Анатолий Ива
Писатель
Минута на размышление

Минута на размышление

    Приблизительно раз в месяц он ездил «Старую книгу». Уже много лет, больше десяти или пятнадцати. Не сделав из этих посещений некий ритуал, без которого обычный порядок вещей может нарушиться. Не преследуя никакой букинистической цели – посредством упрямой регулярности найти среди книжного хлама бесценное сокровище. Просто ему нравилось: на метро до Политехнической, пройтись парком, выйти на Гражданский и через несколько минут, толкая дверь, сказать себе: «Вот я и снова здесь…»

Здесь, в особом, пропахшем старой бумагой мире, площадь которого за годы его визитов уменьшилась втрое. А продавщицы (он прекрасно знал их в лицо, допускал, что и его физиономия примелькалась) так и не сменили состав, но постарели, утратив индивидуальность, превратившись в подвижные детали обстановки: книги – покупатели – книги – скоро закрываться. Он однажды услышал их внутренний разговор: ждать окончания работы начинают уже за два часа. А он бы хотел так вот работать. И, как ему кажется, изнывать бы от скуки не стал. На улице снег, дождь, сумерки, шум… А он здесь, в мире прошлого. В насыщенном поле вымысла, среди обложек и переплетов. К сожалению, снаружи.  Но по отношению к снегу, сумеркам и иным атрибутам неуютного настоящего все-таки внутри. Или между…

Любил советскую черно-белую чушь, изданную в шестидесятых, книги по медицине и «литературоведение». На полках с последним искал что-нибудь о Чехове. Или о ком угодно, только не о Пушкине и Толстом.  Но и о Чехове, если попадалось, то было написано также скучно. Нет, литературоведение мимоходом, по пути к медицине. Игнорируя историю, зарубежную классику, искусство.

Лучше всего появляться на буднях. Идеально утром, часов в одиннадцать, когда народу почти нет. В воскресенье, мешая друг другу, толпятся, упрямо «роются», своим непрозрачным присутствием вызывая нетерпеливое раздражение – он либо ждет, чтобы припасть, либо ждут его, дыша в затылок затхлостью своих старческих ртов. Он тоже не молод и теперь без очков сюда не ходит. И волосы уже одно название. И дети выросли. И… Но это все там, за дверью, где неполноценное настоящее, от которого он должен хотя бы раз в месяц убежать. Скрыться, нырнув в перелистываемые страницы: не то… не то.  Хотя, именно это «не то» только и нужно.

Последнее время уезжал без книг, довольствуясь холостым погружением в атмосферу. Без книг, потому что перестали сдавать в прежних количествах.  Или сдавали ему неинтересное. Причем, фактором интереса является также и цена. Последнее время книги подорожали. До потери смысла в их приобретении – что-то можно было выудить и в интернете. Или вовсе не выуживать. И дело вообще не в смысле. А в том чувственном процессе, когда смещаешься в параллельную плоскость-пространство: поднялся на эскалаторе и вошел в парк без признаков времени, но с яркими приметами сезонов.  Где осенью – осень, зимой - зима, а свежей, оттаивающей весной, если встать в одном местечке и посмотреть на верхушки сосен, можно отловить «обещание» – этим летом ты непременно будешь счастлив. Смешно думать о счастье, когда дети сами могут иметь детей, а у него (где бы не взглянул на отражение) скользко блестит лысина. Грустно думать о счастье, потому что оно не предмет умственного рассмотрения. Тем белее, не результат ошибок или правильных поступков. Счастье - не заново переписанная биография. Тогда что? Тогда сюжет незамысловатого рассказа, который можно перечитывать бесконечно.  

Еще в парке стояла башня.

