анекдотичной избитости, очень удобная штука -  за ними легко прятаться и можно при случае почитать.

   Затем, в этот день можно попытаться отловить основное состояние «объекта». Действительно ли Фомина кого-то ждет, или это только предположения ее заревновавшего  мужа? Здесь могут быть варианты. Если не ждет, то как? Вообще, или только сегодня? Если ждет, то когда? Сегодня, завтра или через несколько дней? И где может произойти встреча? На пляже, в отеле или в городе? Насколько Фомина внимательна? Сумеет ли выделить из общей массы Паршина, если он займет максимально близкую от нее позицию? Если сумеет, то как скоро? В принципе, на этот счет можно не париться: он обыкновенный человек из отеля.  Потом, очень важно решить, что можно предпринять в случае, если... Если, например, она  не придет на пляж? Где Фомину искать? А вдруг она из отеля уедет? Или засядет в номере? Как определить, что она там не одна? И как это потом Комову доказать? А если она познакомится с кем-нибудь здесь? Сколько этих «если» да «как»! Да, давненько он не играл в такие игры.

  В восемь он завтракал, заняв столик в тени балконного навеса. Зал был почти пуст: две официантки, тихие одиночки спортивного вида, семейка с детьми и пара смуглых стариков, одетых как двойняшки:  он и она в белых шортах, майках и панамах. Рано. Если Фомина спала не одна, то в такую рань придти не должна. А может, она вообще по утрам не ест. В любом случае для нее еще рано.

   Паршину повезло: Алла Викторовна вошла в ресторан при нем. Она  была в платье. На голове хвост, в руках  сумочка. И никаких признаков бурной ночи: спокойное, ничего не выражающее лицо, равнодушный  взгляд. Движения медленные, без нетерпения. На Паршина она никакого внимания не обратила.

   Через десть минут он сидел в холле одиннадцатого этажа, замаскированный зеленью колючих пальм, выставленных в холле рядом с мутным аквариумом, где задыхались пучеглазые рыбки. На всякий случай он надел очки. Обыкновенные, без диоптрий. Через пятнадцать минут появилась она. Итак, 1136. Отлично!

   В девять в вестибюле отеля открылся магазин, где Паршин купил себе крем, зонт и шлепанцы. В половине десятого жена Комова вышла на пляж и устроилась на лежаке. В десять Паршин (панама и два черных пятна на глазах) обосновался метрах в десяти от нее, накрывшись полупрозрачной тенью разноцветного гриба. Отлично!  

   Солнце сияло. По-южному через собственную дымку с медленным, но стабильным нагнетанием жара. Море отличалось от вчерашнего: у берега его ровная гладь  застыла  желто-зеленой массой, а дальше цвет терялся в матовом блеске несуществующего  неба. Ветра не было, но кругом все шумело, и поэтому казалось, что со стороны моря дует. Загорающие особой активности не проявляли – в основном все лежали или собирались ложиться. В воде  пока  резвились дети. Кое-где у  кромки, расставив ноги и раскинув руки,  стояли обугленные спецы загара.  Рядом с Паршиным  сидела группа картежников, и на шезлонгах плавились две гологрудые девицы.  Фомину окружали пожилые тетки, пузатый мужик в трусах до колена, семья узкоглазых и мамаша с ребенком, помещенным в маленький надувной бассейн. Я с вами! Я загораю и дышу морской солью. Вы за свои, мне за это платят. Есть в жизни счастье! Еще неделя, и он тоже будет загорелым и вернется домой полный энергии, которой здесь пронизано все. Чем отличается север от юга? Именно этим – естественной  силой, разлитой в воде, пропитавшей воздух, подаваемой солнцем. Север – борьба за выживание, юг – полное ее отсутствие. Абсолютное равновесия приятного и полезного...

    Жена Комова лежала на спине.   Прикрыв лицо косынкой. Иногда она меняла положение головы и ног. Иногда себя натирала, отчего начинала  блестеть, как  лакированная. За первый час она  ни разу не вынула зеркала, ни разу не проверила  мобильный.  Значит, ничем не озабочена и никуда не спешит.

   О чем она думает? О своих ощущениях? Комове? Или о ком-то другом, в связи с которым ее должен был уличить Паршин?

  А, собственно,  почему он так напряжен? Почему не сводит с нее глаз, как будто она преступница, каждый шаг которой увеличивает ей срок заключения. Расслабься! Не сверли ее взглядом. Пристальный взгляд чувствуется, проверено практикой. Подумаешь, баба изменила мужику? Здесь таких  сотни. Ну, встретит она своего любовника, ну, не встретит... Это должно быть одинаково безразлично.  Дело-то не уголовное, а житейское. В чем состав преступления? Ни в чем.  Тогда почему такой напряг и усердие? Как лежит? Куда смотрит? Как часто говорит по телефону? Сколько курит?... Не хватает еще вести поминутный хронометраж. Напряг с отвычки. А усердие необходимо для успеха, который будет считаться успехом, если он все-таки  неверную жену застукает. Одно дело просто «жена», другое – жена такого, как Комов. Он хочет, и он получит. Постараемся, и тогда все будут довольны. Все, кроме нее.  

   Фомина поднялась и подошла к воде. Постояла (Паршин уже предвкушал небольшой заплыв), но в воду не пошла.  И в этот момент рядом с ней оказался мужик... Полный, лысоватый, до синевы загорелый, каракатица татуировки на шее.  Мужик улыбнулся и, указав рукой на море, что-то стал Фоминой говорить.

   Так! Паршин быстро вынул фотоаппарат и приготовился ловить моменты. Но ловить оказалось нечего: на мужика жена Комова не отреагировала, и он отвалил. Ложная тревога.

