Анатолий Ива
Писатель
Крестьянские дети

Крестьянские дети

   В баню Никита Ардалионович имел обыкновение ходить   исключительно по четвергам. Да сверх четвергов в те  дни, когда он смывал грязь и пыль после охоты, поездок в город и  гостей. Особенно после визита Марченко, всякий раз приезжавшего в имение  с новой затеей.

  Банный сруб, сложенный  еще при отце Карпова,  Ардалионе Игнатьевиче, был до сих пор крепок,  хорошо держал пар и не просил ремонта (в отличие от флигеля, возведенного почти в то же время). По приказанию Никиты Ардалионыча в моечной дважды перестилали полы, да этой весной расширили   в парной полок. И   теперь  он  на баню не нарадовался.

   И само место, где она  стояла, было замечательно своей живописностью. Издалека, как ожившая литография, что висит в зале: пригорок, тропинка, растительные заросли.

  У дровняка доживала свой век  корявая от старости слива, тем не менее,  каждый год приносившая неизменный  короб плодов для наливки.   Сизая, запотевшая, любимая пчелами сладость.

   Под самые окна бани подобрался плотный высокий кипрей, сквозь который прокошены  тропинки: к барскому двору и на пруд.  На пруду  сколочена  просторная купальня со сходнями. Но сам Никита Ардалионович не купается – предпочитает кадку. И по причине своего недуга, и из-за несколько грузной комплекции.

   Против купальни заросли густого, чуткого на ветер  камыша. В нем однажды осенью, под Покров Никита Ардалионыч подстрелил утку, благо Степан (его счастье) успел принести ружье.                    Загораживая собой и как бы храня  уединенность, пруд  огибает кайма остролистого лозняка. Его зеленая  подкова  размыкается только у самого купального настила.  Дальше слева упирающийся в небо косогор,  а справа (это если любоваться с банного крыльца) неровная полоса   ольшаника,  за волнами    которого прячется  речка  и деревня на том ее берегу. Домов, как ни всматривайся, не видать - торчит одна колокольня. И слышны собаки. Собак Карпов любил. А вот шум и крики плескающихся крестьянских детей ему докучали. И он запретил в свои банные дни пускать их на речку, да заодно и бабам полоскать белье. Строго настрого, до розог. Видишь, что задымило на том берегу у барина –  к воде не лезь.

   Баню топят только ольхой. Часа четыре  кряду. А зимой и того дольше. Прохор спозаранку наносит воду и сразу берется растоплять. Уже на последних углях  Глашка ошпаривает и драит голиком полы, а затем затворяет парную. И  уже через час, когда все подсохнет, выстоится и пропитается особым парным духом,  Господи благослови, -  можно   мыться. Можно чудодействовать.

   Равных Степану в  мытье не найдешь. Чуток, расторопен (даром, что старик), а главное держит пар.  Никто не выдерживал, а Степан дюжит. Как-то  Никита Ардалионыч был за что-то на Степана обижен и взял с собою Гаврилу.  Да ничего не вышло. Только Карпов вошел во вкус, только стал млеть под  хлестким  перебором березы и дуба (веники статья особая), только пустил первый, еще соленый пот, как Гаврила сварился. На третьем ковшике:

   - А поддай-ка, малый,  еще, что-то не совсем  меня в спине  пронимает.

   - Не могу, барин. Мочи нет - горю весь.

   - Так ты башку свою обмотай,  да и поддавай. Не берет меня, говорю! Да живей! Слышишь, что говорю?!

   Слышать-то, Гаврила слышал. Да только,  пришлось потом Степану его из парной выволакивать, и Никиту Ардалионыча самолично домывать. А пока Степана звали, пока  возились с Гаврилой, пока  веники новые приносили и замачивали, выстудило почти все. А это  для Никиты Ардалионыча хуже  не придумать. Боится Никита Ардалионыч  холода.