Как ни странно, но самыми замызганными и грязными были книги по медицине. Не поверхностные позапрошлогодние брошюры и книжонки, а настоящие – учебники и монографии со стажем.  Этакие полутрупы с обгрызенными корешками, чернильными пятнами, подчеркнутыми строчками. Никому, кроме коллекционеров не нужные, поскольку давно устарели и отстали от того, что творится за стенами.  Самые интересные («Судебная психиатрия», «Нервные расстройства», «Половая психопатия»…) о том, что происходит в больной голове. А ведь, больная голова только для лечащих и безрезультатное лечение наблюдающих. Для обладателей она, должно быть, абсолютно нормальная. Только не доказать. И где грань? Где бы ни находилась, своим любопытством он посередине – между отрицательным и положительным полюсами, между фантазиями, превращенными в учебный материал и фантазиями от жесткой клинической реальности далекими. Такие нежные оптимистические бредни – проза и лирика тех лет, когда он не умел читать. Стихи (наткнулся как-то на сборник с ранним Горбовским) о смелых геологах, урожайных полях, лихом завоевании космоса. И обязательная   поэма о войне. Поэтому можно не брать.

А вот рассказики и повести – наслаждение! Действие обычно происходит после работы. «Работа» - лаборатория, конструкторское бюро, в худшем случае, завод, но очень дозированно.  Пружина сюжета – чистая от коварства и корысти любовь. Затухающая на лекциях и профсоюзных собраниях, с новой силой вспыхивающая в филармонии, кафе-мороженом или в гостях у приятеля во время танцев под сладкое вино. Тугие косы, легкое, чуть ниже колена платье против широких плеч, сросшихся на переносице бровей, разряд по шахматам. Вместе образуют другой штамп – неутомимость в учебе (работе), несгибаемая принципиальность, веселая любознательность. Первый поцелуй в подъезде, второй на овощной базе, последний на пароходике в ЦПКиО. И разговоры чистым литературным языком – ЭВМ, Эверест, Эрмитаж, есть ли жизнь на Альфа Центавре. Потом бессонная ночь размышлений и мечтаний в собственной комнате – жениться или не жениться? Выйти замуж или отдаться так?  За окном, где-то очень далеко, звенит последний трамвай, рядом с тахтой тикает будильник, со стены с пониманием смотрит Хемингуэй. Прелесть! Он бы остался в такой комнате навсегда. Закинув руки за голову, с папиросой в зубах, с сияющим взглядом. Взгляд воткнут в потолок с лепной розеткой. Завтра воскресенье, и я снова увижу… И все! Ни Бога, подсчитывающего грехи, ни валютного курса и цен. Все бесценно в этой черно-белой безошибочной простоте.

Но таких сокровищ (10 рублей за любую толщину) уже не выставляют, они редкость. Советскую романтику, до которой он был так неистово и непонятно охоч, вытеснили «Анжелики», Хейз и постперестроечный криминал в десятом круге своей непрекращающейся циркуляции. Неужели, окончательно?! Впрочем, и так хорошо: постоять у шкафа, поискать в надежде, а после себя ободрить – в следующий раз обязательно будет. А если не будет, тоже хорошо.  Потому что здесь остается концентрированный старобумажный дух, несменяемые продавщицы и дорога парком. И его способность ускользать от того, что считается современной жизнью.

Сегодня (суббота, едва желтеющий сентябрь) он приехал сюда почти за час до закрытия. Утром не собирался, днем колебался, а к вечеру все-таки сорвался. Зная, что будет: вызывающий нервозность народ и невольная спешка. Не предполагая, что спешка эта усилится из-за того, что на выходе из парка вырыли и огородили траншею, подло укравшую пятнадцать минут драгоценного магазинного времени. И в магазине, словно на переговорном пункте, и всем нужно в его кабину: у «медицины» шумная группа, видимо, студентов; «литературоведение» заслонила как слон медленная и толстая тетка; к шкафу «все по десятке» прилипло два громко сопящих старикана.

Пришлось примериваться из-за их спин. Даже не примериваться, а намекать – хватит! И для усиления кашлянуть.

 Взгляд его сразу выделил родное – на верхней полке издание чего-то советского (характерный квадратно-рубленный шрифт) среди потрепанных наборов с открытками.  Некто Сергеев Н. «Далекий друг», Гранин «Иду на грозу» и… - старик заслонил головой, но внезапно, освободив место, отошел - «Минута на размышление» Е. Попова.

Рука вытащила «Минуту». И пока она цепляла, вцеплялась, в груди его мелькнуло. Что-то знакомое. Очень знакомое, но очень забытое. Да! Что-то забыто-знакомое. Где-то он уже…

Очки на нос, сумку под ноги.