   А он... Стал бы он клеиться к такой, как Фомина? Когда ни то, ни се, но все, тем не менее, нормально. Смотря, где. В городе вряд ли, в городе найдутся помоложе. А здесь? Трудно сказать. Именно к ней не стал бы, точно – между ними установлен  профессиональный барьер. Она не женщина, а «объект». «Объект» не должен иметь половых признаков. Не должен, но иногда имеет... Но не в этом случае. Жарко...

   К одиннадцати пляж набился до отказа, а солнце вошло в ощутимый накал. Паршин начал перегреваться. Фомина за это время  всего один раз ходила купаться. И то ненадолго. По крайней мере, Паршину, который тоже залез в море, ее заплыв показался ничтожно коротким. Еще пару раз он, не теряя Фомину из вида, окунался без нее, но этого было недостаточно – он потел и томился жаждой, ругая себя за то, что не догадался взять с собой воды. Сходить за водой он не рискнул - а вдруг?!

   Но почему он так осторожничает? Как будто следит не за чужой женой, а за своей? О своей лучше не думать. И за нею можно было не следить – и так все понятно.  А Тамара? Тамара «сожительница», союзница в борьбе за выживание. Чем сожительница отличается от жены? С женой живешь, потому что ее любишь. И даже, если уже не любишь, все равно живешь. И изменяют только мужьям и женам. «Сожители» этой участи лишены. На них просто забивают. Мысли... Если нечего делать, мысли тоже занятие.  

  Почему женщины изменяют? Не «случайно», как говорит Комов, а «принципиально»?   Молодые по глупости, по своей блядской натуре, из-за денег и любопытства.  Немолодые по тем же причинам, плюс под нажимом,  из мести, из выгоды, по «страсти» и от скуки. Еще из-за хронической неудовлетворенности.  Если допустить, что Фомина ставит Комову рога, то каковы мотивы? Выгода... Какая выгода  ставить рога богатому человеку? Никакой. Любопытство. К сорока одному году никакого любопытства в постели уже не остается. Месть. Мстить таким, как ее муж опасно. Но этот вариант полностью исключать нельзя. Неудовлетворенность. Много ли ей надо? Тамаре тридцать девять. Они почти ровесницы. Но особой ненасытности Тамара никогда не проявляла. Да и жена Комова не производит  впечатление темпераментной натуры. Допустим, в тихом омуте водятся черти. И своего мужа ей не хватает, нужен помощник. Вполне возможно. Мужику за пятьдесят: нервы, дела, в голове калькулятор.  Допустим, Комов уже слаб. Или всегда был таким. По закону справедливости что-то одно: либо деньги, либо здоровье. И то, и другое слишком жирно. Предположим, потенция Комова обратно пропорциональна его прибыли. Это  значит, что помощник в постели мог появиться и раньше. Скажем, пару лет назад. Или шесть. Но тогда, почему Фомина стала такой неосторожной, что позволила своему Комову что-то заподозрить? До этого все было гладко, а  сейчас забыла осторожность и прокололась.  Тогда  это  страсть. Безумная любовь в предзакатный час. К кому можно воспылать безумной любовью? Самое простое – к молодому, сильному и красивому.  Откуда может появиться молодой, сильный и красивый? Детей нет.  Муж  - солидняк.   Ни один молодой и красивый из его окружения на Фомину вожделенными глазами смотреть не будет в целях самосохранения. Тогда откуда в жизни этой мадам мог появиться молодой и сильный? Продавец в магазине? Исключено. Помог завести машину? Это бывает только в кино. Да и машина у Комова не ломается. В бассейне? Может быть. «Девушка, это не вы забыли шапочку? Ой, простите! Вы совсем, как девушка...».  Или в музее: «Вам нравится эта статуя, извините за нескромный вопрос? А что вы делаете сегодня вечером? У вас такие грустные глаза...». Романтика... С подкладкой корысти. Во всех  сериалах мусолят такую романтику. Смотрит она сериалы? Молодость за деньги. Значит, деньги есть. Свои, не комовские. Значит, непроходимая глупость? Но вряд ли стал бы Комов  жить с дурой. Да, она не дура: импрессионизм и тому подобное. Тогда? Тогда другая версия. В любовники определился ровесник, или какой-нибудь хрен  постарше. Тоже солидный и тоже не дурак в импрессионизме. В добавок бесконечно умный, благородный, добрый, заботливый и внимательный? Опять же, откуда такие берутся? И зачем такому идеалу  далеко не идеальная с точки зрения внешности тетя? Умные, внимательные и добрые на чужих сорокалетних жен не западают, им достаточно своих. Тогда чего-то в наборе достоинств не хватает. Скорее всего, ума, раз вошел в отношения с немолодой и замужней. А если все-таки умный? Значит, не очень добрый и внимательный.   Тогда получается второй Комов. А это шило на мыло. Нелогично. А если логично, то все-таки,  молодой. Будем ждать молодого. Как  жарко! Когда же она  полезет в море?

   В море  Фомина не рвалась. Она перевернулась на живот и стала читать журнал. Паршин поднялся и минут двадцать ходил,  описывая вокруг Фоминой круги. Потом, хлебнув волны,  нырнул в теплое море и немного покачался на волнах.  Чуть остыв, вылез и снова покружился, лавируя между телами, зонтами и лежаками. Затем снова забрался под зонт.

   В 13-06 жене Комова позвонили.  Судя по изменившемуся выражению ее лица, кто-то звонил приятный: она ожила и часто смеялась. Разговор длился фантастически долго – почти полчаса. Паршин сделал несколько снимков (смеющееся лицо, упругая поза, жест руки) и приблизился к Фоминой  на расстояние слуха. Но как следует подслушать,  мешало море и народ. Он уловил всего  несколько фраз: «да, конечно», «не знаю», «ты прав».

