Анатолий Ива
Писатель
Пролетая над...

Пролетая над гнездом вороны.

«-Ваше сиятельство-с!

-  ...

- Лев Николаевич!

- Что, голубчик?

- У Вас вся спина белая-с.

- Правда?

- С Первым апреля, Ваше сиятельстово-с! Хе-хе-с...»

(из жития адъютанта Его превосходительства)

 

   Когда Семен Семеныч Горбунков,  взмахнув пятками, приземлился на прогретый диабаз Стамбула, произошло две вещи. Даже три.

   Он не только поломал себе руку. Он  не только перемазал и пропитал липким арбузным соком свой отутюженный брючный зад. Он очень конкретно долбанулся затылком  о камень. До бенгальского снопа искр из зрачков, сопровождавшего  секундное выпадение из реальности.  Но поскольку Горбунков обладал крепкой черепной костью, его мозг сильного сотрясения не получил – так, потошнило вечерком, и прошло. Не больше. Тем более, что помог капитанский коньяк.

   Но по возвращении на Родину, уже после милиции и вялых ласк с изголодавшейся женой, когда уставший Семен Семеныч засыпал..., неожиданно сказались последствия затылочного ушиба. К нему в сознание проник обоюдоострый вопрос: «Что такое истина и что такое правда?». Для удобства проникновения в незащищенный ментал  и то и другое было с маленькой буквы.

   Семен Семеныч вначале улыбнулся такой фигне,  потом зевнул, потом, забыв о загипсованной руке, хотел  повернуться на бок, потом вернулся в исходное положение и понял, что уже не заснет. Понял, что он уже пойман каверзной уловкой поврежденного падением на заграничную  мостовую  ума. Почувствовал, что  пока он не узнает ответа, покоя ему не будет.

   «Черт побери!» -  ругнулся Горбунков и начал осторожно думать.

   Подобны ли эти понятия? Как, например, треугольник ABC подобен треугольнику  а-прим бэ-прим цэ-прим? «Истина», конечно, больше «Правды», но углы в них те же -  что-то вроде конгруэнтности Большой и Малой медведиц.  Или их («Правды» и «Истины») общий признак только само название «треугольник»? Как,  например, треугольник Бермудский и треугольник Пенроуза? Насколько они соотносимы? Насколько одно вкладывается в другое? Что в себе содержит что?

   Семен Семеныч напрягся и... осознал, что так быстро с этим делом не разберешься. А, значит, придется страдать и, может быть, мучиться. Ладно бы, только ноющая сломанная рука, так теперь еще и башка задурила. 

   За окном протрещал мотоцикл. «Колясочный...» - с автоматической безошибочностью определил Семен Семеныч и попытался вслед за удаляющимся звуком съехать с неприятной темы. Он вспомнил недавнюю встречу с капитаном в Отделении милиции. Во всех деталях и мелочах. Но закрыться от назойливых мыслей таким наивным трюком не удалось. Возникли ассоциации: капитан  и  полковник, начальник отделения.   Полковник  и комиссар. Комиссар милиции и комиссар полиции. Кто главнее? И вообще, имеет  ли  данная  дилемма такой ракурс? Может быть, качественная однородность «Истины» и «Правды» чисто синтаксическая? «Истина» – это подлежащее, а «правда» – сказуемое? Истинно ли такое сравнение? А, скажем,  выражение «Вечерело»? Где здесь подлежащее, а где сказуемое? Вечерело – это что? Это факт. И как всякий факт, кроме подтверждения в своей наличности он не нуждается ни в каком ином определении. «Истинный факт»... «Правдивый факт»... Факт... Фак... фак...т...

   Жена шевельнулась и,  наскочив ребрами на гипс, по-детски застонала.

