Анатолий Ива
Писатель
Елочка, зажгись!

Елочка, зажгись!

                           

                         

                                 (социальная драма в одно действие)

 

    - Чёто  как-то не так... И не «чёто», а абсолютно все... – грустно  вздохнул Есин Сергей Александрович (просто Александрыч), заходя в  храм. Последнее время они с женой субботними вечерами посещали районную церковь, чтобы  «зарядиться», как она утверждала,  «благодатной энергией».  В храме вдоль стен имелись скамейки: можно было спокойно сидеть, нюхать ненавязчивый ладан, краем уха слушать ненавязчивый хор и отбиваться от навязчивых ядовитых  мыслей об отсутствии  смысла жизни. Смысл не виделся даже после того, как Александрычу  святым маслом мазали лоб. Да, приоткрывалась какая-то надежда на облачное и светлое «там», но этого явно не хватало на затянутое серыми тучами пасмурное и унылое «здесь».

Причин для меланхолии у Есина имелось множество. Первая – безденежье, концы не сводящиеся с концами.  Зарплату нагло задерживали уже третий месяц, обещая рассчитаться до... Срок каждый раз отодвигался, и теперь сдвинулся на «до Нового года обязательно!». А Новый год через неделю. А денег  упорно не дают.

    Работал, точнее, служил Александрыч в охране.  На кнопке: нажал, шлагбаум поднялся, и машина заехала... Проверил пропуск, заглянул в фургон, нажал кнопку и машина уехала. Два через два. Тупо, но не обременительно. До последнего времени.

    Вторая причина  – возраст, наконец-то о себе заявивший.  Недавно (24 ноября), Александрычу исполнилось пятьдесят семь. На следующий день после  у него заболела голова. Такое, конечно,  после праздников бывало и раньше, но в этот раз в мозгах осталась некая переливающаяся тяжесть – то в висках,  то в затылке, то изнутри черепа  давит на глаза. Да, терпимо, но очень не приятно. Как угроза короткого замыкания, после которого... лучше не представлять.

   И еще колени, которые вдруг начали ныть и похрустывать. Два-три раза выскочишь из будки, и уже чувствуешь себя неполноценным. Не зрелым, еще крепким вполне  мужчиной, а  чувствительным и слабым хреном, которому место... можно не продолжать.

   Третья причина -  жена. Ее полные упреков жалобы на усталость. По утрам пенсионная жена Есина убирала офис. Что в принципе, очень удобно: два шага от дома, полтора часа гимнастики  с невесомой немецкой  шваброй, выброс незначительного мусора и мытье  нескольких чашек. Весной и летом – рай. Тем более, что платят регулярно. Немного, но регулярно.

    Но сейчас... Грязь, грязь, грязь. Жирная, мазутная, грязная! Не поддающаяся немецкой  швабре и русской тряпке вручную. И горы испорченной ксероксом бумаги. И в дополнение к засохшим кофейным чашкам  тарелки с засохшим кетчупом. Много тарелок. И угроза! Замены приходящей Есиной    круглосуточным таджикским «клинингом».

   И у внучки диатез... Чем ни смачивай,  ни мажь, корки на щечках и зуд не проходят. Отсюда капризы, плохой аппетит и сон. Отсюда, когда внучку привозят, ждешь, чтобы ее скорее увезли...

    Да и погода. Ветер, мокрый снег с дождем или просто дождь без снега. Ноль, плюс два... То ли дело раньше, когда Александрыч был маленьким. Выпало, так выпало – с декабря по апрель все в снегу. И морозец. Идешь, пар изо рта, дворники (наши, русские) скребут лопатами и посыпают песком. Он отлично помнит. Раньше вообще... Лето солнечное, автобус пять копеек... Впереди радостные мечты и веселые фантазии.

     Теперь все только позади. В виде воспоминаний и расходующих душевные силы сожалений.

     Еще подметка на сапоге треснула, и лицензию продлевать. Короче, сплошная хрень. И на носу год псины. Хоть вой.

    Погасли люстры (паникадила), внутренности храма погрузились в мерцающий свечами полумрак,  началось положенное уставом бормотанье. Так и в такой ненавязчивой обстановке читались, так называемые  «кафизмы», как пояснила когда-то Александрычу супруга.

   Гнусавый, похожий на девку чтец по толстой и видно, что очень тяжелой книге переливчато затарабанил на церковно-славянском, который ассоциировался у Есина с языком украинским: вроде понятно, но не понятно совершенно ничего. Но так даже лучше – не мешает бороться с грустными думами.

    И  вот когда на неестественно высокой,  тенорной  ноте прозвучало: «яко Той рече, и быша, Той повеле, и создашася...», случился курьез. От старания похожий на Ольгу (соседка по лестнице) парняга закашлялся. Громко и надолго. Можно сказать, неподобающе. Курит он что ли?