   Кто прав? В чем?... Пока ясно одно – звонил человек, к которому жена Комова неравнодушна.

   После разговора Фомина собралась и ушла.

   Паршин «довел» ее до лифта и сделал себе перерыв. В номере он долго стоял под ледяным душем, в баре напился ледяного сока и крепкого кофе. Крем помог мало – икры жгло, как будто по ним прошлись шлифовальной машинкой.

   В этот день на пляж они больше не выходили. После обеда жена Комова отправилась в город, в магазины, и оставшуюся половину беспощадного солнечного дня Паршин ходил с ней по бутикам с тряпьем.  Следить за Фоминой  было легко - она надела белую широкополую шляпу, служившую прекрасным маяком. Минусом долгих хождений были шлепанцы и отсутствие денег: Паршин почему-то не учел возможности прогулки по Сочи и рванул  за Фоминой, как был, бросив полотенце и зонт в вестибюле отеля.   Шлепанцы мешали ему быстро маневрировать, а оставленный в номере кошелек лишал возможности охлаждаться, как это периодически делала она, покупая мороженое и  воду из морозильников. 

   Во время шатания по магазинам Фомина умудрилась ненадолго пропасть – в обувном магазине оказался второй выход. Выручила шляпа, и Паршин сумел удаляющийся объект нагнать. Курьез ненадолго впрыснул легкое возбуждение, но очень скоро оно  утонуло в душной монотонности  безрезультатной  слежки. Никто к Фоминой не подходил, никто больше не звонил, и она сама никому не звонила и не отправляла SMS. Полный штиль.

   Вечером, не проявляя разнообразия в досуге, Фомина поужинала в ресторане, покурила у фонтана и в 21-15 удалилась к себе. Из номера она больше не выходила. Паршин,  приклеив конспиративные усы, до полночи просидел  на этаже, под  бульканье аквариума,  борясь со сном.

   За время его бдения на этаж поднялась компания пьяных, ругающаяся пара, кривоногая баба, разговаривающая по телефону, мужик в костюме, подросток с отцом. Из номеров вышло пятеро: мужик в халате, две молодые тетки в блестящих платьях, парень в спортивных штанах и китаец, которого Паршин утром видел на завтраке...  Все мимо.

   Придя в номер, Паршин поборол в себе желание выпить пива и лег спать. Засыпая, он вспомнил, что не позвонил Тамаре (уговор – звонит только он). «Сожительница»... Жене бы он обязательно позвонил...

 ***

   Начало следующего «рабочего дня» ничем не отличалось от предыдущего: ранний завтрак, однобокая встреча с Фоминой и горизонталь на горячей гальке пляжа.

    Десять утра – Фомина на пляже. В новом купальнике.

   Как успел заметить Паршин, каждый ее выход из номера происходил в чем-то новом: платье, юбке, футболке. Он, чтобы уменьшить объем багажа взял с собой несколько  футболок на смену и две рубашки. В голубой он  дежурит на этаже. Белую еще не надевал. В белой он победно  полетит назад. Белая оттеняет загар – хочется эффекта, ничего постыдного в этом нет.

    Одиннадцать - пять минут моря. Фомина плавает плохо. Голову не мочит...

   Двенадцать. Практически без изменений, если не учитывать появления двух главных врагов – сонливости и скуки.

   Как странно. То, что недавно радовало, начинает томить. И так быстро. Ладно бы, через неделю, а то уже сейчас. Явное отсутствие динамики. Как внешней, так и внутренней.  Ничего. Второй день и ничего. В смысле никого. А ты начеку. Как охотничья собака, которая не умеет спокойно лежать: она или спит, или мечется. И он начинает спать. Знакомое состояние.  Чем это тупое лежание отличается от тупого стояния в универсаме? Ничем. Здесь толпа и там. Здесь прикован к месту и там во время смены топчешься у входа или слоняешься по залу. Но там   иногда случаются забавы: то малолетка пытается спереть пакетик с чипсами, то какая-нибудь старуха начинает лаяться из-за неправильной сдачи, то прорывается вонючий бомж, чтобы налакаться за счет «Матрешки», не отходя от стеллажа.  Или драка – один идиот опередил в очереди другого идиота.  Здесь бомжей нет. Здесь однообразие. Пестрое, как в калейдоскопе, но тем не менее однообразие, усиленное всеобщей расслабухой.   Фомина, в виде одинокой русалки и копошащийся люд. Лежат, купаются, пьют, играют в мяч, собирают ракушки и мусорят. Дети орут, бабы ржут, мужики трясут животами. И солнце, которому уже не радуешься, а терпишь. И  море, в котором как следует не поплавать. А что это за море?  И далекие картонные  горы, обещающие дождь. Только манят. А забраться бы на них!  Просто так. Лишь бы не лежать на привязи.  Вот, что значит несвобода – все потихоньку достает. И больше всего она. А она в чем виновата?

   Когда Паршин числился в операх, ему приходилось «следить». Не часто, но случалось. Но тогда было другое. Там он выслеживал бандюгов и проституток с наркотой. Или угонщиков машин. Одно сознание важности дела и обстановка гнали адреналин реками. Выследить, подкрасться и захватить!  Вот сейчас бы вскочить, навалиться на Фомину,  уткнуть ей в затылок ствол и заорать на весь пляж: «Лежать!!!». Вот  бы началось... Бред.   А чтобы он сейчас хотел, на самом деле? Размяться. Понырять до посинения, прокатиться на парашюте, пройтись вдоль пляжа. Без всякой заботы, никого не высматривая. Еще выпить вина. А вечером посидеть в ресторане и с кем-нибудь познакомиться. А почему бы и нет? Только не с ней. Слежка... Разве это настоящая слежка? Скучно. А скучно от нетерпения. Выдержки как ни хватало, так до сих пор и не хватает. Держись.

