Анатолий Ива
Писатель
Гранатовое колье

Гранатовое колье

Из цикла «Переписывая заново»

 

                                        

                                                                                    ShubertImpromtusOp. 90 (D899).  

 

 

1

   В середине августа  погода резко испортилась. Что было так нехарактерно для этой части черноморского побережья. Внезапно со стороны моря  появились тяжелые серые тучи. И за какой-нибудь час бледно-голубое высокое небо, на котором сияло жаркое, полное сил солнце, превратилось в низкий давящий свод. Похолодало, и казалось, что от остывшего воздуха убавилось звуков – взамен остался лишь м0нотонный, вызывающий тревогу шум прибоя.

    Иногда поднимался ветер, разрастаясь до размеров настоящего урагана. На  опустевшем  пляже вздымались песчаные вихри, вдоль набережной  с сухим шуршанием о гранит носился мелкий мусор, состоящий из сорванной в садах листвы,   кривых сучков, обломанных  ветвей. В парке со стоном раскачивались деревья, и их унылому  скрипу еще более тягуче и тоскливей вторили заброшенные качели и карусель.

   Затем начался непрекращающийся дождь, и казалось что, минуя бархатную сентябрьскую негу, наступил промозглый ноябрь. В садах началась линька: редели и осыпались клумбы, с глухим стуком падали яблоки и грецкие орехи, оголились кустарники, и мертво заблестела стойкая к непогоде трава. По морю побежали крупные, брызгающие  седой пеной волны. Оно казалось грозным и как будто сердитым от того, что прежде времени нарушилась его ленивая летняя дремота. 

   Самым тяжелым временем суток стала ночь, еще совсем недавно чарующая дачников трелями цикад, густыми медовыми запахами и россыпями звезд в своей бездонной черноте. Теперь по ночам мелкой стеклянной дрожью звенели рамы, сдерживая порывы мокрого ветра, в печных трубах на низкой ноте играл бесконечную фантастическую фугу испорченный орган, хлопали створками двери, и сквозняки шевелили занавеси и шторы. А на улице, в холодной плотной темноте лязгали калитки и ворота. Иногда, пронзая пространство, со стороны винных погребов доносилась пронзительная сирена маяка.

     Местные обитатели курорта («наши милые аборигены», как назвал их князь Шеин) спешно переезжали  в город, бросая свои участки, хозяйства и огороды. Основную часть их составляли южане-евреи и греки, склонные к веселью, шуткам и песням. Но в эти дни их радостное жизнелюбие сменилось унынием. С обиженными, скорбными лицами они тащились в каменные зимние жилища, везя на дрогах и телегах  сундуки, незатейливую мебель, позеленевшие медные семисвечники, корзины с посудой  и тюки с тряпьем. Колеса вязли в липкой грязи раскисшего шоссе, и  двадцативерстный путь до города превращался в томительное и долгое путешествие, некогда приятная легкость  которого обернулась многочасовой мукой под дождем. Изможденные взмыленные лошади уже не реагировали на крики и удары кнута: периодически какой-нибудь из возов останавливался, образуя затор. Вереница переселенцев замирала, и очень скоро  начиналась ругань, приводящая к ссорам доселе мирных соседей.

    Брошенные дачи вызывали еще большую грусть, чем их удрученные хозяева: распахнутые настежь ворота, истоптанные в поспешных сборах клумбы, оставленный  где попало сор и стеклянные осколки,   томящиеся на привязи голодные собаки, провисшие веревки с забытыми на них штанами, рубахами и полосатыми чулками...

    Но так же внезапно, без предварительных признаков  климатических перемен (князь Шеин  дважды в день  подходил к барометру) дождь прекратился, и ветер стих.

  И в середине сентября снова засияло солнце. После туманной промозглой серости кажущееся  нестерпимо ярким и горячим. Тучи рассыпались и побелели, став пышными облаками, умчавшимися незаметно для глаза в засиявшую золотым блеском водную даль. От крыш, каменных плит парапета, скамеек и дорожек стал подниматься пар, внося  духоту в еще густой и влажный воздух. Но очень скоро он стал сухим и прозрачным, и в нем снова появилось жужжание и запахи. Ожили птицы, и их радостный щебет  не умолкал до глубокого вечера. Сады оправились и дали новую палитру – листва приняла глубокий изумрудный тон, ярко и победно зацвели пунцовые георгины, запестрели астры, а на пионах, словно перепутав времена года, появились бледные розовые бутоны. Еще сжавшиеся в плотный комок, но уже дающие вызывающий приятную грусть сладкий аромат.

   Княгиня Вера Николаевна Шеина, жена дворянского предводителя Василия Львовича, в период холодных дождей и ветра дачи покинуть не могла. В  их городском доме не закончился ремонт, затеянный еще в мае, но в силу грандиозности и охвата преобразований, затянувшийся до осени.

   Теперь Вера Николаевна этому обстоятельству даже радовалась: она имеет удовольствие наслаждаться прелестью вернувшегося  лета, чистотой морского воздуха, птичьим гомоном и величественной морской панорамой, отражающей в своей спокойной моще  мириады солнечных бликов.

 

2

 

    Сегодня – 17 сентября Вера Николаевна  была именинницей. Так же, как и в прошлом  году. Так же, как и в году позапрошлом. Так же, как и тридцать пять лет назад. Но каждый раз (а это зависело от возраста, места, где справлялся праздник, окружения и надеваемых нарядов) ей казалось, что ее Ангел прилетает  в разное время.

   Она любила этот день. За некую  чудесную тайну, которой он был пронизан, за подарки, за изобилие внимания, ей уделяемого. Но имелась еще  одна причина, по которой именины становились днем особенным. Причина свойства романтического, глубоко личная, касающаяся тех  сторон женской души, где  царствуют фантазии, мечты и воображение.

    Муж, пока она еще спала, отставил на туалетном столике  изящную коробочку, положив ее рядом с вазой со свежими, упругими розами. В ней Вера Николаевна обнаружила  жемчужные серьги, оригинальной и тонкой ювелирной работы. Замечательный подарок прибавил радости к тому тихому чувству счастья, которое она ощутила, едва открыв глаза.

     В доме, не считая невидимой прислуги, Шеина была одна. Брат Веры Николаевны Николай, закоренелый холостяк и охотник, имевший обыкновение гостить у них летом, вместе с князем также уехал в город. Сегодня ему предстояло одно интересное судебное заседание, на котором он, замещая почтенного Игната Филипповича, исполнял обязанности  товарища  прокурора. К обеду они оба обещали вернуться. И не одни, а вместе с гостями, состоящими только из самых близких знакомых.

    То, что именины совпадали с их дачным проживанием,  выходило замечательно. В городе Шеиным пришлось бы устраивать пышный  обед и бал, а здесь можно было обойтись незначительными тратами. Князь Василий Львович, несмотря на положение и должность последнее время нуждался в деньгах.

     Серпуховское имение Шеина  дохода не приносило – оно уже давно было расстроено его предками. А ее приданое, часть которого была переведена в бумаги и капитал, приносило процент совсем незначительный.   И тем не менее, приходилось жить выше доходов: приемы, благотворительность, содержание лошадей, европейский гардероб, путешествия и обязательный, ежегодный выезд в Петербург. Дополнительной статьей расходов и  порой весьма значительных являлась карточная игра князя, развившаяся последние годы в безудержную страсть.

     Княгиня Вера, уже давно воспринимающая мужа в качестве доброго, хорошего друга, как могла, старалась сохранить князя от разорения. Движимая этим  товарищеским  чувством,  она отказывала себе, в чем это возможно; как умела, экономила;  и  избегала излишней роскоши в быту. 

     Влечение Василия Львовича к картам Вера Николаевна не поощряла, но и не осуждала – иногда он, возвратившись на рассвете, с сияющими глазами высыпал перед нею  свой счастливый выигрыш, предоставляя ей право свободно им распоряжаться.  Тогда князю прощалось все – его долги, его ночные отсутствия, его дурное настроение, если он долго не бывал в клубе и не сидел за карточным столом.

   Детей Шеиным Бог не послал. И Вера Николаевна с этим почти смирилась. Она удовлетворяла  свою  потребность в покровительственной любви  и заботе, которыми окружают детей, забавляясь  прелестным белым пуделем Арто, общим домашним любимцем и баловнем. Княгиня сама очень умело и аккуратно стригла собаку специальными парикмахерскими принадлежностями, а иногда,  вспенив лохань пахучим французским мылом, пуделя купала. Раз в неделю Вера Николаевна   меняла  на Арто «украшения»:  разноцветные ошейники, ленточки и бантики. 

В одиннадцатом часу утра Вера Николаевна  и  пес, не отступающий от нее ни на шаг,  гуляли по саду. Княгиня  срезала  согнувшиеся под тяжестью соцветий георгины для украшения праздничного стола.

    Раздавшийся со стороны дороги сигнал   автомобильного рожка, прервал занятие княгини.  Это, должно быть,  подъезжала ее сестра – Анна Николаевна Фриессе, обещавшая приехать раньше, чтобы помочь распорядиться с обедом и встретить гостей.

     Вера Николаевна не ошиблась – вскоре на дорожке показалась Анна. Как всегда обворожительная и нарядная: в роскошном лиловом платье и черной шляпке с павлиньим пером. На изящно согнутой руке небрежно висел  вышитый темным стеклярусом  ридикюль.

       Арто с радостным лаем бросился ей навстречу.

    - Фу, песик, фу! – смеясь,  крикнула Анна, нагибаясь и отталкивая  собаку от атласного подола.

   - Арто! Ко мне! Не испачкай своими лапами такую красоту! – улыбнулась княгиня Вера, подходя и крепко сестру целуя.

    Веру и Анну с детства связывали глубокая  привязанность и искренняя  благоговейная симпатия. Подруги-неразлучницы, подруги-сестры. Их так и звали «двойняшки», хотя Вера  была тремя годами старше Анны, и внешне друг на дружку они ни в чем не походили.

  Шеина унаследовала от матери англичанки северную бледность, светлые слегка вьющиеся  волосы,  гибкость и статность худощавой фигуры. Гордая, холодная, портретная  красота.

    Анна пошла в отца – татарского князя, наградившего ее монгольскими чертами, невысоким ростом и плотным телосложением. Черные волосы и брови,   раскосые  карие глаза, капризный   изгиб полных губ, придающих  чувственности ее неправильным  азиатским чертам, делали Анну чрезвычайно привлекательной для мужчин.  От нее так и веяло страстностью. И это  не могло не сказаться на поведении и окружении Анны – многочисленные  поклонники и рискованный с ними флирт, неизбежно приводящий к очередному  роману.

  Сестра Анна была замужем за чопорным Густавом Ивановичем Фриессе. Фриессе возглавлял Комитет Южных дорог, писал в Генеральный Совет проекты и имел камер-юнкерское звание.  Главным предметом его забот была государственная служба, которой он со рвением отдавался, успешно поднимаясь вверх по служебной лестнице. Зимой Фриессе жили в столице, летом, на министерских каникулах Густава Ивановича они путешествовали, неизменно навещая Шеиных на именины Веры Николаевны.

    Своего ученого, скучного  мужа Анна не любила и почти презирала. Но родила от него двоих детей: мальчика, и совсем недавно девочку.  Так считалось. И только одна Вера Николаевна знала, кто отец  второго ребенка. Им являлся  гвардейский офицер Иван Петрович Балашев -  аристократ, красавец и великолепный наездник. Ради Анны (таково было условие ее согласия) отказавшийся от участия в Императорских скачках.      Может быть,  Фриессе и догадывался о порочной связи жены и ее последствии, но из опасений навредить своей  карьере, скандала не устроил. Соблюдая  приличия благополучного и правильного брака, в котором образ жизни жены – снисходительное позволение мужа.

     Веселая Анна страшно любила танцы, игру на рулетке и не пропускала ни одного публичного зрелища, включая последнюю моду на аэропланы.  Выезжая на балы, она  обнажала спину,  покатые налитые здоровьем плечи и украшала глубокое  декольте, вызывающими зависть драгоценностями.

     Сдержанная, спокойная Вера в этом отношении от сестры разнилась – она была домоседкой и предпочитала одеваться с изысканной скромностью.

 

3

 

     - Как у вас здесь замечательно! Никакая Ницца не сравнится. Господи! Как я давно не видела моря! Ты не представляешь, как в этот сезон я скучала в Баден-Бадене! Ни одного симпатичного лица! - громко восторгалась Анна, гуляя с сестрой по дорожкам.

   Арто, норовящего подпрыгнуть и лизнуть руку Анны, княгиня приказала увести и запереть в вольере. Ей хотелось, не отвлекаясь, поговорить сестрой, а после заняться приготовлениями к встрече гостей.

      - Какие цветы! – восторженно продолжала сестра, - Самое красивое на свете – это цветы и море. Ими можно любоваться бесконечно. Хотя и море может надоесть. В прошлом году в Крыму от моря я  устала. А ты знаешь, чем пахнет морская вода после бури?

      - И чем же?

      - Ты будешь смеяться, но это так. Вода пахнет пивной пеной.

      Вера улыбнулась:

      - Поэтическое сравнение.

      - Не иронизируй. Именно пеной! не самим напитком, который я терпеть не могу, а шипучей пеной, когда она вылезает из кружек и делает липкими пальцы. В Баварии мы совершали экскурсию на пивоварню. Немцы, все-таки, очень скучный народ. Аккуратный, дисциплинированный, трудолюбивый, но до зевоты скучный. И шуток не понимает. Совсем, как мой Густав Иванович.

      Они подошли к краю террасы, с которой открывался играющий лучами простор. Вдали медленно ползли три рыболовные  шаланды, вышедшие на промысел кефали. Слева у берега покачивался пузатый баркас.

     - Как высоко! Голова кружится, - воскликнула   Анна, выглянув вниз, за низкое, выложенное плоскими камнями ограждение, - Страшно и манит. Вот так стоишь, стоишь... А потом вдруг прыгнешь вниз, ни о чем не жалея... И превратишься напоследок в птицу! Ох, страшно.