   Или вот эта история с контрабандой. Эти подлецы. Они живут не по правде. И место им в тюрьме. Это справедливо (здесь в Семене Семеныче что-то вроде как забрезжило). Так, так... «Правда»  и справедливость. Они связаны. Так, осторожно... Правда и справедливость они... мораль... Так, дальше... Они живут не по правде. Но в Стамбуле. Это очевидная истина. Истинно жить в Стамбуле, значит ли жить в истине? И при этом не по правде? Но, в...

   Но в этот момент Семен Семенович услышал рядом с собой залетевшего в форточку комара. Невидимое в темноте насекомое мерзко зудело и кружилось в непосредственной близости от его лица.  Мыслительный процесс был приостановлен напряженным слуховым наблюдением за комариным полетом. «Только бы не на меня!» - не успел пожелать Горбунков, как почувствовал, воздушное прикосновение к запястью здоровой руки, а вслед за ним и сам укус. Неловко приподняв тяжелый гипсовый доспех, Семен Семеныч шмякнул его на  начавшее  чесаться место. Стало больно и непонятно,  попал он или не попал. Горбунков вслушался в тишину. Она молчала. Значит, попал.

   Тогда дальше. Но дальше не шло, так как начавшееся построение рухнуло. Но лишь на несколько  секунд, и только для того, чтобы начать строиться опять. Семен Семенович представил золото и брильянты, находящиеся в его временном обладании. Рубиновый перстень, цепочка, брильянтовое колечко, серьга... Если за правду принять гипсовую основу, то истина, безусловно вмурованные в нее драгоценности.  И что это дает, кроме того, что получился  красивый образ? А ничего не дает. Через месяц милицейская операция закончится, и гипс снимут. Драгоценности вынут и заберут себе, а гипс выкинут или оставят ему на память. В качестве символа торжества законности и правды. Опять, «Правда». Ее, получается в жизни простого человека больше, чем истины.

   Потом Семен Семенович перескочил на газеты. И пытался найти отличия «Правды» от «Известий». За этим занятием его и застало незаметно подкравшееся к посветлевшим окнам утро. За окном опять проехал мотоцикл, а после стало слышно, как дворник поливает из шланга двор.

   Следующие несколько дней были очень напряженными. Семен Семеныч под расписку получал на явочной квартире оружие,  в милицейской бухгалтерии заполнял ведомости на получение полутора тысяч рублей и встречался с Гешей. Эта суета  отвлекала, и мозг (видимо где-то была гематома) кое-как от самого себя отдыхал. Но вечерами и ночью – хоть лезь на стенку. Тезисы, антитезисы, антиномии, аксиомы, силлогизмы и просто банальности. И все по кругу, и все без остановки. Но, как на карусели – едешь, едешь, а по-прежнему на месте.

   Истина никак не сопрягалась с правдой. Свойства каждой из них намечались и обозначались, но соединения в устойчивый диалектический блок не давали.

   «Например,  - думал Семен Семенович, жуя за вечерним чаем булку с сыром, - бога нет».  И это истина. Но идея бога есть. И это правда. Как же так? То есть, наличие идеи того, чего нет. Зачем? Для обмана, для эксплуатации. Чтобы избавиться от эксплуатации, необходима борьба. И в этом заключается историческая правда.  Значит, истина, в отличие от правды, за которую необходимо бороться, как чистое в данном случае отрицание («бога нет»), свободна от каких бы то ни было усилий. Она также сроднена со свободой и отсутствием усилий, как «правда» с борьбой и трудовым потом. Об этом цинично говорят и сами обманщики-попы, на которых столько веков гнул спину  народ: «Познайте истину, и истина  сделает вас свободными...».  Мало того,  их придуманный  бог прямо заявляет: «Аз  есмь путь и истина и жизнь». И получается, что «истина» и есть бог. Истина в том, что истины нет. А это как? Где здесь правда?

   Горбунков застревал на противоречии и терял всякий интерес к своим сенсорным реакциям, ощущениям и поступающим от органов чувств сигналам. Чай ему казался чуть теплым, сыр безвкусным, жена помятой и растрепанной.