  В половину второго Фоминой снова позвонили. И снова она ожила, и долго разговаривала. Паршин, нахлобучив панаму  и намотав на шею полотенце,  встал сзади.

   «Да» - пауза, «конечно» - долгая пауза, «ну что, ты, Сережа!» - снова интервал, «целую и жду» - конец связи... И улыбка!

   Вот так. Довольный Паршин вернулся под зонт. Значит,  Сережа.  Значит,  все-таки, существует какой-то хмырь, выводящий жену Комова из сна. По имени Сережа! Которого она целует и ждет. Выходит, что все-таки, ждет. Вопрос, когда?

   В половину второго они оставили пляж.

  В два Фомина пошла обедать.  После ресторана она в течение двух часов пребывала у себя в номере, а голодный Паршин, заняв пост у аквариума,    караулил возможного Сережу. С фотоаппаратом наготове.

  Вторую порцию  ультрафиолета жена Комова принимала возле  бассейна  на террасе, выдвинутой овальным ярусом из второго, обращенного к морю этажа. Имелся бар, играла музыка. Паршин устроил себя за стойкой (очки интеллигента, усы) и пил кофе. Фомина читала журналы, ела шоколад и пила коктейль, доставленный ей официанткой. В лазури   бассейна  полоскалась флиртующая нетрезвая молодежь. Часть лежаков заняли молчаливые небритые люди. Они играли в нарды.  Два дедка за столиком пили пиво.

  Какой смысл лежать у бассейна, если есть море? Какой смысл лежать на море, если имеется бассейн? Анекдот: мужик приехал на море и  весь месяц пролежал у бассейна... Почему? Там в баре пиво холодное.  Сегодня обязательно выпью пива, если конечно, ничего не произойдет.

   Но ничего не произошло. Хотя могло: около семи у бассейна появился высокий парень. Бледный, со спортивной сумкой. Он кого-то искал.

   - А! – закричала одна из плавающих девиц, - Смотрите, Никитос прибыл! Ребята, Ник прилетел!

  Компания вылезла из воды. Парня окружили, и, отобрав сумку, захотели скинуть в бассейн. Но передумали и отпустили.

   - А где же Гарри?

  - А Гарри прибудет только на выходные. Отпуска ему не дали. Зарубили в последний момент, сволочи. В пятницу вечером будет Гарри. Проводите меня в номер, гады. Хочу моря и вискаря!

   И  нетрезвая молодежь ушла.

   Все гениальное просто! «На выходные». Не все в отпусках, не все безработные, не все проходят испытательный срок. Есть и нормальные люди. На выходные! Этот Сережа, вероятнее всего, прибудет в пятницу. Или утром в субботу. А сегодня среда. Значит, послезавтра. Будем ждать.

   В восемь Фомина   ужинала, затем  курила у фонтана и около десяти  поднялась к себе.

  До одиннадцати Паршин снова оставался  в засаде у нее на этаже. Потом плюнул и пошел в ресторан. Мест не было, пришлось ждать. К себе он вернулся около двенадцати ночи. До тошноты объевшийся,  недовольный и окончательно одуревший от усталости...

***

   В четверг Фомина из номера не вышла. Паршин с восьми утра ждал ее в ресторане, но не дождался. В десять он поднялся  к ней на этаж. На ручке 1136 висел красный язык «Просьба не беспокоить!».

   Неужели он пропустил? Неужели не дотерпел, и этот Сережа, или как его, приехал ночью?

   Паршин приложил ухо к дверному полотну – тишина. Ковыряемый досадой он сел у проклятых рыбок.

   До двенадцати весь народ слился из своих номеров. Жена Комова не выходила. Появились уборщицы с пылесосом, пакетами для мусора и телегой с постельным бельем. Жена Комова не выходила.

   Убрались, утащили гору грязи и кипу мятых простыней. Жена Комова не выходила.

  Неужели лохонулся и пропустил? Что, собственно, пропустил? Момент встречи? Как Сережа заходит в номер? Да, кадр был бы хороший, Комову бы понравился. Этого бы вполне ему хватило. Ну и что? Из-за чего доставаться? Это только начало. Раз приехал – никуда теперь не денется. Еще снимем в разных позах. Не сидеть же возле нее все ночи напролет? Раз вошел, значит выйдет. Не беда.

  Тягомотина неопределенности длилась до 14-23. В 14-23 Алла Викторовна изволила выйти. И снова одна! Готовая к пляжу: сумочка, на голове косынка, шлепки. Вид сонный.

   После быстрого обеда она сразу направилась на пляж. И пробыла на нем до 18- 15. По телефону не разговаривала. Ни с кем в общение не вступала. Просто лежала, сидела, мазалась блеском, купалась  и пила сок из пакета.

   А Паршин вдруг расслабился.  Он лег  почти в двух шагах от нее. И уже не прятался под зонт. Он полноценно загорал, иногда проверяя наличие возле себя объекта. Все в порядке, здесь. В нудном одиночестве. Еще он позволил себе нормальное купание. От души. Но тоже с легкой поправкой на Фомину: там? Там. Ну и хрен с нею.  Хрен со всеми вами! Имею право.  Он  даже  перегнул с этим чувством права и спросил у Фоминой сколько время. Его она не восприняла никак. Никакого узнавания и эмоций. Примелькался, не примелькался – без разницы. Очки, усы, панама, кепка – по барабану.

   А вот Паршин  узнавал. Многие рожи были ему уже знакомы: очкастая баба с толстым задом, китаец, семья с детьми, курчавая дева с  кольцами серег, мужик в полосатых плавках.