     Они сели на горячую скамью и замолчали, задумчиво глядя вдаль.

    - Как странно, - через несколько минут нарушила молчание Анна. – Нас не будет, не будет наших детей и внуков, не будет никого, кто смог бы любоваться этим величием, а море будет все также шуметь. Равнодушно и сонно, полное спокойного безразличия к смерти... Иногда я думаю о смерти.

    - Да, - грустно улыбнулась княгиня Вера, - странные ты выбираешь темы для раздумий.

    - Ой! Прости! – Анна чмокнула Веру Николаевну в плечо, - Давай о приятном. Смотри!

     И она вынула из  ридикюля маленькую  книжку в тисненом кожаном переплете.

    - Это тебе! – в ее глазах появился озорной блеск, - Только никому не показывай! Видишь эти непонятные буквы на обложке? Это санскрит.

     Вера открыла книжицу.

   Вначале Шеина не поняла. А разобрав, почувствовала, как горячий румянец смущения заливает ей щеки.  На каждой, уже пожелтевшей от времени страничке были изображены переплетенные в соитии пары. Неизвестный индийский мастер старательно и во всех мелочах умудрился запечатлеть бесчисленное разнообразие любовных актов.   Каждая миниатюра - свое откровение  бесстыдства.

    - Я подсчитала, -    шепнула Анна, заглядывая сбоку, - шестьдесят четыре рисунка. Называется «Камасутра», или «сура», я забыла. Трактат об искусстве любви. Так мне сказал старьевщик, в лавке которого я нашла эту пикантную прелесть.

    - Ну, милая... – изумилась Вера Николаевна, не зная, как ей реагировать на подарок сумасбродной сестры, - Я даже...

      - Бери, бери, и не красней. У индийцев был создан целый культ любви. Говорят, они даже по улицам ходили голыми, пока не пришли, англичане. Хотела бы я жить в Индии.

    - Право, не знаю. Неприлично.  Скажу честно, что рисунки эти не вызывают у меня ничего, кроме, прости...

    - Гадливости? – Анна посерьезнела, - Но, это же и есть любовь, сестрица! Как же без этого?! Взгляды, вздохи, прикосновения – все ведет к этому! Но только без гадливости, как у нас, а возведя в степень искусства. А дети? Откуда берутся дети? Аист приносит? Или в капусте находят?

       - Я понимаю. Но все имеет меру.

     - Ты считаешь, что разнообразие и изобретательность в отношениях между мужчиной и женщиной недопустимы? Или только, как в Домострое: ночью, завесив образа, отравляя удовольствие сознанием греховности совершаемого? Нет. Я не согласна. Какое оказывается разнообразие! Люди не только не стыдились совершать подобные действия, но и запечатлели их в назидание – наслаждайтесь! Ты же видишь, как отличаются эти изображения от тех пошлых гадких карточек, которыми увлекаются гимназисты.

   - Не соглашусь с тобой. Есть вещи не подлежащие огласке и публичному смакованию.

    - Да, безусловно. Но в данном случае мне кажется, что это проповедь.

    - Проповедь? Чего? Изощренного блуда?

   - О! Какое грозное слово?! Так и хочется перекреститься. Конечно, нет. Эти картинки, если подойти к ним непредвзято и без напускной брезгливости, проповедуют равноправие. Вот какая проповедь. Соединяясь телесно подобным образом, относясь к этому соединению, как к некой мистерии, мужчина и женщина уравниваются в своем стремлении получить удовольствие. Обоюдное удовольствие. Экстаз, если хочешь.  И в этом переживании экстаза один помогает другому. Один с наслаждением служит другому.  В равной степени. Вот, что я увидела. Не жена для мужа, как у нас привыкли считать и возвели это в скрижаль. Жена столько же для мужа, сколько муж для жены! Вот так. И если это так в самом сокровенном, то, безусловно, и во всем остальном.

    - Ты разгорячилась.

   - А ты меня разочаровала, сестра. И потом, можно смотреть на эти рисунки, просто, как на рисунки. Взгляни, с каким мастерством они выполнены! Ну а если хочешь, - Анна поднялась, - давай я выкину свой подарок в море. Рыбам. Пусть учатся любить!

   - Не обижайся, Аннушка, - Вера Николаевна нежно коснулась руки сестры, - Видимо, я слишком провинциальна и на некоторые вещи смотрю другими глазами. В любом случае,  спасибо за подарок. И выбрасывать мы его не будем. Как бы я не относилась к подобному, мне он дорог, как знак твоего внимания. Такой оригинальный знак. И... пускай он пока побудет у тебя. Хорошо?

     Вера Николаевна вернула книжку сестре.

    Возникла неловкость, и чтобы ее замять, они  пошли в дом, говоря   о предстоящем  обеде.

   К дому примыкал  увитый синими гроздьями винограда, крытый помост. На низких точеных столбах его перил стояли золоченые  вазы; по углам, на  мраморных, имитирующих колонны подставках,   высились витые бронзовые канделябры.  От этого площадка имела  торжественно- нарядный вид.

    - Накрывать будем здесь, а не в столовой. – сказала Вера Николаевна, - Мужчины могут курить прямо в саду. А мы любоваться закатом не выходя из-за стола. Ночи сейчас еще не холодные.

    - Кто будет?

  - Точно не знаю. Но абсолютно уверена в том, что нас посетит уважаемый Густав Иванович и знаю, что приедет дедушка.

    - Дедушка! Замечательно! Как давно я его не видела! – Анна хлопнула в ладоши.

    - Может быть, профессор Спешников.

    - А его я не люблю.

    - Будет Васина сестра.

    - Она все та же?

    - Увы...

    - А чем ты будешь нас угощать?

   - Ничего особенного: устрицы, бекасы, отбивные из черкасского мяса, грибная запеканка, паштет из гусиной печенки. Как обычно. Но будет и кое-что экзотическое.

    - Экзотическое?

   - Да! Представь, утром, как по заказу,  Антон  принес морского петуха. Он купил его у рыбаков.

    По просьбе Анны в глубокой лохани с кухни принесли диковинную рыбину. Та была еще жива. Она раздувала жабры, пучила глаза и веером распускала плавники, с торчащими из них длинными иглами.

    - Полпуда, ваше сиятельство, - гордо заявил повар Лука, с трудом держа на вытянутых руках лохань, - Будет, чем порадовать господ.

      Анна осторожно подошла  и коснулась страшной рыбьей головы. Рыба дернулась, плеснув воды ей на платье, и издала странный похожий на сипенье звук.

     - Господи, какой ужас, - взвизгнула женщина, отскочив.

    - Не извольте беспокоиться, ваше благородие, - улыбнулся Лука, - все сделаем как в лучших европейских ресторанах!  Голову этому чуде специально не тронем, и вставим  ей в пасть ананас, а на колючки нанижем слив. А соус к ней подадим польский.

    - Делайте, как знаете. А теперь ступайте, - отослала Луку Вера Николаевна.

        Когда он ушел, Анна с досадой посмотрела на платье:

     - Все-таки не убереглась. Ну да не будем печалиться. А я вот что еще  подумала, Вера...

      - Что, Аннушка?

      - О нашем давешнем разговоре.

      - Каком? Мы с тобой уже о многом успели поговорить.

     - О любви и неприличных картинках. Я подумала, зачем такие яства? Зачем этот отвратительный морской петух, отбивные, бекасы? Зачем такие гастрономические старания? Ведь можно насытиться гречневой кашей, бараньей ногой и солеными огурцами? И будешь сыт точно также, как если бы проглотил  сотню устриц под польским соусом. Зачем, Вера?

    - Чувствую подвох, но не понимаю, куда ты клонишь, – улыбнулась Вера Николаевна.

     - Вкус, моя дорогая пуританка. Вкусовое ощущение, понимаешь? Важно ведь не только что, но и как...

4

   Гости стали собираться после пяти часов. Вместе с князем приехало несколько человек:  его сестра Людмила Львовна,  «Васючок», пианистка Женни Рейтер и шурин Николай Николаевич.  

    На несчастье княгини Веры без Людмилы Львовны не обходилось и не могло обойтись ни одно из семейных торжеств Шеиных. Обидеть ее отказом от приглашения – значило обидеть мужа, испытывающего к своей одинокой сестре терпеливую жалость. Дурасова (фамилия Людмилы Львовны по мужу) была полной пятидесятипятилетней женщиной, имевшей обыкновение молчать и не принимать участия в шутках и разговорах, возникающих во время застолий. Основным ее занятием являлось употребление крепких напитков, к которым, как все прекрасно знали, Людмила Львовна имела многолетнюю привычку. До определенной поры опьянение никак на ней не сказывалось. Но в некий, как правило самый неудачный  момент Людмила Львовна, не обращая ни на кого внимания, начинала тихо петь себе под нос. А немного погодя, пыталась выйти  пуститься в пляс, пошатываясь на уже непослушных ногах и громко при этом смеясь. Или же громко, вдохновенно плача. Для всех это служило своеобразным сигналом – гости, уже привыкшие к эксцентричному поведению старухи, пряча улыбки, начинали собираться. Кто-то брал на себя труд доставить потерявшую ориентацию Людмилу Львовну до дому, где ее уже ждали слуги, и была приготовлена постель.

    На следующий день Дурасова присылала Вере Николаевне букет цветов и покаянную записку с  извинениями. Но  в очередной же семейный праздник  все повторялось снова...

    «Васючок» – иначе, как этой ласковой кличкой его в городе не называли – обрел популярность своим умением развеселить любое общество. Будь то губернская ревизионная комиссия или просто благотворительный бал с офицерами местного гарнизона. Не было никого равного Васючку в способности управлять общим настроением, уводя от разгоравшихся споров, затянувшихся игр и выступлений. С Васючком можно было потанцевать, придумать сценку и спеть дуэтом. Но самым важным его качеством, проявляемым в доме Шеиных, была легкость, с которой он брал под свою опеку   пьянеющую  Людмилу  Львовну.

    Для княгини Веры Васючок имел один недостаток – заносчивая фамильярность  в отношении себя и мужа. Но сейчас, видя, что Васючок уже не отходит от мрачной Дурасовой, Вера Николаевна была ему благодарна. 

     С Женей Рейтер княгиня училась в Смольном. Женя всегда готовилась к визиту. Специально для   Веры Николаевны она разучивала новую пьесу, проявляя при выборе произведения тонкий вкус и безошибочно определяя, что именно может понравиться бывшей институтской подруге. Каждый раз она словно угадывала настроение княгини Веры и виртуозной  игрой переводила его в звуки.

   Сразу после компании Василия Львовича на автомобиле приехал Густав Иванович с профессором Спешниковым и вице-губернатором фон Зекком.

   Позже всех на старомодном ландо приехал генерал Аносов, «дедушка», как звали его Вера и Анна.

  Престарелого Аносова сопровождали два офицера – полковник Пономарев и гусарский поручик Бахтинский, знакомый княгине Вере по Петербургу. Оба при полном  начищенном и блестящем амуницией  обмундировании. Пономарев держался несколько скованно, периодически протирая свое пенсе или сдержанно покашливая в кулак, обтянутый белоснежной перчаткой. Молодой Бахтинский тотчас завел непринужденный разговор с Васючком, тщетно пытаясь втянуть в него Лидию Львовну, нетерпеливо поглядывающую на накрытый стол.

  Генерала Аносова, еще когда он, кряхтя, вылезал из коляски, подхватили под руки Вера и Анна. И теперь не отпускали его ни на минуту, окружив любимого старца ненавязчивой заботой.

    Вопреки возрасту, Аносов был  осанисто высок и худ. И от этого казался строгим и сердитым. Это впечатление усиливала длинная архиерейская борода и густые косматые брови, из-под которых внимательно и остро  посматривали его пронзительные глаза. В отличие от офицеров генерал  прибыл  в штатском – перетянутая ремешком холщевая темная блуза; мешковатые, простого покроя штаны, заправленные в высокие сапоги. Сапоги мягко скрипели и пахли дегтем.

   - О! – Аносов пошевелил бровями и потянул воздух  своим толстым мужицким носом, - Чувствую, что сегодня нас ждет  отменное угощенье. Но «не хлебом единым», как говорится... Будем наслаждаться дружеской беседой. А это, моя милая, тебе!

    И генерал вынул из кармана завернутый в газетную бумагу предмет. Им оказалась небольшая в незатейливой рамке картинка – снежные вершины гор, освещенные алым закатным светом.

   - Не смотри, Вера, что она проста на вид. Это, дорогая моя, этюд самого Василия Васильича Верещагина, да будет тебе известно. Вещь, обещающая в скором времени стать почти бесценной. Перевал в Кашмире. Есть такие края на планете.

    Зорко окинув взглядом сестер, генерал одобрительно улыбнулся:

    А ты, княгиня, все такая же – молода, красива, и скромна, как Орлеанская дева. Даром что, замужем за князем. Когда на крестины позовете?

    Вера замялась:

    - Боюсь, дедушка, что уже никогда.

    - Не зарекайся! Это дело святое. А святое дело Бог благословляет. Дождешься. Да и я живуч. Да... Но как я рад, что снова вижу вас обеих. А ты, Анна, все по-прежнему блещешь? Все обрамляешь себя?   Все дразнишь чуткий мужеский пол? Смотри, лопнет когда-нибудь терпение у твоего Густава Иоганновича. Что-то он неважно выглядит, скажу я тебе. Мыслительная работа должна чередоваться с посильным утруждением тела. А вот твой князь, Вера, еще больше раздобрел. Вот что значит, человек на своем месте. Ну-с когда мы приступим?