   «Но, с другой стороны», -  продолжал ворочать мыслями Семен Семенович, уже забравшись под одеяло и уставившись красными от бессонницы глазами в матово-серый потолок, -  противоречиво  не только то, что скрывается в неуловимости, выделенной из других неуловимостей термином «Истина».  Противоречива и  «Правда», но она при этом правдой быть не перестает».

   Для конспирации ему приходится лгать. «Шел, поскользнулся, упал, потерял сознание, очнулся - гипс. Ничего не помню. Закрытый перелом». Это же все не так. Сознание он не терял, а если и потерял, то только на миг. Помнит он абсолютно всё. И перелом у него не закрытый, а никакого. Но в этом-то вся правда и состоит! В этой вынужденной лжи. Честнее и быть не может.

   А интересно,  являются ли «честность» и «правда» синонимами? Семен Семеныч, уходя немного вбок от магистрали рассуждений, вспомнил, как еще до поездки за кордон, когда он только получил путевку, они с Чертковым (бухгалтер «Гипрорыбы») это дело обмывали.  И когда он пришел домой, то честно признался Наде, что выпил. Но  обманул её относительно  количества выпитого. Получается, что обманывая, он был честен. Или, наоборот, говоря правду, он лгал. Всё это философия. Переливание из пустого в порожнее. А если взять непосредственное переживание. Наличествующий опыт. Пульсирующую артериально-венозным кровотоком  экзистенцию. Взять то, что есть? Без ярлыков. Отложив пока «истину», которая открывается уму, и «правду», чуемую сердцем. Оставив одно насущное, то, без чего нет жизни.  Без чего нет жизни? Без еды. Раз. Без воды, два. Без воздуха, три. Без сна, четыре. Стоп. Он уже почти неделю не спит, а все больше проводит ночи  в полудреме. И живой. И много чего успел за это время сделать. На рыбалке с Гешей был, и с лейтенантом пять раз встречался. И ничего. Значит, без сна можно. А без работы? Вопрос сложный. Если  поглубже  себя копнуть, то вроде как, можно. Но это  на полштыка. А ежели на всю лопату? А ежели так, то без работы жизни нет. Со скуки умрешь. Или запьешь. Но,  если без работы, то на что запьешь? Запьешь...

   А без этого самого, жидкого можно жить? Без «этого самого»... нельзя.  Семен Семеныч вспомнил покойного тестя, которому из-за язвы запрещалось пить. Всегда недовольный, всегда мрачный и будто обиженный угрюмый жмот. Особенно, когда они с тещей приезжали к ним на праздники. Сядет за стол и хлюпает с детьми лимонад. А сам так и смотрит в рот собакой. Или на бутылки. А то еще пробку понюхает. Нет, нормальному человеку без вина никак. Это истина. Это правда. Стоп! Вот она точка сборки! Это, пожалуй, первое спонтанное совпадение определений. In vino veritas!  Без вина человеку жизни нет!

   Что-то внутри Семен Семеныча отпустило, и в затылке перестало давить. Он чувствовал, что открытие требует доработки и развернутой, доступной ординарному кругозору  формулировки, поскольку  не мог не замечать  общей размытости интуиции. Необходимо остановиться, собраться, еще пристальнее сосредоточиться и...

  Удушающие объятия  возбужденного  интеллекта ослабли, и Горбунков  немного от этого захмелевший,  провалился в почти им забытое состояние сна. Свободное от отцеживания  правды и собирания крупиц истины.

   Следующий день, который вследствие бессознательного  перемещения в реальном времени, для Семена Семеныча наступил мгновенно. И ничего хорошего с собой не принес. То есть, хорошее, конечно, было, но очень немного и очень недолго. В этот день они с Геной Козодоевым ходили в «Плакучую иву».  