   Все нормально, каждый сам по себе. Одному на другого сто раз наплевать. Пляж. Хорошо на пляже, когда свободен, когда один, когда ничего не надо, кроме солнца  и воды. И хорошо бы просто подремать. Закрыть глаза и дремать, слушая окружающие звуки и угадывая, кто их издает. Или не слушать, а смотреть сквозь веки на тепло, прожигающее живот, грудь и колени. Но вот это нельзя – «работа». В кавычках договоренности. Ну и хрен то с нею. Но все -таки, лучше не спать.

   Он позвонил Тамаре. Хотел еще позвонить Роме, но передумал – тот просил беспокоить лишь в «экстренных» случаях. До пятницы экстренных случаев быть не должно. Пятница – день экстренных случаев. А после пятницы... лучше не загадывать. 

   20 - 21 час ужин. После по   распорядку: фонтан, сигарета, номер. Для Паршина до часу ночи аквариум.

***

   Пятница.

 С утра Фомина и завтракала, и загорала. Естественно, одна. Естественно, с журналами, натиранием, водичкой, конфетками и полосканием в море. У бережка, на мелкоте. Среди таких же. Здоровых, беззаботных, занятых своими удовольствиями.

   Паршин не загорал и не плавал. Вольница накануне платила ознобом и краснотой обожженной кожи. Еще у него крутил живот. Похоже, что наступила запоздалая акклиматизация. Немного ломило кости и постоянно хотелось пить.

   Он лежал под зонтом, накрыв полотенцем ноги. И считал минуты. Почему? Потому что голова не работала, и думать не хотелось. Ни о чем. Ни о Фоминой, к которой возникло некоторое подобие ненавистного родства, ни о Комове, ни о загадочном Сереже, ни о том, когда он прилетит. Днем маловероятно. Скорее всего, вечером. Ресторан, шампанское, любовь. Будет тебе любовь.

   Часы словно распухли от режущего глаза света и налились духотой. Туч не было, но давило что-то предгрозовое. Визжали чайки. Воняло шашлыками. И ни с места. Час, как три. Три, как неделя.

   В самый солнцепек она ушла и увлекла за собой его. Естественно. Ела, покупала журналы и пляжную косметику. Затем  к себе. Ждать или спать. Или ни то, ни другое. Какая разница!

   А Паршин сидел и сторожил. Мучаясь животом  и дрожа от температуры. Со взведенным объективом, завернутым в куртку.

    Час, два, три, пять. Неделю, год...

   Через год, неделю,  час все повторилось: душный пляж, пахнущее рыбой и шашлыками море, чайки, люди. Людей прибавилось. Наверно, подвалили местные – лежат почти друг на друге. К воде не подойти. В воде не повернуться. И всем весело. Играют, ныряют, носятся на катерах и скутерах. Свесив ножки, летают на парашюте, едят мороженое, пьют пиво, фотографируются.

   А он лежит и не может пошевелиться. Ему холодно. Хочется чаю с лимоном и в туалет. А время стоит. Оно окончательно разомлело. Его нет.

  Фомина решилась на прогулку вдоль берега. Пришлось вставать и тащиться за ней. Бесконечность туда (дети, замки из камней, совочки, ведерки, водоросли), бесконечность обратно. Да ложись, ты, наконец! Хватит.

    Легла: журнал, дрема, сигарета... И так до туч, которые медленно заволокли тяжелое небо.

   Теперь этаж, диван, пальмы в кадках и снова  вниз, к ресторану. Там праздник. Вечный праздник: хрипит певица, снуют халдеи, стучат вилки, журчит вино. А ты по эту сторону мечтаешь.  Через стекло дверей. Через стекло очков... Мечтаешь о горшке. А под мышками стекает пот, ноет спина и дрожат ноги.  Мечтаешь о горшке.

   Ну вот и все, осталось немного. Дотерпел. Фонтан, сигарета, лифт и номер. Диван, голодные телескопы, колючие перья дохлых пальм.

   Одиннадцать... одиннадцать двадцать... одиннадцать сорок пять... суббота. Ноль пятнадцать... ноль тридцать... Сплошной ноль...  Не будет никакого любовника!  Все, точка. Теперь  сто стаканов чая с лимоном и в постель...

***

   Суббота.

   Восемь утра. Подъем,  через не могу и не хочу, и душ.

  Сегодня легче - можно «работать». Можно продолжать ловить кошку за хвост. Можно пробиваться. Как бы это не надоело, как бы не было скучно. Еще денек, один денек. А потом? А потом... Станет ясно. Но независимо ни от чего, сегодня вечером можно позволить себе пиво. Если появится Сережа, то за встречу, если не появится – за верность жен. Кружку темного пива.

   Девять. Три чашки кофе для бодрости. И снимочек Фоминой для отчета: «Я и мой любимый омлет...». «Каждое утро Аллы Викторовны начиналось с двух яиц...».  Куриных, господин Комов, куриных. Можете спать спокойно. Ваша жена в Сочи вам не изменяла. Это почти доказано. Еще два-три дня, и будет доказано полностью. Вы рады?

   Десять утра. Паршин (кепка и большие очки от солнца) в пяти метрах от Фоминой. На нее он не смотрит, потому что и не глядя, чувствует ее неподвижное присутствие. Здесь она, здесь. Лежит и греется.  

  На пляж выползает народ. Солнце еще бледное, но уже начинает прожаривать. На сером горизонте застрял сухогруз. Иногда, неся невидимую пыль, набегает пахнущий жареным ветер. На море волны. Они скручиваются и тяжело бьются, рассыпаясь в шуршащей гальке. Берег  слегка позеленел от выброшенных водорослей. Две тетеньки из отеля собирают их в блестящие кучи.  Как сено, граблями...