    Генерал Аносов был боевым товарищем покойного князя Тугановского, отца Николая, Веры и Анны. Когда-то с Тугановским они вместе сражались, обороняя   Севастополь. А после смерти князя  Аносов любовь к  погибшему другу перенес на его детей.  Николай так с ним и не сошелся, но Вера и Анна генерала обожали. Он  присылал им подарки, всячески баловал, водил в театры и цирк, учил с ними математику, катал на тройке. А вечерами, перед сном Аносов рассказывал им увлекательные истории: о маршевых бросках по колено в сыпучем песке; походах, о ночных лагерных стоянках, когда кругом только снег и лютый мороз; том, как будучи еще совсем молодым, в подзорную трубу он  видел Наполеона, о сражениях на Цусиме, о переходе через Альпы.

    Аносов был когда-то женат, но вспоминать об этом не любил. Знали только, что жена его после года походной жизни убежала с труппой бродячих комедиантов. Выйдя в отставку, генерал поселился в N-ской крепости, став ее бессменным комендантом. Раз в неделю  Аносов проводил строевые  занятия с гарнизоном, учил фортификации и разбирал офицерские рапорта.  В остальное же время старик лечил  грязевыми припаркам свой ревматизм, читал Ларошфуко и сам придумывал и записывал в особую тетрадь нравоучительные сказки, предназначенные детям нижних чинов и крестьян.

 

5

 

   Когда все шумно и несколько бестолково рассаживались за столом, горничная знаками отозвала Веру Николаевну в дом.

   - Что ты хотела, Даша, - заходя в гостиную,  спросила княгиня, недовольная тем, что ее отвлекли в такой важный момент.

  Даша положила на стол продолговатый сафьяновый футляр и запечатанный неподписанный конверт.

     - Что это?

     - Вам... – залепетала горничная, - принес посыльный из «Мадрида».

     - И что же?

  - Велели вам передать. Лично в руки-с и безотлагательно... В собственные, говорит, руки, ваше сиятельство.  Я хотела узнать, от кого, но он мне сказал, что там все указано. В письме, то есть.

   - Хорошо, ступай. И скажи Луке, чтобы поторопился с перепелами, а Никифор вынес еще шампанского.

    - Слушаюсь, ваше сиятельство.

    Горничная быстро вышла.

    Вера Николаевна взяла  футляр, но передумав его открывать, отложила  и прежде вскрыла письмо...

   Почерк был ей прекрасно знаком – мелкий, почти без наклона и  очень ровный, как будто писавший специально упражнялся в каллиграфии.

   Она предчувствовала возможность подобного послания, в глубине души нетерпеливо желая  и одновременно укоряя себя за подобное желание.

   Вот уже несколько лет княгиня Шеина получала письма, в которых неизвестный ей человек, подписывающийся инициалами «Г. С. Ж.», признавался ей в любви. Любви «сильной, но беззащитно  трепетной», «горячей и страстной, но целомудренной»,  «не подвластной времени и воли». В своих письмах загадочный «Г. С. Ж.» писал княгине о своих глубоких к ней чувствах, переживать которые для него и мука, и счастье. Постоянство которых с каждым годом все более крепнет, а невозможность взаимности причиняет все больше боли. Каждое новое письмо отличалось от предыдущего, никогда не повторяя прежних слов и выражений. Тот, кто их писал, проявлял недюжинную способность быть смело откровенным и при этом предельно сдержанным, поражая Веру Николаевну  выдержанностью ясного слога и точностью излагаемых мыслей. Каждая  строка  дышала искренним страстным чувством, но при этом не обнаруживала ничего оскорбительного, двусмысленного и банально-пошлого. Они не были ровными: иногда послания походили на отстраненное рассуждение, иногда в них возобладал лиризм, свойственный стихам или старинным романсам. Но всех их объединяло одно - любовь, ставшая единственной и главной ценностью в жизни этого странного человека, дерзнувшего открыть Вере Николаевне свое сердце  и не стыдящегося  об этой любви напоминать. Пользуясь для этого любым благовидным поводом:  Рождество, Тезоименитство государя,  Пасха, Новый год, День Победы. И, конечно, именины Шеиной. Несколько первых строк обязательно отводились поздравлениям и пожеланиям. Но после них начиналось то, ради чего эти письма посылались: описания испытываемых к Вере Николаевне чувств и заверения в их искренности и неизменности. Только это, без просьб о свидании, без надежд и намеков на ответ, без пожеланий держать получение этих писем в секрете.

  Корреспонденции эти также роднила осведомленность «Г. С. Ж.» в  событиях, имевших место в жизни княгини Веры. У нее складывалось впечатление, что он всегда  рядом, где бы она ни находилась. Была ли она на даче, в городе или уезжала в Петербург  - в письме, получаемом ею, всегда точно указывалось место и занятия, которыми она на тот момент заполняла свой досуг.

 Таинственный поклонник пользовался одной, оправданной преследуемой  целью уловкой – каждый раз конверт подписывался в новой манере, так что  определить, кем он прислан, было невозможно.

   История с письмами длилась уже восьмой год. Поначалу читать их было тяжело - каждая строка вызывала у Шеиной сильную неловкость.  Вере Николаевне, как замужней женщине, казалось неприличным и оскорбительным получать подобные пылкие признания. В них таилось посягательство на чистоту ее семейных отношений.  Первое письмо было получено ею почти сразу после венца – в тот период, когда княгиня относилась с  особой щепетильностью к своему новому статусу.

    Чтобы избежать упреков совести, Вера рассказала о письмах Василию Львовичу. Тот отнесся к ним с иронией, долго смеялся и посоветовал не придавать серьезного значения «писанине»:

   - Ничего для меня удивительного! В тебя невозможно не влюбиться до полной потери ума. И я нисколько не ревную, мне это даже льстит. Надо же – мою очаровательную жену кроме меня любит кто-то еще! Удивляюсь,   почему только один, а не целый гусарский эскадрон? Тогда бы ты получала любовные письма мешками. И мы зимой растапливали бы ими камин. А, умей  писать я, то засыпал бы тебя и не такой романистикой. Хотя спрашивается, зачем мне тебе писать? Чепуха все это, Вера! Выбрось ее из головы. А этому своему «П. П. Ж.», или как его, напиши, чтобы больше тебя не беспокоил своею страстью. Напиши, что вакансия занята, и он немного опоздал – ты замужем.

    - Он знает.

    - О! Тогда просто откажи ему от дома. Фигурально, разумеется.

    - Но, он не оставляет обратного адреса.

    - Тогда, если тебя беспокоит подобный эпистолярный жанр, рви его депеши, не читая. Вот и все решение. Или все-таки читая, если по конверту  ты не можешь установить, кто является отправителем: твоя кузина Варвара или портниха.  Хотя я подозреваю, что  бумага, употребляемая твоим обожателем,  для пущей убедительности  должна быть надушена терпким одеколоном, которым любят опрыскивать себя наши лакеи. Кстати, ты не догадываешься, моя обворожительница, кем этот «П. П. Ж.» может быть?

    - Нет.

    - Предполагаю, твой бывший учитель словесности. Или стереометрии. Они все неисправимые рыцари и романтики.

    Шутливый разговор с мужем Веру Николаевну успокоил, и к письмам,  регулярно ею получаемым,  она относилась  уже не с такой серьезностью. Вскрыв конверт и узнав ровный, характерный почерк, она либо сразу рвала письмо, либо,   в зависимости от настроения, могла его бегло прочесть, в надежде найти хоть какое-то указание на того, кто продолжает ее беспокоить.

   Но постепенно легкое любопытство переросло у Веры Николаевны в жгучий интерес. Ей стал интересен этот человек, о котором она не могла сказать ничего.  Кто он? Каков? Почему, вопреки тому, что она живет в браке, он продолжает ей писать о своей любви? Чем он может заниматься, если так хорошо знает  внешнюю сторону ее жизни?  

   Она больше не рвала эти любовные  письма, не читая. Она прочитывала их полностью, а иные по нескольку раз,  честно признаваясь себе в том, что они доставляют ей удовольствие.

   С Василием Львовичем они больше  этой щекотливой темы не касались. Лишь однажды, разбирая почту и заметив  адресованное Вере толстое письмо,   он полюбопытствовал:

   - А твой граф Монтекристо все еще тебе пишет?

   - Иногда.

   - Все тот же платонизм? Или твой воздыхатель предлагает совместный побег? Завидное, доложу, постоянство и упорство. Уже три года прошло, а наш герой все никак не может успокоиться. М-да, вот с кого нужно брать пример нынешним поколениям. Ну-ну...

    А письма продолжали приходить...

   Сейчас, слыша доносящийся из сада громкий смех Анны и Васючка, Вера Николаевна, торопливо читала:

    «                                Глубокоуважаемая  Вера Николаевна!

   Почтительно поздравляя Вас с днем Вашего Ангела,  рискую сегодня заменить длинный перечень пожеланий и здравниц, этим подарком. Я никогда не позволил бы себе подобной бесцеремонности, но определенные обстоятельства заставляют меня пойти на этот шаг. Распространяться о них не считаю нужным, но замечу, что они имеет некоторое отношение к Вам.

  Посылаемое мною колье – не просто украшение, а необыкновенно ценная  для меня вещь. Это своего рода талисман и символ. А также вещественный знак памяти. И именно поэтому я преподношу его Вам, особо подчеркивая «мистическую» значимость сей ювелирной безделицы.

   Понравится это украшение Вам или нет, для меня не так существенно. Впрочем, признаюсь, что мне было бы приятно, если оно произведет на Вас хоть какое-то впечатление. А если Вы соблаговолите однажды его надеть, то я буду счастлив.

   Этим колье я посвящаю Вас. А посвящая, оставляю. Оно Ваше, а Вы его.

Это все, что я могу сказать. 

   Больше никогда я не стану беспокоить Вас своими письмами, и  более  ни  разу не потревожу Вас напоминаниями о себе.

   Единственной, и так получилось, что  последней моей к Вам просьбой является просьба хранить сей подарок, не относиться к нему с пренебрежением, и никому не передавать, пытаясь от него избавиться.  В этом колье часть моего сердца. Надеюсь, что лучшая.

   На этом прощаюсь с Вами и  смолкаю... Наша односторонняя переписка закончилась.

    Будьте счастливы, дорогая моя!

                                                                                                               Г. С. Ж.»

   Вера Николаевна отложила письмо, показавшееся ей больше похожим на сопроводительную записку, и  задумалась: «Неужели это все? Так обыденно и так неожиданно. Слава Богу. Но так ли это?»

    Она взяла футляр и  открыла.

   На светлом бархате лежало изумительной красоты колье. Той неброской красоты, так свойственной союзу вкуса, простоты и меры. На причудливо переплетенных тонких нитях, выполненных из темного, холодного  блеска  металла, в три ряда крепились крупные, чуть тронутые огранкой гранаты. Похожие на прозрачные капли крови. В середине гирлянд, образуя короткий симметричный крест, четко выделялось пять  зеленых камней. Самых больших и гладких, каждый размером с горошину.

 Еще Вера Николаевна успела разглядеть  оригинальные замки украшения. Каждый представлял собой филигранно отлитую маленькую ладошку, изогнутую для рукопожатия.

   В этот момент за спиной княгини приоткрылась дверь и  к ней заглянула Анна:

   - Вера! Куда же ты подевалась? Мы ждем тебя, глотаем слюнки, а ты здесь. И просто стоишь.

  - Я сейчас, - не оборачиваясь, ответила Вера Николаевна и быстро захлопнула футляр, - Еще минуту.

   Анна исчезла, а княгиня быстрым шагом прошла в кабинет и заперла письмо и подарок в бюро.

  «Говорить Васе или нет?» - спросила себя Вера, выходя к гостям. Но решить на смогла – ее встретили громкие  хлопки открываемого шампанского.

 

6

 

   Обед прошел замечательно: звучали тосты, разливалось вино, быстро и слаженно менялись блюда и сервировка. Гости  осыпали Веру Николаевну поздравлениями, шутили, и, как она замечала, были довольны и веселы.  Васючок соревновался с князем Василием Львовичем в остроумии; Анна кокетничала с полковником Пономаревым, переставшим быть скованным и молчаливым; генерал отпускал громкие одобрительные замечания по поводу кушаний; Густав Иванович периодически пускался в рассуждения о пользе христианских традиций и человеческого единения за семейным столом; Николай Николаевич, взяв на себя обязанности распорядителя-виночерпия, угощал мужчин водкой и местными судебными новостями.

  А Вера Николаевна в собственном празднике не участвовала. Она улыбалась гостям, следила за  слугами, готовая в любую минуту  внести поправку в то или иное их действие,  кивала головой, отвечала на вопросы. Но в мыслях находилась далеко.

   Она думала о нем... Произошло то, что еще несколько лет назад  казалось ей  необходимым. Помеха ее нравственному спокойствию  была устранена. И  она перестанет  волноваться, вскрывая, адресованные ей конверты, опасаясь, что пишет он... Теперь  писем не будет. И, значит, нечем будет зачитываться,  уличая себя в получаемом от этого удовольствии. Семь лет почтового романа... От смущения, негодования и брезгливости  к ожиданию, приятному сердцебиению и тихому  томлению...  И вот сегодня последнее. И колье, как знак клятвы, что это так. А его она так и не узнает. И не увидит.

   Вера Николаевна осталась равнодушной, при общем взрыве изумления, вызванного появлением Луки, принесшего на блюде испеченное морское чудище, унизанное фруктами и обложенное зеленью. Ее не насмешил, как остальных, неудавшийся фокус со стаканом, показанный Бахтинским, облившим себя вином и опрокинувшим на скатерть соусник. Княгиня не заметила, как зажгли канделябры и спрятанные в винограде фонарики, отчего шумные разговоры стихли, сразу стало холодней. Она лишь тогда облегченно вздохнула, когда сытые, немного уставшие от еды гости направились в библиотеку слушать Женю Рейтер.

   Когда все расселись, Женя подошла к роялю. Открыв его, она закрыла глаза и ненадолго замерла. Затем, взмахнув своими длинными тонкими кистями, заиграла. Очень медленно и тихо.

  Рейтер исполняла Шуберта. Его знаменитый «Четвертый экспромт» (Op.90, D 899). Это произведение как нельзя более соответствовало тому, что в эти минуты переживала княгиня Вера. В музыке слышалась такая сладкая и невыносимая  печаль прощания, что Шеиной хотелось плакать.