   Четыре года назад поехали они с Марченко  соседа   Семена Григорьевича ромом в честь именин угощать. На Сретенье, под самый праздник. А когда назад собираться стали, замешкался Марченко в доме, а хмельной Никита Ардалионыч, не разобрав того,  улегся в   санях  прежде всех  да так  один  домой и  поехал. А дорогой заснул. Говорят, нашли его потом прямо у крыльца своего (лошади дорогу лучше  человека знают).  Все еще спящего и снегом под  полостью   присыпанного. И застудил его тяжелый снег. Да в том самом месте, где жизнь мужская копится.

   С тех пор  Карпов и не мог ничего. Не то, чтобы силы не было, а желания не хватало. Чего только не пробовал. И Верку просил, и Маринкой не погнушался, а нет желания. Хоть плачь. Марченко мазь даже французскую для этого привез. «Ты, - говорит, - Никита Ардалионыч, натирай себя перед сном. Да не сам, конечно, а лучше бы девки твои. И поможет. Самому  Сен-Жермену помогло с третьего раза. А ты, ведь, у нас не Сен-Жермен. Тебе и со второго поможет...

   Но, ни со второго, ни с пятого раза не помогло, кто бы Карпова ни натирал. Так до сих пор он без желания и живет. Но мазью мажется, да больше по привычке. Распарится, намоется и  мазью. То сам себя намажет,  то просит об этом Степана.  Девок не зовет -  стыдно перед девками. Но, то ли мазь не пользует, то ли руки мужские нежности нужной не имеют, а нет у Никиты Ардалионыча мужского желания. Нет...

   Баня забирает весь день. После завтрака  самого легкого отдохнет Никита Ардалионыч часок, выходится  желудком и в баньку, на прогрев и помывку. Параскева питье несет, Степан чистое белье, Кузьма веники и чашку с медом.  Раньше больше народу шло. И Сережка, Веркин сын – подать чего, и Танька - на всякий случай. Но от народа шуму много и толчеи. А баня покой любит. Тишину любит и внимание.

   А раз дернуло Никиту Ардалионыча с собою Марченко за компанию позвать.   Никогда не звал, а здесь черт дернул пригласить.

   Пока раздевались ничего, а как Параскева  поднесла перед паром кваску, так началось оно у Марченко. У него  между ног расти стало. И больше, и больше. Казалось бы, куда больше? А растет и выпрямляется... И глаз Никита Ардалионыч отвести не может. Противно, а не может. И деваться некуда.

    Так теперь только со Степаном (а по осени и зиме с  Сережкой) они  в бане  и остаются. Чтобы сраму и неудобства  меньше было.

   Пока Никита Ардалионыч раздевается, Степану самая работа. Замочить веники, приготовить хвойного настоя, наполнить кадку, приготовить закуску и питье.

   Дверь в баню затворена,  и везде полумрак. В предбаннике, где  будет накрыт стол,   и в парной почти ночь. Оконца там - голову не просунешь. От этого кажется, что в помещениях теплей.   А в  моечной и раздевалке видно все – там потолки высокие и окна  смотрят  прямо на солнце.

   Первым делом – ополоснуться и смыть липкую  испарину.

   Никита Ардалионыч абсолютно наг. Это только его привилегия. Степан же  так и остается  в сорочке и нижних портках. И поэтому, Степана   точно нет. А есть только  горячие доски полока,  шипенье сладкого пара над каменкой, а потом  кусающие  тело веники.

   Первые минуты  просто прогрев, просто привыкание и настройка.  Первые минуты кожа  жадно и радостно дышит  сухим горячим духом, плавающим слоями по парной. Ноздри ловят  смесь хвои, пряного дуба, терпкой березы и чего-то еще, чего Карпову никак  определить. Но береза острее и шибче всех. Береза напоминает детство.

  Надышавшись и приняв влажный блеск, Никита Ардалионыч, пересев с полока на  скамью подставляет себя прохладной струе из кадушки (Степан знает нужную для охлаждения меру), ласкающей плечи, спину и живот. Потом Карпов поднимается, и вода осторожно лижет ему пах  и ягодицы. Сила, без сомнения, есть. Он чувствует ее глубоко в себе – она отзывается на воду. А вот желания нет. Но теперь уже это  не важно. Он уже привык.  Без желания даже легче.