  Ни Сережи, ни Пети, ни иного Дон Жуана. Фомина одна. Это уже не временный признак, а постоянное качество. Нет у нее никого. Еще день и за это можно будет ручаться. Плывет это судно или стоит? Если плывет, то может быть, на... на комариный хрен может быть, кто-то  появится. И что тогда, что изменится?  Принципиально ничего, но будет веселее. Интересно, каким он может быть?

   Одиннадцать. Волны стихают. Пляж укомплектован. Включили музыку. Водоросли увезли. А  Фомина лежит. Сколько можно лежать?! Нормальный человек столько лежать не может. А если она отдыхает? Сережа, все ж таки, нагрянул и до утра  доказывал ей свою любовь. Теперь он дрыхнет в ее номере, а она здесь. Почему в ее? Хорошо, в своем. Когда же он тогда появился? И откуда? Плевать.

   Двенадцать. Без изменений. Люди, люди, люди. Собранные для безделья, от которого Паршин уже устал. А им хорошо, они довольны. Купаются, катаются, валяются. А она все лежит. Даже не читает. Просто лежит на спине. Удивительное терпение! А почему? А потому что она ничего не терпит. Это он терпит. Ее, себя, жару, людей.

   В небе загудело – блестящий  самолет пошел на посадку. Сейчас в нем, уткнувшись носом в иллюминатор, сидит Сережа и высматривает свою Аллу. Где ты, моя милая? Здесь! Мы здесь, Сереженька! Прилетай поскорей, нам без тебя так скучно. Блин, как все надоело...

   Фомина поднялась и пошла в море. Ну вот, давно пора. А мы тем временем в туалет...

   Когда Паршин вернулся на место, Фоминой еще не было. Он тоже полез в море, но Фомину среди плавающих тел не нашел. Несколько раз нырнув и смыв испарину, Паршин вышел на берег, постоял, обсыхая у воды, и вернулся под  зонт.  Фоминой не было. На топчане Фоминой  лежали ее платье, полотенце, сумочка и журнал. Она отсутствовала. 

   Паршин снова встал на берегу и уже внимательно начал всматриваться в купающихся и стоящих у воды людей. Дети, мамы, папы, старики, молодые, загорелые, бледные, обожженные, худые, толстые, лысые, всякие... Фоминой не видно. Ни на берегу, ни в воде.

    Паршин постоял минут десять и пошел вдоль пляжа. Нет. Ни в море, ни на берегу, ни в кафе, ни у туалета. Когда он вернулся, все оставалось без изменений – топчан, полотенце, сумочка,  журнал и платье. 

   Так. Что так?  Пока ничего не понятно. Но уже чувствуется, что хорошего мало. Где она? В море? Сорок минут в воде для нее выше всяких рекордов. Утонула? Не дай Бог...

   Паршин  снова встал у воды.

   - Мама! Мама! – Паршин вздрогнул.  В воде прыгала девочка. – Смотри, мне Валерка крабика поймал. Он страшный.

   Крабика... Так и инсульт получить можно. Где она? А если ушла в номер? Зачем? Затычку поменять. Вполне объяснимо. Подождем.

    Минут тридцать он лежал, не спуская глаз с пустого лежака. Фомина не появлялась.

   Что происходит? Где она? Месячные, понос, головокружение... В любом случае времени прошло достаточно. Даже если она загорать больше не будет, то должна вернуться за вещами.  Вот угораздило...

  Паршин еще раз прошелся в обе стороны вдоль пляжа, расширив границы поиска до  предела: левый фланг уперся в бетонный забор, правый заканчивался пирсом с катерами. Фомина не обнаружилась. Тогда он еще раз прочесал все кафе, заглянул под все кабинки для переодевания и попытался  высмотреть жену Комова среди неутомимых купальцев... Нет. Тупая, ленивая  сволочь, где ты?  Решила в прятки  поиграть? Рома!

   Телефона в кармане джинсов не было. И не было фотоаппарата. Ключ от номера был, кепка  и очки остались, а фотик и мобильник пропали. Мобильник из штанов, фотик из сумки. Может, забыл в номере?

  Паршин оделся и побежал  в отель. В фойе Фоминой не было. В ресторане тоже. И лифт спустился пустой, без нее. Мобильный телефон и фотоаппарат исчезли – в номере Паршин их не нашел.  Вот это влип! По самую макушку. Что делать? Что?!

   Чувствуя во рту кислый вкус тоски, а в животе холодок тревоги, грозящей вырасти в панику, он поднялся на одиннадцатый этаж. За дверью 1136 было тихо. Он постучал... Еще раз... Никого.

   Не нашлась Фомина и у бассейна на террасе. И у фонтана, и на обсаженных цветущими кустами аллеях, и на стоянке такси.

   Блядство, блядство, блядство!

   На пляже ничего не изменилось –  топчан, полотенце, платье, сумочка.  Жарит солнце, блестит море, в небе летают парашюты. Смех и крики, слившиеся в гам. И сотни тел, сросшихся в одно безобразное месиво. Где ты? Куда исчезла? Хватит мучить, появись! 

  Паршин  снова покружил по пляжу, а потом сел на лежак Фоминой.  И просидел на нем  неизвестно сколько. Не замечая текущего по спине пота, не обращая внимания на солнце, прилипшее горячим пластырем к лицу и шее. Вот так! Вот и посторожил.... вот и выследил... Что делать?! Что теперь делать, а?!  Ты, гадина ленивая, куда ты делась? Сука, сука, сука! И Комов сука. Что ему говорить? Где жена? Утонула? Смылась? Повесилась в туалете? Надо мной решила поиздеваться? Что, блядь, теперь  делать? Что?!!!