   «Почему так случается? - думала она, низко опустив лицо, - То, что было далеким и чуждым, становится вдруг близким. А близкое и, казалось бы, родное, превращается в чужое и далекое. Почему? Почему тот, своим  невидимым где-то присутствием, своими бумажными откровениями и признаниями смог оставить такой глубокий след в душе? Как получилось, что невидимка стал живым и более настоящим, чем человек, с которым ежедневно видишься и разговариваешь? Тот исчез, но его хочется вернуть. А этот, находящийся рядом,  воспринимается тенью, остатком, воспоминанием...

   Вера Николаевна взглянула на князя. Василий Львович, нога на ногу сидевший в кресле рядом со Спешниковым, покачивал лакированной туфлей  и что-то периодически шептал профессору.  Шеина  стала рассматривать мужа. Красивый, статный, вальяжный. Но уже располневший, с ранней сединой на висках и  уставшими медлительными манерами. Потерявшее тонкость черт лицо,   кажущееся неестественно крупным, от того что  складки кожи на щеках и подбородке тяжело давили на крахмальный воротник сорочки. Василий Львович, пряча зевок, скривил губы.

   «А тот? Так же равнодушен к музыке, или его натуре несвойственно быть глухим к прекрасному, в какой бы форме оно не проявлялось? – Вера отвела глаза от князя, чувствуя как к охватившей ее грусти примешивается легкое раздражение, - Так же любит перед сном пить коньяк и каждые десять минут курить папиросы? А после обеда рассуждать о прочитанных газетных статьях и техническом прогрессе? А как муж, как мужчина, любовник? Так же слаб и неловок? Или его мужские темперамент и силу питает  неизменная, неподвластная времени  страсть? Почему всему приходит конец?! Господи, о чем я думаю!»

  Музыка кончилась. Раздались аплодисменты,  Анна и поручик Бахтинский закричали «Браво!» Вера Николаевна вскочила и, стараясь избавиться от опасных мыслей, поспешила организовывать чай и десерт.

   После того, как Женя Рейтер исполнила еще несколько вещей, общество разделилось. Василий Львович, профессор Спешников и полковник Пономарев сели за карты. Анна,  поручик Бахтинский ушли любоваться закатом. Густав Иванович, испросив себе «Географическое описание России» Ламанского,   сел за письменный стол Шеина и занялся чтением. Николай Николаевич и фон Зекк, беседовали  на диване. Васючок и Рейтер, готовя совместный номер, тихо музицировали. Аносов и Лидия Львовна пили наливку.

    Вера Николаевна подсела к вице-губернатору и брату:

    - Не помешаю вашим умным разговорам?

   - Нет, дорогая княгиня, напротив, - ответил фон Зекк, поправляя фрак - Нам сейчас необходимо ваше мнение.

   - О чем же?

   - О степени тяжести женских наказаний. Моя позиция такова: исходя из того, что женщина - существо преимущественно эмоционально-чувственное и, следовательно, более подверженное аффектам,  совершаемые ею уголовные проступки подлежат юридическому снисхождению. Я имею в виду не уголовный свод законов, которым, как вам известно, можно варьировать многообразно, а мнение присяжных, составляемое исключительно благодаря человеческим свойствам. В чем, я считаю,  заключается высшая справедливость. Ведь женщина по природе не «злодейка». И быть ею не может.  Ей чужда присущая мужчинам склонность к насилию и авантюре. Ее преступления – не продуманные и сознательные противозаконные действия,  сопряженные с планами, подкопами, изготовлением специальных орудий и прочее. Поступки «преступницы» - не более, чем обычная бабья глупость и истерическая реакция на условия,  в которые Бог ее угораздил поместить.  Так за что же ее нещадно пороть, простите за метафору? Дюжего мужика, угнавшего у помещика лошадь,  толстомордого проворовавшегося солдата, зарвавшегося взяточника чиновника – да! И нещадно, чтобы другим не повадно было. Но женщину? Кандалы, каторга, острог... Нет!  Я полагаю, что  наказывать виновниц нужно особенным образом. Без  насилия и унижения. Например, отправлять в монастырь. Или прикреплять служкой в богадельню. Или командировать на фабрику. Пусть трудится и перевоспитывается. Как вы считаете?

    - Не совсем вас поняла, но согласна с тем, что необходим особый подход к оценке женских поступков.

       - Вот! И я о том же. Благодарю вас, княгиня.

    - А я не согласен! – запальчиво возразил Николай Николаевич, - Так мы окончательно запутаемся в психологии, утратив юридическую трезвость и объективность. По-вашему выходит, что должно иметь два «Уложения о наказаниях»?  Преступность «женская», невинная и истерическая,  и преступность «мужская», изощренная, рациональная и, стало быть, настоящая. Марфа украла три рубля, и Герасим украл три рубля. Марфу поняли и на полгода устроили на кондитерскую мануфактуру. Герасима справедливо пустили по Владимирке... А убийство? Здесь тоже «женское» снисхождение? Вот сегодня, к примеру, мы разбирали дело. Позвольте в двух словах... В гостинице «Империя» в своем номере умер некто Ферапонт Смельков. Купчишка, пьяница и развратник. Перепил, обожрался свининой и испустил дух. Туда, казалось бы, ему и дорога. Но открывается некое обстоятельство. Оказывается, что за день до своей пьяной смерти Смельков получил в банке весьма крупную сумму денег. А в тот же вечер пригласил к себе на утеху платную девицу. Фамилия и имя ее не существенны. Существенно то, что молодость свою она провела в благородной семье, будучи иждивенкой «воспитанницей». Вскрытие установило, что купец  Смельков был отравлен. И денег при нем, естественно, не нашли. Также...

   Николай Николаевич не договорил. В зале раздался громкий, пьяный  голос Дурасовой:

    - Вера, а где твоя курчавая собачка?

    Лидия Васильевна, пошатываясь,  двигалась к роялю.

   - Я хочу станцевать с ней собачий вальс. Тараран-тан-тан... Тараран-тан-тан... – запела она и начала кружиться.

   Взмахнув рукой, Лидия Васильевна, задела миниатюрную мраморную Венеру, украшавшую этажерку с журналами. Статуэтка качнулась, с грохотом ударилась о паркет и разлетелась на куски.

   - На счастье, Верочка, - глупо улыбнулась Дурасова и попыталась нагнуться, чтобы собрать осколки.

   Но сама она не упала – ее подхватили подбежавшие испуганный Васючок, поздно вспомнивший о своем опекунстве, и полковник Пономарев, бросивший выигрышную партию.

   Через несколько минут гости стали собираться. В ландо генерала  Васючок и поручик Бахтинский, отнесшийся к приключению с должной деликатностью, была увезена Лидия Васильевна. Фон Зекк, профессор Спешников уехали вместе с Густавом Ивановичем, обещавшим прислать за Анной автомобиль. В крытом экипаже  Василия Львовича отбыли Женя Рейтер и полковник Пономарев, взявшийся  проводить пианистку до дверей ее квартиры.  В доме остались только свои. О неприятном недоразумении с Дурасовой сознательно не говорили.  

 

7

 

   Дожидаясь возвращения Бахтинского, княгиня Вера,  Анна и генерал Аносов устроились на террасе, залитой теплым светом наружного фонаря, о который бились крупные мотыльки. Вера с сестрой, закутанные в шали,  сидели на скамье, Аносову принесли кресло, обложили подушками  и закутали его ревматические ноги пледом. Анна и генерал пили его любимое красное «Pommard».

  Солнце уже скрылось, внизу шумело и чернело море. На небе, казавшимся светлей воды, проступили похожие на маленькие лампочки звезды. Пахло сыростью и флоксами.

  - Осень... – грустно вздохнул старик, сделав маленький глоток вина. – Вот так и жизнь. С той лишь разницей, что человеку не дано зимы. Только весна, лето и осень... Весна самая долгая, лето самое жаркое, осень самая золотая. Унылая пора, очей очарованье... А у вас, девочки мои, сейчас  пора летняя. Наслаждайтесь. И я вместе с вами, точнее, за вас. Вот сижу сейчас, чувствую, как у меня ноют ноги, и мне даже не верится, что и я был когда-то молод.

   Генерал разгладил на груди свою длинную седую бороду, казавшуюся в бледном фонарном свете  серебряной.

  - Как будто  это был совсем другой человек, - продолжил Аносов, - Многое из его жизни знаю и помню, а все равно никак не могу примерить это к себе. Неужели я мог влюбляться, совершать глупости, мечтать и плакать? Даже плакать, представьте себе такую хлипкость.

   - Дедушка, - спросила Анна, загоревшись глазами. - А вы любили когда-нибудь  настоящей любовью? Такой, за которую могли бы отдать жизнь? Чистой, святой...

   - Святой и чистой любовью любят только вечные ангелы. А мы, грешные, любим подобно костру, горящему, покуда в него кидают дровишки. Дымит костерок, щекочет в носу и ест глаза. Но греет.

     - И свет дает, - добавила Анна.

     - И свет дает, верно.  Можно мундир заштопать, или штык наточить.

     Сестры засмеялись.

   - Вот ты, Аннушка, сказала «настоящей». А разве может быть любовь ненастоящая? Короткая может быть, мимолетная тоже. Еще бывает неразделенная и безответная. Я уже не поминаю взаимную. Но ненастоящая? Все, что делается с сердцем - настоящее. В этом вся беда.

    - Настоящая любовь беда? – вступила в разговор Вера Николаевна.

    Аносов помолчал, глотнул еще немного вина и продолжил:

   - Был в нашей дивизии один полковой командир, имевший радость доблестно служить вместе с супругой. Мадам скажу тебе, Верочка, в стиле «французский арьергард» – напудренная, тощая, как некормленая кобыла, высокая, рыжеволосая. Рот огромный, глаза, как у Медузы Горгоны. Но при этом властная, темпераментная, «магнетическая», охочая до нашего армейского брата. Умела она охмурить и воспользоваться – в любовниках у нее не был только совсем ленивый или, напротив, готовящийся сдавать экзамены в академию Генерального штаба. Так вот, присылают в полк молоденького прапорщика, похожего более на недозрелый огурец с грядки, чем на офицера. Только что мальчишка окончил училище. Ну и как следовало предположить – не проходит и месяца, как старая сладострастница полностью прапорщиком овладела. Он ей и зонтик носит, и платок подает. Паж, крепостной, заложник. С ним она танцует на всех танцульках, с ним ездит на пикники, с ним прогуливается перед сном. Чуть ли не в баню вместе с прапорщиком ходит. А тот млеет, тот любит. Впервые, «по-настоящему». Потому что, как еще можно любить?

   Но к Рождеству он уже нашей Клеопатре надоел. И вернулась она к своему прежнему любовнику, который и плечами пошире, и ляжками потолще. А влюбленный наш так и не остыл. Похудел, глаза ввалились, сгорбился. Страдает, значит, молодое и неопытное существо. И, конечно, ревнует, простаивая ночи под ее окнами. И вот уже весной устроили в их полку загородный выезд. Я с ними не был, но эпизод мне передали во всех деталях. Как водится, выпили и покутили на славу. Поэтому возвращались уже ночью, а чтобы сократить путь, шли мимо железной дороги. Тропинкой рядом с рельсами. Вдруг свисток, луч прожектора, и навстречу им ползет товарный поезд, груженый лесом или углем. Во всяком случае, скорость у него черепашья. И вот как только состав поравнялся с идущей компанией, она, эта искусительная мегера шепчет печальному прапорщику прямо в ухо: «Если вы меня так любите, как говорите и показываете своим убитым видом, то бросьтесь ради любви под поезд!». Представляете? А он с криком: «Смотрите!»  хватает ее под руку и тащит на полотно.  И выбрав удачный момент, толкает свою коварную любовь между вагонами, еще громче крича: «Так не доставайся же ты никому!». Кто-то оказавшийся рядом умудрился подхватить и задержать падение старой  развратницы, и ей лишь по локти отрезало колесами  руки. Вот так-с...

   - Какой ужас! – прошептала княгиня Вера.

   - Пришлось тому полковому  командиру оставлять службу и покидать гарнизон, вместе со своей женой-инвалидом, нянчиться с которой стало его оставшейся судьбой. Такова, милые мои,  цена настоящей любви. А прапорщик пошел под суд, был разжалован и сослан на каторгу.

  Анна поежилась. Лицо ее стало серьезным, утратив обычную непринужденную веселость.

    - А вот вам, девочки, еще нечто в аналогичном антураже. Но уже совсем неприглядное. Тоже женщина, и  поведения крайне легкомысленного. Но молода и красива. Муж, как водится, даже дети. А в голове не дети, а мазурки, поцелуи, полковые шашни. И все это не скрывая, все на виду. Капитан, муж ее, разумеется, знал, но молчал. А когда слышал что-нибудь об очередном любовном приключении  жены, просил прекратить разговор: «Отставьте, господа! Не ваше и не мое это дело!  Лишь бы Леночка была счастлива! Каждый имеет право на счастье!...» Такой эмансипатор.

   Появился у нас поручик Вишняков, назначенный к ним в  роту субалтерном. Сошлась Леночка с ним. Ночь дома, ночь у Вишнякова. Благо, квартира его совсем рядом  располагалась. Вдруг полк наш двинули на войну. Проводы, дамы, слезы, букеты... А Леночка хоть бы раз на капитана взглянула! Нет, все со своим Вишняковым на глазах у всех милуется. Позор! Но не скрою, красавцем был, сукин сын. Высок, темноволос, тонок. Танцор, словом.