   Промокнув барина простыней, Степан вешает ее на крюк и берет чистую – постелить на полок. Никита Ардалионыч натягивает старую ушанку, которая всегда здесь, вскарабкивается на  лежанку и впластывается  в нагревшийся лен простыни. Степан черпает немного  чистой горячей воды и медленно разливает ее  по камням. Парная тонет в жару. Но это еще пустой морозящий  жар без пара.

   - Ну, барин, благословите, - просит Степан, и, поболтав в ведерке с хвойным настоем, швыряет на каменку первый душистый ковш.  Это называется - «разогнать мух». Затем, пока  еще не перестало шуметь  и стонать в каменке, в нее летит еще один ковшик аромата, от которого начинает выгибаться  потолок.

    После чего берет веники и приступает...

    Парятся в три захода. После второго отдыхают чуть дольше, и Карпов снова окатывается водой.    Третий заход самый долгий и жаркий. Степан уже не хлещет вениками, а только водит ими над красным телом Никиты Ардалионыча. Потом, закутавшись  в простыню,  он обычно  пьет квас или брусничный морс, удобно устроившись в предбаннике. Дверь на улицу чуть приоткрывается, и в щель бодро втискивается свежий воздушный поток.  

   Когда какой-нибудь прилипший  к  коже листок становится совсем сухим, это служит сигналом – пора мыться.

   Раньше Никита Ардалионыч мылился щелоком, а теперь мылом, ящик которого ему специально привезли из Москвы. Мыло душистее, но скольже. Здесь уж выбирай: или так, или так. После того как  Марченко как-то за обедом спросил: «А что это, Никита Ардалионыч, от тебя так натурально пахнет, прости мне мою нескромность?», он выбрал мыло.

    Оказалось, что сегодня Степан оплошал. Он забыл приготовить питье. Все успел, и напарил так, что у Карпова до сих пор круги перед глазами плывут, а с питьем, подлец  оплошал. Стаканы стоят, а кувшина нет - забыл старик.

    - Ты что же это, старый леший, не усмотрел? – тихо, с улыбкой начинает Никита Ардалионыч.

И это страшнее всего. Эта тихая, будто робкая улыбка страшнее бури.

    - Да я, барин, смотрел, - побелел от страха  Степан, и ему стало холодно. От мокрой рубахи валит пар, по лицу бегут ручьи пота, борода прилипла к шее, а  Степану холодно.

    - А куда ж ты, бородатый хрен, «смотрел», если нет ни капли кваса? А?

    - Да я, барин, видит Бог, приносил…

   - Так (на этом «так» голос Никиты Ардалионыча набирает мощь)  где же квас? Налей мне его скорее, а то я от жажды  сейчас Богу душу отдам, или еще хуже, тресну как горшок! Где он твой  квас, собака?!

   - Виноват, Никита Ардалионович, запамятовал я, грешный. Простите, барин, Христа ради! Все в голове держал. Мне уж и Наталья кувшин налила, и в погреб снесла, а выпал из головы.

   - «Христа ради»… Не упоминай имя Божие всуе! Убирайся вон! Видеть тебя не могу. И скажи, чтоб мне квасу холодного принесли. Сам без тебя домоюсь, Кощея... Или пусть хоть Сережка прибежит, поможет. Тебя же высечь бы как следует... Ладно... - Никита Ардалионович   чувствует вдруг, что еще слово, еще немного гнева, и он задохнется.

    Мало свежести в груди, не хватает свежести! Марченко советовал ему в такие гневливые минуты представлять, будто прыгаешь в колодец. Вздохнул поглубже – и прыгнул. Никита Ардалионыч оборвался, набрал полную грудь  влажного воздуха и закрыл глаза.

   - Ладно... Убирайся, - взмахивает  он рукой после паузы еле живому от страха слуге.

   Степан, как был, так и исчез в облепившем тело мокром  исподнем.