   Паршин сидел, пытаясь найти нить. Хотя бы обрывок, за который можно было ухватиться. Ничего. В голове гул, в груди работает дизель.

   Он открыл сумочку Фоминой. Ключ от номера, пудреница, салфетки, сигареты и зажигалка... Значит, не в номере. Но тогда где? Где? Где... где...  где...

   На каждый качек сердца: «где» набежало и шарахнуло, как волна: «где»... Вот это влип: «где». Такого еще никогда не бывало. Хватало говна в жизни, но чтобы так... Где ты, Аллочка? Появись, умоляю...

   А потом Паршин сделал глупость. Прекрасно понимая, что глупость делает – он пошел к Фоминой в номер.

   Номер ничего ему не дал. Кроме вывода, что Фомина жила одна. Никаких подсказок:  вещи в шкафу, косметика в ванной, книжка («Цвета года») на тумбочке у кровати. Мусор убран. Чемоданы под замками. Белая шляпа на спинке кресла. Пахнет духами. Пахнет жопой... Полной, беспросветной жопой, шириной в море. Хоть вешайся сам...

   Пляж. Закат. Народ схлынул. Остались пьяные, пожилые и самые неутомимые. Фоминой нет...

Будем ждать. Чего? А чего дождемся...

    До сумерек Паршин лежал, подложив под голову платье и сумочку Фоминой. А когда стемнело, бросил ее вещи и  пошел  к бассейну. А вдруг?!  Фоминой там не обнаружилось.

   Еще какое-то время Паршин сидел у себя и слушал, как  бешено стучит сердце. А потом он пошел в ресторан...

***

   Проснулся Паршин на пляже. От рассветного холода и сырости. На скамейке, встроенной в цветущие розовым кусты.  Под скамейкой валялась темная недопитая бутылка из-под вина и сумочка Фоминой.

   Лениво чавкало не имеющее цвета море. Солнце еще не вылезло, и мерзко шумели дерущиеся чайки.

  От ночи в памяти Паршина остались грязные потеки: ресторан, коньяк,  пляж, топчан, виски, купание голым,  какая-то баба,  темный пляж, вино, прожектора аттракционов, музыка по ушам, топчан, он с кем-то говорит и лезет драться, виски, и снова  топчан...

   Ее топчан. Каждый раз Паршин находил этот лежак и проверял. Все оставалось на месте. И сумка, и платье, полотенце. Платье он порвал, а полотенце выбросил в море. Это он тоже помнит. Гребаный компот!

   И что  теперь... А теперь топиться самому. Но перед этим  позвонить Тамаре, а потом Роме. А еще допить.

   Паршин глотнул красной кислятины, взял сумку и потащился в отель...

 Очнулся он вечером. Невидимое солнце за окном уже бросало красный отсвет на листву пирамидальных тополей, воткнутых на площадке под окнами Паршина. Небо сгущалось, готовясь изменить цвет.

   Душ. А потом искать  Рому. Он все затеял, вот...

   В дверь постучали. Паршин вскочил и накинул халат.

  На пороге стояло двое. Один молодой, второй немного Паршина старше. В костюмах. С незагорелой бледностью на спокойных  лицах.

    - Павел Константинович?

   - Да.

   - Вы разрешите войти? – старший показал удостоверение.

   - Пожалуйста.

   Они вошли, уже с полушага на ковер начиная пожирать номер: брошенная на пол грязная одежда Паршина, рубашки, панама, футболки, очки, сваленные на диване, носки комочками сжавшиеся   в кресле, валяющийся посередине комнаты зонт.

   - Будьте добры, предъявите свои документы.  

   - Что?

   - Предъявите, пожалуйста, ваши документы.

   Паршин  вынул из куртки паспорт и подал его молодому. Тот посмотрел и передал его старшому. Старшой сунул паспорт Паршина в карман:

   - Он пока останется у меня.

   И он стал задавать Паршину вопросы. Когда приехал? С какой целью? Что делал вчера?  Почему такой грязный? Чья сумочка? Завтракал ли? Где находился вечером от 20 до 23 часов? Чем занимается? Умеет ли плавать? Женат ли? Где работает? Как кормят в отеле? Нравятся ли ему Сочи?

   И еще десяток подобных вопрошалок вразнобой.

   Потом молодой вынул фотографию:

  - Вам знакома эта женщина? – он протянул Паршину снимок Фоминой. Мертвой Фоминой. Удушенной Фоминой. С мокрыми волосами, выпученными глазами и высунутым языком.

   Кишки  Паршина  оторвались и осели внизу живота. Затылок стали кусать  ледяные мурашки.

   - Нет, скорее всего, не знакома.

   - Я вас не понял, - старший подошел вплотную к Паршину. - Что значит «скорее всего»? Слава, осмотри спальню и санузел. Вам знакома эта женщина? Посмотрите внимательней.

   - Н-нет.

   - Вы уверены?

   - Уверен.

   - И вы никогда ее не встречали?

   - Нет. А кто это такая?

   - А что вы скажете на это? – мужик взял у Паршина страшное фото Фоминой и сунул его в нагрудный карман. А из брюк  вынул  еще несколько фотографий. На них был пойман Паршин. На пляже рядом с Фоминой. На ее этаже в очках и с усами. В баре у бассейна. В городе, следующим в шлепанцах  за Фоминой.

   - Разве не вы вились около этой женщины в течение нескольких дней? А, Павел Константинович?

   - Я... я могу вам все объяснить.

   - Пожалуйста, - старшой убрал снимки Паршина.

   - Меня попросил ее муж. Проследить за Фоминой. На предмет наличия связи.

   - Я не совсем вас понимаю. Пожалуйста, ясней.

   - За этой женщиной, за Аллой Викторовной Фоминой меня попросил проследить ее муж. Еще в городе, у меня дома.