   И вот когда уже заскрипели колеса, когда вагоны наши наконец-то тронулись, Леночка подбегает к капитану и кричит ему через окно: «И береги Володю! – Вишнякова, значит, - Если что-нибудь с ним случиться, я уйду из дома и никогда больше к тебе не вернусь! И детей ты больше никогда не увидишь!» Вспомнила-таки о детях, мамаша. Вы, девочки, может быть, думаете, что капитан этот  был безмолвной  размазней, безвольной тряпкой и тварью дрожащей? Нет! Был он настоящим солдатом. Храбрым, хладнокровным, отважным. Никто лучше и быстрее  капитана и его роты не мог возвести редута или окопаться. Ни у кого так браво и самоотверженно бойцы не шли в атаку. А когда его самого ранило,  то он отказался идти на перевязочный пункт, пожелав остаться в строю до конца боя. Вот такой был человек! А что такое человек? Бездна. Все в ней умещается, и любой крайности может найтись место. «Леночка», видите ли,  «повелела»... Его  вертихвостка, понимаете ли,   дала ему «особое поручение»...

   И капитан следил за Вишняковым. За этим вертизадым плясуном, прошу меня простить за выражение. Как нянька или вдовая тетушка. На ночлегах и в непогоды укрывал его своей шинелью, бегал на кухню за чаем, когда Вишняков не мог согреться, проверял за Вишнякова боевые посты и чистил ему оружие. А мы смотрели на это и только отплевывались. А кончилось все тем, что Вишняков перебрался к капитану в землянку. Кончилось это... даже стыдно произносить, чем. Словом, дорогие мои девочки, стали они любовниками. Как последние башибузуки. Говорят, что у башибузуков особенно распространено такое надругательство над природой.

    - Фу, дедушка, - воскликнула Анна, - Что вы такое нам рассказываете?!

    - Правду, Аннушка. Правду. Такой, какою она была. Но увидел Господь наше смущение и смилостивился. Капитану при осаде Плевны оторвало снарядом голову, а Вишняков вскоре утонул, будучи пьяным, во время переправы  через Дунай.  Вот вам и любовь... И что это такое «любовь»? Любовь, по моему мнению, это вражеский плен. И по-настоящему свободен только тот, кто никого не любит.

    - Но, вы же сами были женаты, дедушка?

   - Был. И рад, что именно «был». И недолго, и, слава Богу, бездетно. Я даже тому актеришке, соблазнившему мою женушку бежать, в душе благодарен. Избавил меня от нечесаных волосенок по утрам, туфелек на босу ногу, капотов, шпилек по углам, жеманства и глупого беспричинного смеха. Почему мужчины женятся? От усталости. Когда устанет он от трактирных обедов, от грязи, нестиранного белья, окурков, долгов, тогда и начинает дразнить себя – а не жениться ли мне часом? Ну и...

    На дорожке послышался хруст гравия. За генералом  приехал поручик  Бахтинский. Аносова бережно усадили в ландо, и старик, уже начавший дремать, уехал.

  Вскоре, буравя фарами вечерний сумрак, прибыл автомобиль. Прощаясь с княгиней, Анна шепнула ей на ухо:

    - Ты знаешь, когда дедушка рассказывал об этой Леночке, мне было стыдно. Точно он говорил обо мне. А я все равно не считаю, что любовь – это плен. Любовь, как раз таки и есть свобода. И не беда, а радость.

 

8

 

    Выпустив из вольера обезумевшего от радости пуделя, Вера Николаевна снова вернулась на террасу, чтобы немного побыть одной. Арто, словно понимая состояние хозяйки, убежал в темноту, где урча и повизгивая, принялся шуршать кустами. С моря тянуло свежестью. Луна, показавшаяся из-за ночных облаков, выхватила кусок воды и превратила его в колеблющийся островок  холодного света. Княгиня села на скамью и стала смотреть на далекую блестящую рябь. Вдруг где-то отрывисто и надсадно крикнул павлин, и тотчас в ответ  раздалось рычание Арто. Вскоре  пудель  выкатился  к  ногам княгини и, пачкая грязными лапами платье,  стал  пытаться прыгнуть к ней на колени.  

   - Фу, Арто! Дай мне посидеть спокойно, - отстранила собаку Вера Николаевна, - Сейчас я не хочу играть. Отстань!

    Но  пес продолжал  настойчиво   ласкаться и норовил лизнуть княгиню в лицо. Шеина вздохнула и направилась  к дому. 

    Уже в дверях она услышала доносящийся из кабинета громкий голос брата. Когда она вошла, Николай Николаевич нервно ходил из угла в угол, а Василий Львович сидел возле  бюро. Перед ним на откинутой крышке стояли рюмка, бутылка  коньяка, и  лежал открытый футляр с  колье.

   - И он считает, - не заметив княгини, продолжал Николай Николаевич, - что перевоспитание преступника возможно без особых и, замечу, строгих условий содержания. Да, безусловно, наша пеницитарная система во многом устарела, и нуждается в пересмотре  сроков наказания. Согласен. Но пересмотр и, как следствие  возможное изменение некоторых статей необходимо производить с предельной трезвостью. Без либеральничанья, которое нынче считается признаком хорошего тона. И без опасных  игр в психологию.

    - Прости, Николай, - остановил Николая Николаевича Шеин.

    Князь улыбнулся Вере и показал на футляр:

   - Представляешь, Вера, ищу очки и натыкаюсь на это. И сгорая от любопытства, открываю. А там такое сокровище. Чудная вещь. Это тебе Анна подарила?

   - Нет, - тихо ответила Вера Николаевна, вдруг почувствовав некое смущение.

  - А кто? Мне просто любопытно, кто из наших способен на такие широкие жесты? Не думаю, что это Рейтер или фон Зекк. Это вам не жемчужные сережки.

   - Сегодня днем я получила записку и это колье. От... него.

   - Кого же?

   Василий Львович вначале не понял, но через мгновенье в его глазах мелькнула догадка: 

    - Неужели от своего влюбленного учителя чистописания? Неужели твой «Же-Же-Пе» тебя  до сих пор  не оставил? Стоическая стойкость!

   - Да, Вася, представь. Прислал сегодня днем посыльным. И он такой же мой, как и твой. Я даже не знаю, кто он.

   - Неужели он до сих пор не открылся и гордо продолжает  нести  на себе маску инкогнито? Как это интригует, черт возьми! Тебя, Вера, это не интригует?

   - Конечно, я думала, кем может быть этот человек, но так и не смогла это понять.

   - Неужели ни зацепки? Ни улики?  А мы сейчас с Николаем как раз об уликах говорили.

    Василий Львович улыбался, но княгиня видела, что князь серьезен.

  - Скажу тебе, мне это странно, - выпив рюмку и налив себе еще, медленно проговорил он, - И уже не вызывает прежнего восторга. Потому что получение подобных презентов не может их получателей, как бы сказать... не обязывать. Вот только не могу сообразить к чему? Мне, как мужу, это пока сложно уловить. Поскольку, не имея чести быть лично представленным, я теряюсь в выборе ответного шага. Николай, что ты мне посоветуешь?

   - Во-первых, это наглость! – зло сказал Николай Николаевич. Тряхнув головой, он подошел к бюро и взял в руки футляр. От упавшего  на украшение яркого света люстры  гранаты кроваво  засветились. Николай Николаевич с брезгливой гримасой бросил колье в футляр. – И веет от всего этого бульварной пошлостью. Как это прикажете понимать? Сейчас он присылает бусы, а завтра пришлет рессорную коляску. Этому необходимо положить конец!

   - Он больше не напишет, - сказала Вера Николаевна, -  Сегодня он прислал последнее письмо.

    - Это? – Шеин кивнул на конверт.

    - Да. Можешь прочесть.

    - Уволь меня, дорогая! – поморщился князь.

    - Это уже не имеет значения, -  тряхнул головой Николай Николаевич, -  Какая беспардонная наглость! Я возмущен и негодую.  И за тебя, сестра, и за тебя, Василий. Какой-то одержимый на протяжении уже стольких лет, пользуясь тем, что не может быть разоблачен, не дает покоя Вере, надоедая ей своими сердечными излияниями. А ты, князь,  этому благодушно покровительствуешь.  Я вполне могу допустить, что некто, изнывающий от одиночества и не знающий, чем занять свои скучные, бессмысленные вечера, крапает любовные письма, подражая какому-нибудь Вертеру или Вальмонту. А затем  посылает их прачке Дуняше, тень которой в соседнем окне,  не дает ему спокойно уснуть. Эдакий типично литературный типаж в виде новоявленного  Акакия Акакиевича или Макара Девушкина,  не видящих и не видевших ничего кроме своей канцелярии или заплеванного   почтового отделения. Скучно-с, развлекаемся-с. Тем более, что рябая Дуняша – девка холостая, авось клюнет. Не говоря уже о том, что  каждый вправе распоряжаться своим досугом... Эх! Я так возмущен, что сбился! Но, господа, знайте границы дозволенного! Одно дело - прачка и телеграфист и совсем другое - замужняя дама высшего общества. Княгиня!  Одно дело прислать измаранную бумагу, совсем другое дорогое ювелирное украшение.

  Николай Николаевич снова поднес к свету колье и снова  пренебрежительно бросил его в футляр.

   -  Это, насколько я могу судить, черненое серебро и рубины? – обратился он к сестре.

    - Ошибаешься, Николай, - ответил за  Веру Василий Львович, - это не серебро, а платина. Камни же – гранаты.

     - И эти зеленые?

     - И эти. Очень редкие экземпляры.

    - Тем более. Откуда оно у него? Украл? Ограбил на большой дороге? Или купил у антиквара-жида, заплатив казенными деньгами? Василий прав – это обязывает. Представьте, какое мнение этот молодчик может составить о себе и о нас, если мы никак не отреагируем? Княгиня Шеина принимает подарки от неизвестных мужчин. Князь Шеин этому благоволит. Но мало того, что это само по себе стыдно, потом князья Шеины могут быть вызваны в качестве свидетелей...

   - Ты резок, Николай. Но тем не менее, я с тобой согласен: колье необходимо отослать обратно, -  Василий Львович  в волнении налил себе новую рюмку.

   - Прости меня, Вася, но мне кажется, что ты сегодня уже достаточно выпил, - Вера Николаевна грустно посмотрела на мужа.

    - От таких разговоров мой хмель отлетел от меня, как черт от ладана. И ты меня, Вера, прости, но я буду пить.

    - Твоя воля. Но почему вы решили, что мне пишет... – Вера Николаевна запнулась, -  писал канцелярист? Может быть, это человек благородного звания?

  - Неужели ты его взялась защищать? – Николай Николаевич недоуменно посмотрел на княгиню, -Ты меня удивляешь, сестра!

     - Я его не защищаю, меня очень удивляет твоя категоричность.

  - А меня моя категоричность не удивляет! Потому что человек благородного звания не позволит себе подобные пассажи. Какие бы чувства и к кому бы он их ни испытывал! Вернуть незамедлительно.

     - Но он просил, чтобы его подарок остался у меня.

    - Что?! – изумился Николай Николаевич и принялся быстро ходить по кабинету, - «Он просил»... Вы слышали? Кто «он»? Человек скрывает свое имя! Почему, скажите? И какое право «он» имеет тебя о чем либо просить? «Он просил»... Иван Иванович просил о снисхождении! Марья Петровна просила учесть ее положение! А я прошу смотреть на вещи без лирики. Вернуть! А заодно этого зарвавшегося «Же-Пе-Же» выдрать розгами за далеко зашедшие шутки!

     - Не горячись, Коля, я согласна.

     - Нижайше благодарю! – Николай Николаевич сел в кресло и глубоко вздохнул, - Уф! Устал я!

   - Но как мы его найдем? – Шеин взглянул на конверт. –  Чист, как первый снег в степи. Ни адреса, ни фамилии, ни герба. Благородный человек просто обязан оставить гербовый оттиск на всем, к чему он прикасается.

   Василий Львович подмигнул Вере и полез в карман пиджака за папиросами:

    - Что мы о нем знаем? Пустое это дело.

   - Нет, Василий, - Николай Николаевич вновь вскочил, - Я считаю, что нам известно  достаточно. Инициалы и место, где он предположительно сейчас находится. Вера, как подписывается твой приказчик?

   - Ге  Эс  Же.

    - Вот. Полагаю, это его подлинные инициалы. Ты говорила, что письмо и побрякушку тебе доставил рассыльный?

    - Так сказала мне горничная.

   - Значит,  рассыльный... Лицо, надо полагать, незаинтересованное. А откуда?

    - Мне кажется, Даша сказала из «Мадрида».

    - Из «Мадрида»?

    - Да.

   - Странное место для подобного субъекта. Но разберемся. Сейчас не время будить горничную, а утром  я у нее уточню. А после наведу справки. Это письмо я возьму себе, на случай если понадобится образец почерка. Не волнуйся, Вера, читать не стану. И уверен, что завтра днем нам будет известно, где прячется этот «Гэ Эс Же», и что он из себя представляет в действительности.

    Николай Николаевич взял конверт с письмом и направился к двери:

   - А ты, Василий, отправляясь в город, не забудь захватить с собой бесценный дар пылкой души.

    - Но может быть, мы просто вернем его через того же рассыльного? Я напишу отповедь, в которой объясню все неприличие и двусмысленность создавшегося положения  и на том распрощаемся? Не скажу, что испытываю острую жажду лицезреть этого субъекта. Хотя отчасти любопытно.

   - Нет. Мы поедем вдвоем, и ты отдашь ему и украшение и письмо. Можешь ничего при этом не говорить. Комментировать буду я. Вера, у тебя остались еще какие-нибудь письма?

    - Николай, - вмешался князь, - мне кажется, это напоминает допрос. Переписка моей жены – ее личное дело.

   - Прости, Василий, - Николай Николаевич потер себе лоб и сердито посмотрел на Шеина.

    - Нет, я их рвала и выбрасывала.

   -  Я в этом  не сомневался. И ты прости меня, сестра,  за подобную неучтивую  грубость, а заодно  и весь этот   неприятный  разговор.

Николай Николаевич кивнул и вышел.