А когда он раскрыл книгу и увидел…  То поразился, как мог такое забыть. И ужаснулся – на развороте хрустнувшей обложки стертая, но вполне читаемая надпись: «Жду ответа!»

Не может быть… Как же, если это писал он?  Ей! Сто, тысячу лет назад! Еще до института, до всего этого, от которого вот уже лет пятнадцать как убегал. Прятался в единственно любимом магазине, устраивая себе передышку и перезарядку. Не себе, а той своей части, которая никак не могла и не хотела прилепляться к календарю и стрелкам часов. Тому себе, который мог вечно лежать в тихой ночной комнате с будильником. Или стоять у окна. Но сейчас совершенно неважно, каким образом человек переживает бессмертие.  Важно принять, что такое возможно – не бессмертие, а найти свою книгу, тысячу лет назад подаренную Лене. Кстати, и не свою, а Соболева, он выпросил ее из-за названия - «Минута на размышление».

О чем? Он пролистал дрожащие листы. Точно, рассказы… Но как такое возможно?! Возвращение к исходной точке, к началу без продолжения. Это же его рукой!  Еще долго придумывал, как бы покороче, но понятней; перед тем, как пойти к Лене на день рожденья. От всех цветы, от Соболева и себя бутылка вина. Только от себя книжка, требующая ответа. И ее отказ. Осторожный, чтобы не обидеть. С попыткой все превратить в шутку. С танцем. Одновременно бесконечным и мгновенным. Так режет бритва, незаметно и глубоко:

- Ты еще слишком молодой. Понимаешь? А мне нужно закончить техникум. Понимаешь? И где мы будем жить? Давай подождем. Понимаешь?

Он понимал. И сжимался, становясь почти ребенком – так все получилось наивно. И так правильно, что он напился и, вроде, в туалете плакал. И ушел, не дождавшись торта. Кажется, было так. Или не совсем. Но, суть…

А суть одна – подождал и забыл.  Выветрило первую любовь. Или то, что ему грезилось любовью.  Вытеснило его грезы новыми впечатлениями, событиями, встречами…

Он подошел к кассирше. Улыбнувшись (впервые) ей, как старой знакомой:

- Простите, а могу я узнать имя покупателя?

- Что?  

- Могу я узнать имя и телефон человека, принесшего вам на продажу книги?

- У вас претензии? – кассирша, без сомнения, его узнала, но не вышла из должностных рамок.

- Нет. Дело в том, что… - он раскрыл книжку. – Ситуация особая. Это не просто…

Тут сзади раздался радостный клич:

- Господа посетители! Просим вас ускорить свои поиски. Через пятнадцать минут магазин будет закрыт. Поторопитесь, пожалуйста.

Он вздрогнул. И собрался продолжить:

- Дело в том, что я нашел книжку, которую когда-то подарил…

Завершить не удалось – к кассе ринулся народ.

- Вы берете? – взгляд кассирши так и не зажегся.

- Да.

- Десять рублей.

Он бросил монетку, и был от кассы отодвинут.

- Добрый вечер, - он подошел к той, что кричала. - Я хочу узнать координаты человека, принесшего вам вот эту книгу.

- Мы не имеем право разглашать подобную информацию.

- Но дело в том, что ее мог принести, человек, которого я очень хорошо знал. Видите? Это я написал. Я вас очень прошу, девушка. Это моя первая… любовь.  Ради исключения. Если принес мужчина, то никаких данных не нужно. Но если это женщина…  имя Елена, то буду бесконечно признателен, если дадите номер ее телефона.

«Девушка» бесстрастно на него посмотрела. Потом с интересом взглянула на часы.

- Очень прошу – он попытался улыбнуться.

- Подождите.

Она ушла.

А он стал ждать.  Что? Здравствуй, Лена. Это я, Андрей. Помнишь такого? Давай встретимся. И с кем? С кем встречусь я,  с  кем встретится она?

Через минуту он вышел из магазина. Втиснув книжку в плотный ряд потрепанных наборов с открытками.