  Через минуту, не успел еще Карпов пожалеть, что отослал старика, послышалось легкое шлепанье босых ног по тропинке. Он ожидал увидеть шустрого Сережку,  уже вдохнул, чтобы отослать его обратно за Степаном (хотелось как следует домыться), как распахнулась несмело дверь и…

   На пороге с кувшином в руках замерла Анютка,  Сережкина сестра. Никита Ардалионыч, признаться,  такого не ожидал  и даже запахнулся спереди простыней. 

   - Нюшка, квасу принесла? Заходи, что замерла, будто восковая. Наливай скорее.

  Анютка, щурясь со свету, шагнула в сени и ловко, до самого края наполнила протянутый Карповым стакан. Зашипело и запахло кислым хлебом. В стакане куполом поднялась пена,  но через край не переступила.

   - А ты ловка. 

   Анютка заулыбалась своей сноровке самодовольной детской улыбкой.

   Никита Ардалионыч залпом выпил горьковатого холода, потом с удовольствием  еще. Затем, когда шибануло в нос, икнул и уже  третий стакан тянул не торопясь, смакуя.

   Для большей радости он рассматривал Анютку.

   Светлые волосы ее выбились из-под платка и длинными спиральками, словно щекоча, касаются румяных щек. Большие темные глаза  блестят.  Губы   пухлы и в уголках  дрожат – ей, значит, весело. Не страшно. Никите Ардалионычу не нравилось, когда его боится женский пол. Мужики – тем сам Бог велел бояться и уважать барина, а бабы должны только уважать.

  Дальше. Шея тонкая и длинная. Это видно по вороту. Руки тоже тонки, пальцы длинные. В царапинах.

   Синий сарафанчик поверх льняной поневы скрывает все остальное до самых лодыжек. Ножки маленькие, аккуратненькие. И тоже поцарапаны.

   - Нюшка, а лет тебе сколько?

   - Двенадцать, барин, - Анютка приподняла подол и присела в  реверансе.

   - Ишь ты! Это кто ж тебя таким тонкостям научил?

   - Это, барин, мне господин капитан показали. Говорят: «Барину служить будешь, приседай. Ему понравится, - Анютка заулыбалась во весь рот и снова присела.

   - А ведь верно, понравилось, - Никита Ардалионыч допил квасу  и замолчал.

  Был он в тот момент полон ленивого  благодушия - раздражение прошло,  жажда утолена и Анютка ему нравилась.  Карпов  был  даже удивлен ее видом. Движения и манеры Анютки  были, как у взрослой. А как, интересно там? Да, интересно, там у нее как? Также, как у взрослой, или нет?

   Он мог бы девчонку и отпустить, что с нее толку:  намыть как следует на сможет, воды в кадку не подольет, спину и бока не потрет до скрипа. Но вопрос больно его заинтересовал – действительно, как у Нюшки в срамном месте? Выпирает, растет ли что?

   Да что мешает ему знать?  Ничто. И никто.

   - А ты, Нюшка, брата своего младшего, Пашку моешь в корыте?  Он, гляжу иногда, все по грязи ползает.

   - Мою иногда, когда мать заставит. Только воняет от него, - Анютка скривила рот, -  Но бабку хуже – у нее спина кривая, а уж…

   - Ну, раз с бабкой справляешься, так и меня может,  помоешь? Сумеешь? Мне до спины не дотянуться, а она ой, как чешется. Почешешь, а, Нюша?

    - Отчего не почесать. Где?

  Наивный ответ Анютки придал задору Никите Ардалионычу, и вместе с задором что-то шевельнулось  у него под животом. 

   - Я, Нюшка,  холода боюсь. А здесь сквозит. Да ты дверь не припирай, а то я тебя плохо видеть буду. Пойдем в моечную, я в кадку залезу, ты мне спину  почешешь, и мочалкой потрешь. Бабку-то терла?

   - А мне мамка велела только квасу вам принести. А потом Сережка прибежит.

  - Да, пока Сережка прибежит, пока ты убежишь – вода остынет, и я остыну. А мне остывать нельзя.  Кто теперь домоет? Степана я услал. А кроме тебя нет здесь никого. Да снимай одежку свою, а то замочишь, вот уж мать, точно, заругает. Пойдем, милая.