 

9

 

 

   Ночью Вера Николаевна долго не могла заснуть. Усталость, нервное возбуждение и избыток полученных за день впечатлений  создали сумбурную смесь образов и мыслей, вызвавших у нее тяжелую бессонницу. Княгиня вспоминала рассказы генерала Аносова, игру Жени Рейтер, Лидию Васильевну, блестящие влажные глаза поручика Бахтинского,  Анну, и последнюю сцену в кабинете.

   Она соглашалась с братом относительно колье, но выбранный для его возвращения способ казался ей  жестоким и  грубым. Чем именно, она ответить себе не могла – бурная  реакция брата и плохо скрываемое недовольство мужа были совершенно оправданы. Но при этом Вера Николаевна чувствовала, что несчастный «Г. С. Ж.», ставший предметом горячего обсуждения, таких к себе мер не  заслужил. Найти, швырнуть в лицо, унизить... Как бы вежливо и благопристойно это ни выглядело. Не лучше ли было сделать так, как предлагал муж – просто отослать подарок  назад, а она написала бы ему сама, объясняя почему,  просьба этого человека не была исполнена? Он бы понял. И простил.

  Вере Николаевне хотелось снова перечитать записку, чтобы полнее уловить смысл  ее коротких, во многом неясных строк.  Также княгине  хотелось внимательнее рассмотреть  колье, таящее в себе, как ей казалось,   некую тайну, к которой она была допущена, но которую не сохранила. А еще она не могла решить, что в этих предчувствиях надумано, а в чем ее интуиция не ошибается.

   И опять княгиня отдалась бесплодным попыткам представить себе «Г.С. Ж.». Ей представлялся высокий   молодой человек с грустными голубыми глазами. В легком белом костюме. С тонкой улыбкой на умном  лице. Застенчивый и молчаливый, но в то же время способный быть многословным и бесстрашно откровенным. Или уже не молодой, но высокий,  обаятельный, элегантный. Полная противоположность мужу.

   Вера Николаевна  вспомнила беседу с Анной и индийскую книжку с рисунками. «Зачем она мне ее подарила?» - думала княгиня, пытаясь представить себя и князя, занимающимися подобными непристойными вещами. Ей стало неприятно. «А с ним? – обожгла княгиню  лукавая мысль, - А с молодым и сильным?»

   Заснула Вера Николаевна только под утро, когда хрипло запели петухи, и в окна начал пробиваться бледный рассвет. Ей снилось, что она с Арто гуляет по набережной. Толпы прохожих, норовящих задеть ее плечом, резкие гудки автомобильного рожка, и где-то совсем рядом громко смеется невидимая Анна. Звуки, теснота и страшный зной  вызывают  нестерпимую жажду. Она заходит в павильон выпить воды и садится за столик. Рядом сидит господин – шляпа, закрывающая половину худого лица, короткая бородка клином, светлые пиджак и брюки. «Он!» - пугается Вера Николаевна, и пытается бежать. Но ноги не шевелятся, и она продолжает скованно сидеть, стараясь, чтобы господин в шляпе ее не заметил. Но он замечает, улыбается и,  нагнувшись к серому земляному  полу, высыпает на него длинные рыбные кости. Арто рычит и натягивает поводок, а она, чувствуя свой сухой язык, произносит:

    - Не бойтесь,  собака не кусается.

   - Можно ей дать морского петуха? – спрашивает мужчина, оглядывается по сторонам  и вынимает из-за пазухи  гранатовое колье... 

    Потом они долго идут узкими улочками, поднимаются  по скрипучей, очень высокой лестнице и оказываются в темном низком помещении, в центре которого стоит широкая разобранная кровать.

   - Это Шуберт, - говорит мужчина и указывает на громадный арбуз, заслоняющий собой небольшое, похожее на иллюминатор окно.

    Они ложатся. Вера пытается расстегнуть на себе платье, но нужные движения не удаются.  Скользкие пуговки  выскальзывают из непослушных пальцев, отчего ее нетерпение растет и еще больше хочется пить. А он уже целует ей шею...

    - Меня зовут Николай, - ласково шепчет он на ухо,  и от этого шепота по телу Веры пробегают горячие волны... 

 

10

 

   - Я все узнал, - с нескрываемой гордостью сказал князю Шеину Николай Николаевич, когда тот заехал за Тугановским  в судебную палату. – Гостиница «Мадрид», номер тридцать пять. Имя молодца - Григорий Сергеевич Желтков. По крайней мере, так он значится в гостевой книге. Что господин Желтков делает в «Мадриде», непонятно. Должно быть, прокучивает остатки растраченной казны. У них это принято: вначале полжизни сидит, как мышь за печью, потом проворовывается и нанимает лучший номер в лучшей гостинице. А после пулю в лоб. Сейчас приедем и все увидим, лишь бы был трезв.

   - А может, Коля, обойдемся без личного свидания? Не люблю я мелодрам и надрывных сцен. Достаточно того, что ему будет возращено колье. В его же стиле: через рассыльного или лакея. Или для острастки через жандарма? А я припишу несколько строк. Не много ли чести мы ему оказываем своим визитом?

   - Нет, Василий. Чести никогда не бывает много. Тем более в таких щекотливых вопросах, где никакие  посредники   не нужны. Тем более, что я хочу удостовериться  в его правильном понимании сложившейся ситуации. А вдруг господин Желтков  решит, что его подарок не получен? И завтра Вере тот же рассыльный снова передаст его гранатовую драгоценность? Они же, эти разночинцы, все до одного  упрямы, как валаамовы ослы. И в той же степени тупы.

    - Ты, Николай, зол.

    - Да. Отчасти я злюсь. Но дело не в моих настроениях и чувствах. Дело в принципе. И пока существуют сословные границы, я считаю себя обязанным их охранять. Едем и покончим с этим пошлым водевилем!

   Дорогой к гостинице они молчали. Николай Николаевич хмурился, князь Шеин курил.

   На вопрос князя, у себя ли г-н Желтков, вертлявый  портье кивнул и, округлив глаза, ответил:

   - Они всегда у себя-с. Как заехали, так из номера не выходят-с.

   Широкой, застланной  ковровой дорожкой лестницей лакей повел их на второй этаж. На несколько мгновений Василий Львович задержался перед зеркалом, чтобы поправить сюртук. Николай Николаевич шепнул:

   - Василий, я полагаю, не стоит прихорашиваться. Мы не на прием к министру собираемся. Покончим с этой процедурой поскорее, мне сегодня еще необходимо заехать к фон Зекку.

   - А я хотел в клуб. Только, прошу тебя, Николай, говорить буду я, а ты лишь присутствуй. Беспокоишь ты меня своей горячностью. Поэтому лучше пока молчи.

   - Не беспокойся. На дуэль вызывать не буду, но несколько слов от себя обязательно добавлю.

   Душным тихим коридором,  в конце которого  висела тусклая от времени и пыли изображающая бой быков картина,   они миновали несколько дверей и остановились у тридцать пятого номера.

    - Здесь, -   важно констатировал лакей.

    - Стучи.

   Лакей осторожно и тихо, как бы боясь разбудить или потревожить постояльца,  постучал. Из-за двери не раздалось ни звука.

    - Что же ты, братец, так деликатничаешь? – не удержался Николай Николаевич, - мы не на тайное свидание, а по делу пришли. Стучи сильнее.

   Но стучать вторично не пришлось – изнутри донеслось отчетливое  «Войдите».

   - Ступай, - приказал Василий Львович и открыл дверь.

 Просторный номер растворялся в полумраке. Поэтому вошедшим потребовалось некоторое время, чтобы  привыкнуть к затемнению и осмотреться.

   Тяжелые  гардины почти полностью закрывали окна. Солнечный луч, захватывая хрустальную каплю массивной люстры,  узкой   яркой  полосой падал на покрывающий пол узорчатый ковер. Вдоль  стены по левой стороне на изогнутых ножках громоздко расположился диван.      Противоположная стена  имела в себе закрытые двери, ведущие, должно быть, в смежное помещение.   В простенке между окнами находился необъятных размеров письменный стол, освещенный зеленым абажуром  горящей лампы.  Перед ним, спинкой к вошедшим  высилось кресло.  

    - Это ты, Андрей? – раздался  тихий тонкий голос.

   - Нет, - чувствуя себя все более и более неудобно, ответил Василий Львович.

   Что-то скрипнуло, и из кресла поднялся  невысокий худенький господин, сразу поразивший князя своей крупной, несоответствующей тщедушному телу головой. Выпирающий,  словно раздутый лоб создавал неприятную асимметрию с остальными чертами лица. Глаза, нос и рот по сравнению с ним казались по-детски маленькими. Длинные, неопрятно спадающие на узкие плечи темные волосы были  редки, и сквозь них явственно просвечивал бледный череп. Придавая комичности   уродливой голове, сильно  топорщились  уши  с большими отвисшими мочками.

    Одет господин был в темную замшевую курточку, из-под которой белел высокий, скрепленный брошью  воротник сорочки. Определить его возраст не было никакой возможности - он мог оказаться и  моложе, и старше князя, ровно, как и приходиться ему ровесником.

   - Чем обязан? – в  темных глазах странного человека читалось спокойное любопытство.

     Василий Львович замялся.

    - Господин Желтков? Или  мы, пардон, ошиблись? – спросил за князя Николай Николаевич.

    - Будем считать, что не ошиблись, - человек сделал легкий кивок.  

   Лицо Николая Николаевича приняло удивленное выражение, но он быстро справился и решительно начал:

    - Мы пришли к вам объясниться!

  - Простите, вы так и не представились, - с улыбкой перебил его господин, - Вы торопитесь?

  - Во всяком случае, много времени занимать у вас не намерены. Позвольте  вам отрекомендовать   князя Шеина Василия Львовича, губернского предводителя дворянства. Надеюсь, вам его имя знакомо. Я     –  князь Тугановский Николай Николаевич, товарищ прокурора и  волею судьбы брат известной вам особы.

   - Очень рад!  - Желтков сделал несколько шагов навстречу, и это открыло еще одну уродливую его особенность. Он сильно припадал на правую ногу. Ростом Желтков едва достигал плеча Николая Николаевича.

   - Я не исключал вашего появления. Будем знакомы – Желтков улыбнулся и протянул Николаю Николаевичу свою маленькую руку, - Георгий Сергеевич.

    Тугановский, пренебрегая рукопожатием,  повернулся к князю:

   - Вот видишь, мы не ошиблись.

   Ладошка  Желткова слегка дрогнула и сделала движение в сторону дивана:

    - Присаживайтесь, господа.

   Василий Львович сел, Николай Николаевич остался  стоять. Желтков, хромая вернулся к креслу, развернул его к гостям  и  устроился в нем, некрасиво подогнув свою короткую ногу:

     - Теперь я вас внимательно слушаю.

  - Дело, по которому мы нарушаем ваше благородное уединение, господин Желтков, касается князя и меня, точнее моей сестры и супруги его сиятельства. Во-первых, позвольте вам вернуть вашу вещь. Василий Львович, будьте любезны.

     Князь достал  футляр с колье  и передал его шурину.

    - Прошу! – Николай Николаевич подошел к  Желткову, - Примите.

    Тот оставался в неподвижности. Николай Николаевич пожал плечами и  положил футляр на край стола. Затем  вынул из кармана портмоне, а из него конверт.

   - Это также ваше, - письмо Желткова легло рядом с колье.

 - Вещь эта, - продолжил Тугановский, возвращаясь к дивану, -  безусловно, демонстрирует вашу щедрость, но мы настоятельно просим вас не обременять нас подобными сюрпризами. Какой бы случай для этого не поворачивался: именины, крестины или иные наши семейные торжества. Вы к ним никаким образом не причастны. Вам понятна моя просьба?

   - Да, - тихо ответил Желтков.

 - Далее. Если я не ошибаюсь, то вы преследуете княгиню Веру Николаевну уже на протяжении шести или семи лет. Так?

  - Простите, а что вы вкладываете в слово «преследуете»? – даже в сумраке стало видно,  как сильно побледнел Желтков.

  - Разъясню. В данном случае оно означает, что некий аноним настойчиво забрасывает замужнюю женщину любовными посланиями. Ставя ее в крайне неудобное положение. И перед собой, и перед своей семьей. А она, эта замужняя дама, по причине анонимности и отсутствия обратного адреса,  не имеет никакой возможности должным образом отреагировать, чтобы прекратить сие затянувшееся  эпистолярное приключение. Такое положение я называю «преследованием».

    - Продолжайте.

  - Благодарю. До сих пор, то есть до тех пор, пока вы, милостивый государь,  ограничивались письменными сочинениями, мы не предпринимали никаких защитных мер. Хотя это нужно было сделать еще семь лет назад. Так сказать, пресечь на корню. Но... За это вы можете благодарить снисходительное великодушие князя Шеина. Тем более, что людям свойственно ошибаться. Я имею в виду и  терпение князя, и ваши неприличные действия, переоценка коих могла быть вами произведена  впоследствии. Но сие  не произошло, и вы не успокоились. Что меня крайне удивляет. Поясню. Я допускаю некоторую небрежность чувств и отсутствие трезвого взгляда на свершаемые поступки, присущие представителям низших сословий. Допускаю, хотя никоим образом не приветствую. Но вы? Как говорится, что можно быку, то не можно Юпитеру! Видя в вас человека благородного звания, человека образованного и не лишенного манер, я удивлен! Вы позволяете себе выходки, извините за это слово, но другое я подобрать не в состоянии, не подобающие людям нашего круга.

   Николай Николаевич быстро ходил по номеру,  того не замечая. Голос его становился все громче, а движения рук, которые он производил для усиления той или иной фразы, делались все более частыми и порывистыми.

  - Но вчерашний ваш поступок, я имею в виду присылку этой драгоценности, - он остановился у  стола и указал на футляр, - переходит уже всякие границы. Это уже не укладывается ни в какие...

   Тугановский замолчал на полуслове. Среди, разложенных на столе бумаг, он вдруг увидел  небольшой портрет, освещаемый теплым светом лампы.

   - Продолжайте, прошу вас, - не глядя на Николая Николаевича, сказал Желтков. На протяжении монолога он смотрел на князя, который осторожными знаками безуспешно пытался остановить  увлекшегося шурина. – Отчего  же вы онемели?