   - Попросили?

   - Да. Ну, не совсем попросил. Нанял. Как частного детектива.

   - Вы занимаетесь частным сыском?  

   - До этого нет. Это был мой первый опыт. Господин Комов...

   - Комов это кто? – перебил старшой.

   - Это муж Фоминой.

   - Так, давай, дружок, сначала. Кто такой Комов?

   - Комов Андрей Николаевич – муж Аллы Викторовны Фоминой, за которой я был нанят следить.

   - Но у нее – старшой постучал  пальцем по груди, - фамилия Блинова. И мужа зовут Блинов, а не Комов. Блинов Сергей Александрович.

   Так, кто вас нанял? Комов? Кто такой?

   - Я вам сейчас все объясню... Можно попить.

   - Слава!

   Появился молодой.

   - Что у тебя?

   - Да нет ничего особенного.  Усы фальшивые в душевой, клей, бритва.

   - Посмотри сумку.

   Слава поднял сумку и открыл.

   - Вот она, улика! Смотри, Гриша, ключик от номера Блиновой, - и он вынул ключ с биркой  «1136». Да и сумочка ее. На фига мужику дамские сумки?

   - Откуда эта сумка у вас? – спросил Гриша.

   - Я не буду отвечать на ваши вопросы. На каком основании?

   - Основании? – лицо Гриши стало бледным, - Через полчаса я подведу под тебя любое основание, гаденыш.  А сейчас, гражданин Паршин, вы задержаны по подозрению в убийстве и изнасиловании гражданки Блиновой Аллы Игоревны. Слава, собирай все его вещи. Ждем тебя в машине.

   - Значит так, Павел Константинович. Мы сейчас поедем в управление, и ты там все расскажешь. Что и как, и зачем тебе усы. Наручники я на тебя надевать не буду, чтобы не всполошить народ. Да и отелю ни к чему полицейский официоз. Поэтому без дури. Стрелять я в тебя не буду. Но если выкинешь фортель – мало тебе потом не покажется. Понял?

   - Понял.

   - Давай, одевайся.

   Паршин хотел надеть чистую футболку, но Гриша остановил:

   - В чем был ночью!

   - Но оно грязное...

   - А не фиг было в грязи валяться. Или не валялся, а бабу ломал? Быстрей!

   Паршин оделся.

   - Теперь с улыбочкой на лице к лифту на шаг впереди меня. И повторяю, без дури! Если что – пристрелю. Понял, Паршин?

   - Понял.

   - А потом в синюю «Мазду». Слава, еще раз все как следует осмотри.

   А в лифте Паршин сбежал. Он и сам не думал, что сможет рвануть и спрятаться, но рванул и спрятался. На третьем этаже в лифт вошли две пожилые тетки. Одна взялась нажимать кнопки и нажала ту, что снова открывает дверь. И тогда Паршин сиганул.

   Вначале по лестнице вверх, затем по коридору шестого этажа на лестницу. Оттуда на второй этаж. С него к бассейну. Из бассейна, аллеями на пляж, в морские сумерки. Потом до полной темноты вдоль моря. Потом, крадясь по улицам Сочи, на трассу. Потом по трассе до заправки. А с заправки  с шаландой в горы, на виноградники.  Оставляя позади черную, блестящую  морскую гладь. Похожую на нефть или кровь...

***

   - Ну и причем здесь нефть? А, Рваный? – Медведь вынул папиросу и повернулся на бок.

   - Для слога.

   - На хрена мне твой слог. А дальше что?

   - Дальше?  А дальше его взяли. Через неделю. Впаяли двенадцать лет. За мокруху. Плюс побег из-под следствия.

   - Чего-то я не догнал, – Веня Тамбовский подбросил в печь дровишек и вынул из рюкзака новую бутылку, - А кто ж его самого щелкал? И на кой он полез к бабе в номер?

   - Так частный детектив и щелкал. За ним следили всю дорогу, Веня. А он думал, что сам следит.  Этот падла, муж подставил его. Чего здесь не понять, Веня?

   - А ты не залупайся. – Веня блеснул золотой фиксой, - Не бывает так в жизни. Слишком сложно. Все можно было сделать проще. Киздишь ты все, Рваный, за стакан. Не бывает так, бля буду.

   - Не бывает? Да он сам мне все рассказал. Мы с ним на Норильской пересылке неделю кантовались. В жизни и не такое бывает.

   - Херню ты слепил, Рваный. Твоя шняга про пожарника мне больше понравилась. - Медведь затянулся и подоткнул под задницу одеяло. - А это, бля, лажа: следил, не следил. Море, хуере. Скучно. В следующий раз с голой жопой за такие романы на мороз пустим. Понял?

   - Не, в жизни может быть все. Рваный не гонит. Дай, Веня, стакан, - из темноты вылезла татуированная рука Юриста.

   Выпили. Закусили шпротами, закурили.

   - Ну и где этот терпила сейчас? – спросил Кощей.

   - Да бешеный он оказался. На конвоира бросился, а тот его по уставу. Не знаю, жив ли сейчас.

   - Ну, ты, бля, гонишь, – Винт расстегнул ватник и почесал грудь, - Он у тебя уже и в жмуры записался! Туда ему  и дорога, всех ментов надо отправлять на Луну. Но, хрень это все. Фуфлыжник ты, Рваный. Был, есть и будешь.  Шавка.

   - Не обижай, человека, Винт, - заметил Юрист. – Жизнь, мать твою, есть загадка. В ней все может случится.

   - Но не такая  же херня?

   - И такая может.

   - Да не может, бля буду!

   - Да будь ты хоть сукой, может! 

   - Не может!

   - Может!

   - Не может!

И тут началась драка...