   Никита Ардалионыч болтал с Анюткой и впадал в удивление. В его паху, в самой  оконечности, где всегда как морозцем прихватило, будто проснулось что! Сила, разлитая и разбавленная стала, будто, стекаться и собираться воедино. И собиралась она в том месте, где окончание паха  начинает расти из тела. И даже глубже.

   И когда Анютка  скинула сарафан, сила в Никите Ардалионыче определилась. И снова пошла наружу. Через тело...  через то самое.

   - Да ты все снимай, Анютка, не бойся. Там знаешь, как жарко. И платок снимай.

    Анютка посопела, но и паневу свою стащила, и платок сняла. Никита Ардалионыч оторопел. И от Анютки, и от себя. Анюткины волосы повалились на худые плечи, придав ей удивительной прелести - и ребенок и женщина! Грудки только намечались, только бухли, но соски уже топорщились  тополиными почками,  уже коричневыми стерженьками лезли наружу.

    Живот у Анютки плоский, но широкий, бабий. А тамТам все видно! Высокая прорезь, пирожок и темные (это особенно понравилось Никите Ардалионычу) волоски.  Реденькие, но уже закурчавившиеся.

   А в нем, в  самом Никите Ардалионыче чудеса совершаются! Сила по мужскому  месту принялась стекать. Стекать к самому концу его, где желудь обнаженный. Большой, ничего не скажешь, но мягкий. И как дотекла эта теплая сила  до края, так почувствовал Никита Ардалионыч, что не сила это уже, а само желание. Забытое давно, но вкус имеющее узнаваемый  сразу.

   И чтобы не спугнуть ни его, ни Анюту, сбросил Никита Ардалионыч простынь, и ушел скорее в моечную, где сразу в кадке и скрыл себя.

   - Анюта, что ж ты там? Иди ко мне, польешь на голову водички… И дверь поплотней хлопни. Вот так, моя милая.

   Дверь прихлопнуть покрепче надо, потому что желание уже в рост пошло. Медленно, натужно (тем, казалось слаще), но пошло. Все окрепло, увеличилось вдвое и напряглось. Напряглось так, что кожа  уже еле обтягивала это все   прибывающее желание.

   Анютка замерла у двери. Она была смущена. Длинными волосами своими она прикрыла грудь, а руки, как бы невзначай сложила там. Глаза ее бегали.

   - Нюш, а ты может, ко мне залезешь? Ты сама-то, милая,  когда мылась?  Залазь ко мне.  Я тебя помою, ты меня. У меня даже мыло есть. А я тебе его потом подарю. А матери ты не говори. И я никому про тебя не скажу… Барин -  хозяин над всеми. И над тобой, и над матерью твоей. И над Сережкой.

   Никита Ардалионыч понимал, что начал слегка заговариваться, но остановиться не мог. Желание пульсировало и неистово искало отверстия, куда ему можно проникнуть и излиться. Но Анютка к удивлению, серьезно посмотрела на Никиту Ардалионыча и сказала:

   - Я знаю, про что вы, барин.

   - Про что?

   - Да про это…  Когда ваше, между ног ко мне. А мне больно.

   - А-а … А,  откуда ты, Нюшка, это знаешь?

   - Так со мной оно господин капитан делали.

   - Марченко, что ли, подлец?!

   - Они самые-с. Только не мыло мне дали потом, а рубль. А вы мне рубль дадите?

   Никита Ардалионыч обомлел, а потом вскипел и зажегся, точно его из горячего ковша обдали. Его изумлению, гневу, обрушившемуся лавиной, и колючей ревности, не было пределов.  Он хотел еще что-то спросить у Анютки и не получалось. И вдруг он ощутил, что и желание сгорело в этом гневе. Опять все такое, как было – повисло в теплой воде и ничего ему не надо. Ничего... Совсем  ничего!

   - Ты Нюшка, ступай, от греха подальше, ступай.

   Он слышал, как Анютка возилась с одеждой.

   - Да! – крикнул он, когда она скрипнула входной дверью, - позови Степана –пусть домоет меня.