   - Что это?! –  воскликнул Николай Николаевич. -  Откуда у вас портрет Веры... Веры Николаевны?  Неужели...  Это уже пахнет интригой. Прошу вас объясниться, милостивый государь!

   Не отвечая ему, Желтков обратился к князю:

  - Василий Львович, будьте любезны, подойдите к нам и взгляните. Рекомендую взять в руки  и внимательно рассмотреть.

   Через минуту Шеин с удивлением рассматривал портрет.

 Это была великолепно выполненная  масляная миниатюра, изображающая сидящую молодую женщину. Рамка, тщательность работы, платье  и некие неуловимые признаки говорили о том, что портрет был сделан давно. И это  вызывало у Василия Львовича изумление, поскольку особа на портрете имела невероятное сходство с Верой Николаевной. Они были не просто похожи друг на друга, их с легкостью можно было бы принять за сестер-близнецов. Казалось, что Вера Николаевна перед тем, как позировать, нарочно переоделась в пышное, немодное платье и взяла в руки веер. Это была она, только лет на десять  себя теперешней  моложе. Единственным отличием, которое нашел изумленный Шеин, был цвет волос – женщина на портрете имела темные волосы и брови. Высокую прическу  украшала роза.  На груди у нее  висело колье. То самое...

   - Это моя мать, - тихо сказал Желтков, когда  князь молча  поставил потрет на место. – Бывают такие капризы природы, когда красавица порождает чудовище. Я, как вы, быть может,  успели заметить, больной человек. Поэтому многое в моих поступках нездорово. Только этим можно оправдать мое отношение к вашей жене: письма, которые я ей писал, чувства, мною к ней испытываемые, их навязчивое  постоянство и та маниакальная настойчивость, с которой я их  выражал. Не могу не выражать. Физически я чрезвычайно слаб, но это не значит, что я лишен способности любить. А когда человек любит, он носит в себе рвущееся наружу пламя.  Оно томит и жжет. Именно поэтому я позволял себе такую, с вашей точки зрения «бестактность», как  письма к вашей жене, любовь к которой для меня и счастье и проклятие. Да, я люблю Веру Николаевну! И не могу не писать ей об этом. Я раб любви. Поэтому вопреки приличиям, вопреки положению княгини, вопреки доводам своего ума и запретам воли я пишу, пытаясь таким образом освободиться от рабства чувств. Вы понимаете, о чем я, князь?

   Василий Львович молчал, пытаясь подобрать  подходящую вежливую фразу, которая остановила бы Желткова в его откровениях.

   - Вам не кажется, сударь, что есть темы, не нуждающиеся в совместном обсуждении? – холодно спросил Николай Николаевич, - Думаю, мы сказали друг другу достаточно для того, чтобы закончить беседу.

    Желтков, не обращая внимания на Тугановского, продолжил:

   - Но это, князь, лишь одна из побудительных сторон.  Есть и другая.  Когда  семь лет назад я впервые увидел Веру Николаевну, то подобно вам был потрясен. Схожесть вашей супруги с  моей матерью, какою я запомнил ее, будучи маленьким... я бы сказал, страшна! Именно, страшна, фантастически страшна! Мне показалось тогда, что я вновь вижу свою мать.  Воскресшую, счастливую, сияющую беспечной радостью. Сила иллюзии была так велика, что я не смог удержаться. И в ту же ночь написал. Ей... Вы понимаете? Не вашей молодой и счастливой  жене, а ей. Тому запечатленному во мне детскому образу, который я чуть ли не боготворил. Начав тем самым опасную игру со временем и своим воображением. Увлекаясь ею все больше и больше.

   Желтков враскачку подошел к окну, отодвинул штору и выглянул на улицу. Сдерживаемый тканью свет хлынул на мгновенье в помещение, озарив  потертую гостиничную  роскошь. Отчетливо проступил витиеватый орнамент лежащего на полу персидского ковра, диван выказал золоченую резьбу спинки и подлокотников, люстра заиграла тысячами бликов.

   - Вот также и со страстью, -  продолжил уродец, снова задернув занавесь, отчего комната потемнела и поблекла. - Она ослепляет разум, подчиняет себе волю и разжигает в сердце пламя. Очень скоро я уже не мог различить, кому я пишу: детскому образу исчезнувшей матери или живой, красивой женщине, видеть которую  мне и сладко и мучительно.  Вам знакома легенда о царе Эдипе?

   - Прошу простить! - прервал Желткова Николай Николаевич, - Наш визит, мне кажется,  затянулся. Сейчас, я полагаю, не самое удобное время для углубления   в мифологию и психологию. Думаю, мы, господин Желтков, уже  можем  распроститься. Вы полностью  удовлетворили нас своими откровенными объяснениями. За что мы вам крайне  благодарны. А теперь позвольте раскланяться.

   - Николай! Как ты невежлив! – поморщился Василий Львович, - Продолжайте, сударь, прошу вас.

    - Нет, - Желтков кашлянул и поправил пояс на своей курточке, - Ваш родственник прав. Пора прощаться. Но на прощанье я хочу обратиться к вам, князь, с пожеланием.

     - Я вас слушаю.

   - В последнем письме своем я настойчиво просил Веру Николаевну оставить мой подарок у себя. Это для меня крайне важно. Почему? Говорить не буду, все резоны - сплошная психология и мифология. Но не соблаговолите ли вы... отвезти ей колье обратно? Учитывая особое, так сказать,  мое состояние. Колье  обязательно должно быть у Веры Николаевны.

     - Ну, знаете ли, господи Желтков! – возмутился Николай Николаевич и силой выпустил из груди воздух, - Это уже верх наглости. Мы откладываем  дела, приезжаем в ваше подземелье, возвращаем вам неуместный, даже неприличный в доме князя Шеина предмет, достигаем согласия и понимания... и на тебе! Воз и ныне там! Неужели вы не поняли – подобное в отношении Веры Николаевны недопустимо! А теперь вы и князя мараете! Ну... Василий, скажи свое решительное «нет», если не можешь бросить перчатку, и поехали!

   - Простите, господин Желтков, но просьба ваша неуместна, - князь Шеин постепенно оправлялся  от смущения, в котором пребывал,  пока слушал Желткова. – Она абсурдна. Да-с. Простите, но это нонсенс.

   - Что ж, вы правы, а я опять забылся, - Желтков выхватил их нагрудного кармана  платочек и вытер им свои детские пальчики. – Но не откажите мне в любезности выпить со мной  на прощанье по глотку вина? В честь именин Веры Николаевны, а также в знак  отсутствия претензий и обид? Тем более, что завтра я отсюда навсегда уезжаю. Почему бы не выпить со мной на прощанье вина? Окажите честь.

    Николай Николаевич нахмурился, но его опередил князь:

    - Охотно, сударь. В знак, как вы сказали, отсутствия претензий.

    - Благодарю. Минуту...

  Желтков, сильно хромая и припадая набок, торопливо вышел в соседнюю комнату.  Через несколько минут, в течение которых князь и Николай Николаевич обменивались многозначительными взглядами,  двери комнаты широко распахнулись:

     - Заходите, господа! Прошу, заходите!

   Князь с Тугановским  оказались в небольшой комнате, пронизанной ярким светом. Сквозь кружевную  кисею белой занавески било солнце,  отражающееся на натертом паркете и мебели. Блестели инкрустированные створки платяного шкапа;  шелковая китайская ширма, за которой угадывалась кровать;  стоящий в углу  умывальник с кувшином; старинное овальное зеркало, с неудобным наклоном повешенное на стене.   Возле окна высился   изящный столик. На нем, на подносе с сияющей от солнца кромкой стояло три налитых хрустальных бокала и пузатая бутылка.   Темное вино прозрачно  светилось и бросало розовые пятна на отрытую коробку с шоколадом.

   - Это «Каберне» восемьсот третьего года. Мне  прислали его из «Воронцовского музея»  - хочу взять с собой на память о России несколько бутылок.

   Василий Львович избегал смотреть на Желткова - при ярком освещении лицо его сделалось еще более отталкивающим и  непропорциональным. Глаза князя бегали по комнате, ища, на чем остановиться.

   «Однако, он болтлив... - подумал Шеин, - Однако, пора заканчивать этот неприличный визит...»

    Желтков поднял бокал:

   - За именинницу, - провозгласил он несколько торжественно. – И  за наше вынужденное знакомство.  

   Василий Львович также взял  вино. Николай Николаевич стоял на пороге и, продолжая хмуриться, бросал исподлобья недовольные взгляды на князя.

     Возникла пауза.  

    - Что же вы, господа? – Желтков  слегка улыбнулся, - В этом нет ничего для вас оскорбительного. Прошу!

     Тугановский тяжело вздохнул и шагнул к столу.

    - Стало быть,  «за здравие», начав с «упокоя», - пробормотал он, беря  бокал, - Ну-ну, Василий.

     - За Веру Николаевну! – повторил Желтков.

     - И желательно до дна-с? – не удержался Николай Николаевич.

     - Как вам угодно, - Желтков снова начал бледнеть. – Вина достаточно.

    - Тогда непременно до дна, по-скоморошьи! – и Николай Николаевич осушил бокал. Потом  поставил его, громко стукнув ножкой о поднос, и полез в карман за носовым платком.

  Василий Львович,  сделав несколько быстрых глотков, собрался, извинившись за шурина, как можно скорее уйти,  но  в этот момент почувствовал дурноту. У него вдруг закружилась голова  и во всем  теле возникла тяжесть, удерживать которую его внезапно ослабевшие ноги не могли.  Чтобы не упасть, он схватил Тугановского за  локоть, но тот и сам, уже теряя равновесие, выронил платок, схватился за грудь и рухнул, опрокидывая сервировку прямо на хрустнувший под его тяжестью столик...

 

11

 

    Вера Николаевна с утра пребывала не в настроении. Бессонная ночь и неприятный разговор  с братом и мужем накануне  сделали ее раздраженной и капризной. Нервное состояние Шеиной усугублялось чувством вины, испытываемой в отношении «Г. С. Ж.», мысль о котором была первою, что посетила княгиню  по пробуждении. Почему, подумала Вера Николаевна, она не настояла на том, чтобы колье осталось у нее? Она никогда не стала бы его носить,  никогда и никому не стала бы его показывать, но таким образом была бы исполнена его просьба. Важная просьба. И почему, споря с собой, продолжала княгиня, она по этому поводу  так переживает? Как будто нарушила клятву или обманула. Кого? И почему продолжает придавать значение этой затянувшейся истории с письмами, превратившейся чуть ли не в семейную драму?

   Нервозность, обычно несвойственную Вере Николаевне, усиливало свежее еще воспоминание о виденном сне, оставившим неприятный, волнующий след. Ей казалось, что она совершила по отношению к мужу нечто запретное и постыдное.

   За утренним чаем, задержавшимся по причине позднего пробуждения,  Шеина сделала резкое  замечание Даше, не убравшей начавший осыпаться букет. На кухне, куда Вера Николаевна  заглянула, чтобы распорядиться относительно обеда, она стала отчитывать Луку, взявшегося готовить новое блюдо. В саду, где княгиня решила посидеть и полюбоваться последними цветами, она сделала выговор садовнику, поторопившемуся с подстрижкой кустов самшита. Малейшая  оплошность прислуги  вызывала у Веры бурную реакцию, преувеличенную силу  которой она  прекрасно видела, но ничего с собою сделать не могла. И не хотела.

    Чтобы отвлечься, Шеина пошла  с  Арто на море, но там ей показалось жарко. Вернувшись, Вера заперла надоевшего пуделя в вольер и, устроившись в библиотеке, попыталась читать. Но книга не развлекала. Тогда она снова вышла из дома и села на скамью на террасе.

    Внизу у воды шумели чайки - сотни крупных, крикливых птиц. Видимо, к берегу подошла рыба и привлеченные ею птицы слетелись на кормежку. Они взмывали высоко над морем, бросались вниз, дрались друг с другом из-за рыбешки, качались поплавками на волнах или просто кружили, образуя хаос звуков и движений.

    Наблюдение за чайками и бакланами, парадоксальным образом Веру Николаевну успокоило. И постепенно  ей стало казаться, что перед нею кружат не голодные птицы, а оставившие ее ненужные мысли и образы. Она смотрела на море и неугомонных птиц, пока  солнце не заволокли предвечерние облака.

    Василий Львович к обеду не приехал. Не приезжал и брат Николай. Это значило, что они поехали возвращать колье.  Не приехали они и через два часа, когда сад и клумбы начали окутывать сумерки. Не вернулись они к началу ночи, когда кругом все погрузилось во мрак, и зажглись противостоящие ему фонари.

  Вера Николаевна стояла на балконе, когда услышала стук копыт подъезжающего экипажа.

  «Василий! - решила княгиня, - Интересно, почему так долго они не возвращались? Что могло их так задержать?

  Она быстро спустилась вниз и направилась в прихожую. Но остановилась в гостиной и села на диван, решив не показывать своего нетерпеливого любопытства и ждать, пока муж не расскажет все сам.

  До нее донесся лай Арто, звон дверного колокольчика и затем  приглушенный голос Даши, отвечающей на вопросы.

   «Значит, это не Вася и Коля», - решила Вера Николаевна и попыталась предположить, кто может в такое время  нанести ей визит.

   - Ваше сиятельство – постучала горничная.

 Дверь открылась, и в гостиную в сопровождении горничной, прихрамывая, вошел господин. Очень маленького роста, в темном  костюме и котелке, с бледным моложавым лицом.  Одной рукой странный гость опирался на трость, во второй держал пышную пунцовую розу на длинном стебле. Внимательные глаза господина, как только он  вошел, сразу остановились на княгине.  Ей даже показалось, что она  почувствовала тяжесть прикоснувшегося к ней пристального магнетического взгляда гостя. Что-то в облике гостя настораживало или вызывало невольное напряжение, но что, княгиня определить не успела.