   Когда после первых двух-трех рюмок и бокалов на Семен Семеныча стало снисходить переживание «Истины» неслиянно и нераздельно соединенной в эти экстатические  минуты  с «Правдой», он смело подставил себя под этот разогревающийся  поток. И даже успел дать ему название. Короткое и исчерпывающее - «СУТЬ». Но блаженство было не удержать. Оно само себя (а заодно и Семен Семеныча) расплавляло и сжигало, становясь очередной порцией горючей смеси для себя же самого. Альфа превращалась в омегу, превращающуюся в альфу, превращающуюся неизвестно во что. И движок пошел  в разнос... Чем всё это закончилось, вспоминать было стыдно. А то, и просто невозможно.

  Когда еле живой Семен Семенович немного очухался, то всем естеством пережил, что относительно своей гипотезы заблуждался!  Что его нынешние выводы бескомпромиссно аннулировали вывод суточной давности.  Что без вина человек жить может. И не только может, но и должен!  И  это правда. И это истина.

   И опять закрутились колеса, опять, набирая обороты,  заработал мозг. Вследствие чего сквозь  туман и разреженность в голове проступила  ассоциация – Горбункову вспомнился  давний разговор с Чертковым. Неприятный разговор - Чертков проболтался ему, что иногда слушает  «Голос Америки». По средам и субботам после часа ночи.

   В  одной из подслушанных Чертковым  передач  говорилось об исследованиях тамошних астрофизиков, открывших, что материя распадается не на элементарные частицы, а на субэлементарные кварки и глюоны. Которые сами расползаются в энергетические поля, растворяющиеся в полном вакууме. И это только так кажется, что что-то есть. А, на самом деле, нет ничего. Одна пустота.

   Тогда Семен Семеныч посмеялся над капиталистическими дураками, а сейчас, находясь в полной прострации,   готов был это принять. Но если все обстояло так, как открыли американцы, то нет ни «истины», ни «правды», ни самого Семена Семеныча. Но если его нет, то почему ему так хочется пить, и у него так болит башка?

   Поиск ответа пришлось отложить – к еще лежащему Горбункову подошла жена, поднесла ему к уху будильник, а потом   принялась  трясти и пытать, где и с кем он так вчера нажрался.

   «А могу ли я без жены?» - спросил себя Семен Семенович после того, как ему пришлось сказать жене правду о гипсе и тем самым (он это четко отследил) обманув доверие органов. Без Нади? «Могу!» - незамедлило с ответом. - А без женщин?  И без них могу!»

  Но вскоре Семен Семеныч убедился в ложности таких, казалось бы, очевидных и подтверждаемых непосредственным совокупным переживанием  выводов.

   Это случилось в гостинице, куда он ходил действовать «сообразно обстоятельствам», выполняя предпоследнее свое задание в операции по поимке подлецов и контрабандистов.

  На следующий день, после двойного позора в номере,  все опять оказалось наоборот - без женщин не обойтись. Ни вообще, ни в частности. Но это не было ни истиной, ни правдой. Это было инстинктом. А как же они? Эти «Правда» и «Истина»? Однородны ли они в своей однородности? Как лед, вода, и газ. Или неоднородны, как, скажем трусы и носовой платок? Или, лучше,   огурцы и рассол?

   Семен Семеныч не знал. И как узнать, также было непонятно - опереться было не на что.

  Еще одна ночь ушла у него на сравнительный анализ. Горбунков взял листок и разделил его вертикальной линией пополам. Слева он стал записывать качества и признаки, которыми наделяется «Истина», справа -  свойства и атрибуты «Правды».

   «Истина».

   Абстрактная, математическая, простая, универсальная, «в вине», в последней инстанции, общая, субъективная, объективная, искаженная, ложная, вечная...

   «Правда».

  Рабочая, «Центральная», сермяжная, горькая,  «матка» (здесь вспомнилась бросившая его жена), не-ложь, жизненная, без прикрас, одна на всех, «Комсомольская», «Пионерская», поруганная, вечная...