    - Могу я сказать вам несколько слов, ваше сиятельство? – тихо произнес господин.

         - Что вам угодно и кто вы? – спросила Вера Николаевна.

      - Не замедлю с ответом, но желал бы остаться с вами наедине. Не беспокойтесь, княгиня, я ненадолго.

      Вера Николаевна слегка смутилась подобным ответом, но тем не менее обратилась к горничной:

           - Даша, на сегодня ты свободна. Оставь нас.

     Служанка вышла.

      - Итак, чем обязана?

    - Прежде всего, я приношу извинения за то, что беспокою вас в столь неудобный для приема гостей час. Но иной возможности у меня больше не будет. Тем  более, что скоро могут  вернуться Василий Львович и Николай Николаевич. Я их ненадолго упредил.

    - Так вы с ними? – улыбнулась Вера Николаевна и указала на кресло - Прошу, проходите и присаживайтесь, не стойте в дверях.

      - Благодарю, вас княгиня. Это очень кстати.

   Господин прислонил трость к двери, снял головной убор и валко прошел к креслу. Но в него не сел, а положил на сиденье цветок и шляпу:

    - Всего десять минут, княгиня, десять минут...

   Пока, хромая и переваливаясь маленьким телом, визитер приближался, Вера Николаевна вдруг поняла причину производимого  им неприятного впечатления. Пришедший  человек  был до безобразия нескладен. Безукоризненный костюм и кружевная сорочка  эту нескладность не только не сглаживали, но, напротив, лишь подчеркивали. А хромота и снятый котелок, обнаживший непомерный, шишковатый лоб и  уши,  окончательно превратили  этого некрасивого маленького человека  в  уродца.

   Он продолжал, не отрываясь и теперь уже не издалека, а снизу вверх, смотреть на Веру Николаевну.  А она  испытывать все большее неудобство от присутствия калеки и его  блестящих неподвижных глаз.

  - Итак...  -  человек вздохнул, - я имел удовольствие и честь  познакомиться сегодня с вашим мужем и господином Тугановским, вашим любезнейшим братом. Они приезжали ко мне, мы имели беседу, а после князь Шеин и господин Тугановский уехали в клуб. Я же с  позволения Василия Львовича по пути на вокзал заехал к вам, чтобы вернуть вам свой подарок. Благодарю бога, судьбу,  вашего супруга, за то, что могу сделать это лично. Еще одна попытка.

   Господин, сделав неловкое движение ногами, вынул из внутреннего кармана пиджака знакомый княгине футляр. Держите.

    - Так это вы?! – вскрикнула Вера Николаевна, не замечая того, что берет  коробку с украшением.  - Вы?!  Не может быть! Неужели вы?!

   Он склонил голову, отчего редкие  и длинные  волосы,  повиснув   грязной гривой, полностью  закрыли    его  лицо.

    - Какой ужас... – вырвалось у княгини, - Простите, я... я... взволнована.

   - Ничего-с, я привык к тому, что вызываю ужас и отвращение. Ничего-с...  Да,  это я. Тот, кто имел дерзость писать вам. Тот, кто имеет  дерзость вас любить. И такие любят...  

   - Не может быть! Не может быть! – повторяла княгиня, чувствуя, что ее затопляет горькая волна разочарования. – Но как же...

    Она автоматически открыла футляр. Колье кроваво отразило упавший на него свет, но Вера Николаевна смотрела на украшение, его не видя...

  Относительно него, роковым образом к ней так приблизившегося за последние сутки,   княгиня предполагала  все, что угодно. Она допускала, что он может быть мелким чиновником-растратчиком,   стариком-сумасбродом, кем-либо из ее окружения, от скуки решившим позабавиться. И даже ученым племянником   Луки,  помянуть которого так любил их повар.  Но кем бы он ни оказался, сколько бы ему не было лет, он представлялся Вере Николаевне  человеком, лишенным какого-либо физического изъяна. Равным в  этом и мужу, и брату Николаю, и другому любому мужчине, с нею как-либо связанного.

   - Эта вещь имеет для меня исключительную ценность, - вывел Шеину  из оцепенения мягкий голос гостя.

  - Нет! –  опомнилась она и закрыла футляр, - я не могу принять ваш подарок.

   - Но Василий Львович ничего против него уже не имеет. Мы выяснили все недоразумения. И Николай Николаевич не возражает, чтобы колье осталось у вас.  Доставьте мне счастье, Вера Николаевна, примите мой дар.

     - Нет... Я не могу.

     - Вам неприятно принимать его от такого, как я? Скажите честно.

     - Я... Мне...  

    - Вы думали, я другой. Я вижу это по вашему лицу. Какой угодно, но только не такой... А оказалось, что  своими письмами  вас мучил  не таинственный статный красавец, а хромой лилипут с головой льва. Звериный царь, пронзенный стрелой Амура. Какая ирония! О, если бы вы знали, как я страдал! Но не от чувства к вам, нет! А от себя, пока не привык... Но знаете, к этому не возможно обрести привычку. Проклятие Бога не снимается... Но теперь я счастлив! Теперь у меня есть несколько минут счастья так близко видеть вас и говорить с вами.  Простите, я от волнения сбиваюсь...

   Человек провел ладонью по своему громадному лбу. Потом он переступил с ноги на ногу, отчего его фигура изогнулась, и волосы снова на миг закрыли некрасивое лицо.

       «Так вот каков Он! Боже! Как все оказалось горько... Господи, зачем ты позволил мне увидеть?! Лучше бы я не знала! - княгине хотелось плакать. От обиды за себя, а более за него, оказавшимся  в действительности таким жалким уродом. - Господи, какая насмешка! Какой стыд! И как его жалко!»

     Не зная как поступить, Вера Николаевна села на диван, положив колье рядом:

     - Я так и не знаю вашего имени, - спросила она во внезапном порыве, - Эти инициалы «Г. С. Ж.», как их растолковать?

   - Если вы сейчас склонны к шутке, расшифруйте их, как «Граф Сен-Жермен». Это будет ближе к истине, нежели Григорий Сергеевич Желтков - псевдоним, под которым я останавливаюсь в вашем городе. Обращайтесь ко мне, как сочтете удобным. Вы позволите сесть рядом с вами на диван?

    - Пожалуйста, сделайте одолжение.

  - Нет, не смею... - Желтков сделал шаг и замер, - Не смею. Как вы прекрасны и как вы похожи на нее! Это колье, которое вы не решаетесь принять, принадлежало моей матери. Оно – единственная оставшаяся от нее вещь. Моя мать бросила  меня, когда мне было немногим больше шести лет. Это случилось внезапно – она уехала и не вернулась, не понеся тяжкого бремени быть матерью колченого инвалида; обузы, за которую стыдно... Я был ею предан, получив взамен содержание, верных слуг и частный пансион господина с ужасной фамилией Желтков. Сколько лет я пытался найти ее! Сколько надежд я возлагал на свои тщетные поиски! Но матушка моя исчезла, надежно от меня спрятавшись. Вначале я по-детски страдал, затем ненавидел, затем жаждал мести... Но после того, как я увидел вас, дорогая Вера Николаевна, я простил.  Поскольку прозрел простою истиной – красота и уродство не должны быть совместимы.  Никогда и никакими узами. Будь то узы кровного родства, долга сострадания или иных человеческих обязательств. Красота и уродство в соединении своем могут породить лишь обоюдное страдание. Страдание ущемления и страдание зависти. Сидя тогда в театральной ложе, и видя вас, а точнее ее, свою легкомысленную мать, я воскликнул: «Да святится имя Твое!». Я прощаю тебе твой поступок, твоя безупречная красота тебя оправдывает... Ты свободна! А я останусь твоим рабом и почитателем. Твоей черной тенью...

   От волнения Желтков задыхался и  был близок к экзальтации: Вера Николаевна увидела текущие по его щекам слезы.

    - Но почему я?! – чуть ли не крикнул он. – Почему стать тенью красоты выпало мне? Мои мысли, мои кошмары, мои обиды и мой плач? Простите меня, я не могу остановиться и не могу быть последовательным... Еще утром я не мог и помечтать о том, что смогу говорить с вами. И вот сейчас вы слушаете меня, а я облегчаю перед вами сердце. Знали бы вы, как неприятно мне было получить назад это колье! Знали бы вы! На прошлой неделе мне сообщили, что матушка моя отдала Богу душу. Испросив у меня  прошения  и увеличив вдвое ненужное мне состояние.  Мне прислали бумаги и длинное, как повесть, письмо от нее. Теперь я свободен от неведения. Теперь я знаю, почему она тогда так жестоко со мной обошлась. Но от этого не станет легче задним числом. Согласны?  Своею же смертью она освободила меня.  Пуповина разорвалась.  И теперь, уезжая, я завещаю это колье вам, замыкая таким образом круг своих мытарств. Не отвечайте мне, согласны  вы взять колье или нет. Для меня оно ваше. Точнее, оно совершенно необходимое дополнение к тому образу, который я увезу с собой.

   Из библиотеки раздался медленный и многозначительный бой часов. Пробило десять.

  Желтков вздрогнул и остановил свою сумбурную страстную речь. Переступив с ноги на ногу, он вынул платок и вытер лицо и лоб. Это действие его отрезвило:

    - Прошу меня простить. Мне пора.

    Шеина  привстала с дивана.

    - Но на  прощанье - а мы уже с вами никогда не увидимся - я прошу вас, княгиня, об одном одолжении. Не знаю, правда, как вы к этому отнесетесь.

   - Каком же, господин Желтков...  Георгий Сергеевич? - спросила растроганная Вера Николаевна.

    - Пожалуйста, примерьте колье. Я хочу полюбоваться вами и запомнить вас с этим украшением на груди... Чтобы вы стали,  как она... – прошептал он одними  губами.

    - Хорошо. Извольте. Я прекрасно вас понимаю.

   Вера открыла футляр, вынула колье и попыталась надеть  украшение. Но хитрые замки  не соединялись, отчего колье не удерживалось и, шурша кровавыми камнями, падало ей на колени.

    - Вы позволите, я помогу? Замок мне прекрасно знаком. Вы ничего не заметите.

   На секунду Веру Николаевну охватило смущение, но она его преодолела:

     -  Будьте любезны.

    Желтков хромая обошел диван и встал у княгини за спиной:

    - И вы, будьте любезны, поддержите подвески.

    Что-то неслышно щелкнуло.

   - Готово, - услышала Вера Николаевна и почувствовала, как ее шею обхватили холодные влажные пальцы.

    - Что вы де...

   Она не договорила. Сила сжатия увеличилась, и охват сполз ей на гортань.  У княгини перехватило дыхание и начало темнеть в глазах. Она попыталась вскочить и освободиться от удушающих  рук, вцепившись Желткову в запястья. Но ничего не получилось – хватка  оказалась мертвой. Маленькие, детские  руки его обнаружили в себе звериную мощь и не давали двигаться, с каждой  секундой  лишая Веру Николаевну возможности сопротивления. Она пробовала кричать, но из сдавленной, хрустящей  гортани вырывалось лишь влажное сипение...

     - Да святится имя Твое... - устало выдохнул он и отпустил мертвое тело.

   Княгиня в неприглядности удавленника боком сползла на диван. Обезображенное мукой лицо Веры Николаевны было ужасно - высунувшийся изо рта   язык, оскал, слюна,  вздувшаяся на лбу голубая вена. А в вылезших из орбит покрасневших глазах запечатленный навеки ужас.

    - Да святится имя Твое... - еще раз повторил убийца.

   Затем он уложил Веру Николаевну горизонтально,  одернул  ей платье, вытянул вдоль тела руки и  надел на ноги свалившиеся туфельки. А после осторожными движениями расправил  на груди колье. Теперь каждый камешек  ожил и засиял  от падающего на него  электрического  света  люстры.

     Взяв из кресла розу, Желтков понюхал ее, надломил толстый длинный стебель  и положил  княгине на лицо, закрыв уже повядшими лепестками рот.

   - Это тоже вам. И тебе, и ей, - пробормотал он, - Эмблема любви и печали.

     Хромая и тяжело переваливаясь,  Желтков  подошел к двери и приложил к ней ухо. Немного постояв и отдышавшись, он взял трость и направился к креслу за шляпой. Надев ее, и уже не обращая внимания   на труп, он пересек гостиную и вышел через стеклянную дверь в темный сад...

 

12

 

   Двухпалубный пассажирский пароход «Juliette»,  держа курс на Новороссийск, средним  ходом шел мимо  высокого берега.  Утренний густой туман скрывал воду, оставив ей масляный,  невнятный плеск. Часть серой воздушной завесы прятала нижний ярус побережья, но наверху, на уровне дач, уже начинали царить солнечные лучи. Они, отражаясь в стелах и поднимая над зеленью пар, обещали еще один теплый день бабьего лета. Еще неярко, но достаточно отчетливо белели протоптанные к морю изгибы тропинок-спусков. Кричали чайки, и утробно шумела турбинная машина.

    На палубе второго класса, с береговой стороны, держась за перила и периодически некрасиво переминаясь, стоял невысокий человек. Одет он был в теплый дорожный плащ.  Но  голова его, вопреки свежему утру, осталась неприкрытой, и  длинные темные пряди волос шевелил  создаваемый движением судна ветер. Иногда снизу от бьющейся о борта воды отлетали брызги, части  которых удавалось  попадать  одинокому пассажиру на могучий, неестественных размеров лоб.

    Морские капли смешивались с бегущими по лицу лобастого человека слезами. Отчего оно мокро блестело. Слезы и соленые частички моря текли по щекам, капали с носа,  мутными ручейками сползали по подбородку. И затем тяжело  падали  на  плащ  и побелевшие кисти, вцепившиеся в холодные поручи. От рыданий  на светлой ткани   росло темное  пятно, а онемевшие пальцы   начинало сводить судорогой. Но  маленький человек с могучим лбом этого не замечал – он весь ушел в себя, тихо, но внятно повторяя единственную, только ему понятную фразу:

      - Да святится имя твое...