  Сходилось только в двух прилагательных. «Истина» и «Правда» перекрывались  в  вечном и сермяжном аспектах. Что это давало? Ничего. Но у Горбункова было такое ощущение, что еще минут двадцать, ну, в худшем случае, полчаса, и он отгадку найдет. Когда появится третий общий признак, дающий устойчивую позицию правильного мировоззрения. Без противоречий и двусмысленностей. Когда с предельной очевидностью проступит истинный смысл «Правды», и откроется вся правда о «Истине». Еще полчасика.

   А потом за Семен Семенычем приехали, не дав ему додумать. Но предоставив возможность доиграть роль живца до конца.

  И вот когда набегавшись, настрелявшись холостыми патронами, плененный Семен  Семеныч выпал из багажника нового четыреста восьмого «Москвича» изобличенного,  наконец,  «шефа», Семен Семенычу открылось то, что он так долго хотел узнать, по причине заевшего и закапризничавшего мыслительного механизма.

   Первые три-четыре метра полета в голове еще держалось плоское описание – он в плену, и это печальная правда. Но он ускользнул от его пленивших и это правда радостная... Но по мере набирания скорости, по мере усиления свиста в ушах,   испугавшийся Семен Семеныч сжался, и все в нем замерло от ужаса и восторга свободного полета. Все пульсирующее и циркулирующее в нем остановилось. Кровь, лимфа, мочевина – всё  синхронно прекратило в нем  свой ток. Оцепенело  в предчувствии удара сердце, остановились мыслительные вибрации. И вот тогда, под вертикальное мелькание  ветвей, листьев и хвои, слившихся в зеленый водопад, падающий в обратную сторону,  Семен Семенычу открылось. Открылось яснее ясного и молниеносней молниеносного. И открылось вот, что.

   Белый, с налетом перламутра  безграничный «АУМ». На его фоне многослойная пустота  Аллайи-Виджняны. В ней раскрытый, благоухающий Гнозисом тысячелепестковый лотос. Из него (АУМа-Алайи-лотоса) главной тычинкой выделяется бритая, цвета индиго  голова Нагарджуны, покачивающаяся на тонкой шее-стебельке и шепчущая на санскрите прямо Семен Семенычу в гипоталамус:

   Все истинно и не истинно, все не истинно и  не не истинно, все истинно и все не истинно, все не истинно и все не не ис...

   Осознать и принять трансляцию  до самого конца не получилось. Семен Семеныч вспугнув ворону, вошел в сплетение нижнего хвойного яруса. И с хрустом, обдирая локти, предплечья и шею, пошел на посадку в густой орешник.

   Ему повезло – ни один сучок не воткнулся в глаз, а их на траектории полета  было сотни. Также это фантастическое везение распространилось и на зубы.  Ни одна из ветвей, о которые Горбункову пришлось ударяться,  не коснулась его челюстей.

  Но вот с ногой немного не того – ее зажало на предпоследней рогатине и дернуло так, что в бедре, а затем   и голеностопе что-то хрустнуло.  Да еще Семен Семенович  снова хорошенько саданулся головой. На этот раз лбом. Но не бывает худа без добра, не бывает. От оглушительного  ушиба все в черепной коробке Семен Семеныча приготовилось  встать на свои места. В ней уже изводяще не свербело никому не нужными вопросами, а лишь слегка беспокоило легким интуитивным зудом, утратившим остроту обозначенных понятий.  Слегка, но беспокоило. Беспокоило, но слегка. Слегка, но... но, слегка...но...

  В докучливость   хронической интеллектуальной сыпи новый недуг не трансформировался – помощь пришла с моря. Помог стопудовый крюк, не совсем удачно подцепивший  Семен Семеныча для перемещения героя на прогулочный катер. Крюк, слегка задев ему висок,  стопудово сделал нужное дело – вся дурь из его многострадальной головы была окончательно выбита. Тени навязчивых мыслей,  контуры каких-то полудогадок,  неясные тревожащие состояния,  как запор после слабительного исчезли. Легко и быстро вынесло абсолютно все. И с тех пор никакая хрень Горбункова больше не мучает. Ни днем, ни ночью.