   С хрипом прокашлявшись и перекрестившись, смущенный чтец уже не так громко и певуче продолжил, повторив  фразу: «яко Той рече, и быша, Той повеле, и создашася...», ставшую  Александрычу совершенно  понятной. Открывшийся смысл таков – Он сказал, и возникло, Он повелел и создалось...

    А вечером, после чая, телевизора,  жалоб жены, уже  лежа в кровати, Есин размышлял.

   Бог потому и бог, что сказал, и стало. Одного его слова достаточно, чтобы появилась вселенная. Подумал, изрек и нате вам: миллионы галактик, черных дыр, атомов и все остальное. Творец, одним словом. А человек? Его образ и подобие,  творец с маленькой буквы. Но ведь творец!  У них в «Алмазе» есть суточник Анатолий, территорию охраняет и греется у них на проходной.  Заносчивый такой, из «бывших», не то учитель литературы, не то корректор.  Считает себя писателем. «Я - говорит, - творец! Создаю миры и реальности. Ты, Александрыч, не представляешь, какой силой обладает слово!» Давал читать свои рассказики – чушь полная. Но занятно. А вот если,  как в Библии – сказать, и чтобы стало! Один только раз уподобиться Творцу. Один разок! Одно всего желаньице! Да будет... Ведь образ же и подобие! Не замахиваясь на историю, политику и климат. А так, бытовое, насущно необходимое.  Творческой силой слова. Одними губами.  А, Господи? Докажи, что ты есть...

     Пытаясь представить бога, Есин заснул.

    И приснился ему  сон. Не обычная каша из недавних впечатлений (шлагбаум, испачканная манной кашей внучка, жена с тряпкой, колени...), а настоящая мистика. В виде сидящей на ветке громадной птицы с женскими, выпирающими из-под перьев грудями и женским  румяным лицом. Довольно молодым и привлекательным. И окруженным мягким золотым ореолом. Александрыч застыл внизу, в непонятном, пахнущим ладаном тумане.

   - Да... - гулко молвила жено-птица, - Человек обладает этим волшебным Божественным даром. Во всей полноте он проявляется у святых. У таких как ты, творческая сила слова не манифестирует! Но тебе позволено! Через ласку, любовь и наивность. Один раз.  Посредством этих трех... Держи сие в тайне...

    И Есин проснулся. Чувствуя, что плачет от восторга. Даже, если  это лишь сон, все равно очень приятно. Очень. Луч, так сказать, света... И голова не болит, в ней легко и ясно, чего уже почти месяц не наблюдалось.

   Образ птицы  сопутствовал  все утро. Вспоминая его, Александрыч задумчиво  улыбался и боролся с желанием рассказать о видении жене. Жена, заметив  такую в Есине мягкость,  послала  его в магазин. За картошкой и селедкой, если это интересно знать.

   На улице царствовала слякоть. Отвратительная,  просачивающаяся в носок сквозь треснувшую подошву. Иногда порывистый ветер с яростным усилием перемещал на небе тяжелые грязные тучи. Иногда они брызгали холодными каплями мерзкого декабрьского дождя.

   Но Александрыч особо на погоде не циклился – мочит и мочит, хрен с ним. Он был занят выбором. Что повелеть? С лаской, любовью и наивностью. Без них-то можно много чего. Прежде всего, зарплату за три месяца! Плюс премиальные и моральная компенсация. Но здесь любовью и лаской не пахнет. Засудил бы уродов, которые там,  в главной охранной конторе. Но попробовать можно. Придет завтра, подойдет к старшему смены и скажет. Как можно спокойнее. Как бы имея любовь и наивность. Может, пройдет. А если нет?

   Тогда можно сотворить, чтобы жене повысили зарплату и посуду за собой мыли. Но это мелковато. И не наивно. А если внучке...

   Нужно было переходить дорогу. У поребрика лужа по колено, машины разбрызгивая  месиво, спешат  проскочить на красный, пустой трамвай у светофора. А на той стороне в сыром тумане елка. Установленная еще в конце ноября, перед самым его днем рожденья. Нафига, спрашивается, новогоднюю елку ставить в конце ноября? И убирать в конце марта? Теряется чувство праздника. Тонет в обыденности, фальшивит. Новое счастье. Какое счастье в год собаки? Собачья радость? А раньше ели были настоящие. И не на каждом углу. От них пахло лесом и жизнью. И они были засыпаны снегом. А в детском саду вместо снега клали вату. И все, как чуда ждали деда мороза и снегурочку. Ждали подарков: тянучки, петушок на палочке, шоколадка в виде медальки и сосучий мандарин в целлофане. Он отлично помнит. Как давно это было! И что произошло потом! Все абсолютно не такое, как мечталось. Детство – самое лучшее время! Еще ничего не попрано и все рядом. И лампочки...

    Александрычу чёто стало умиленно. И он, вспоминая далекий детский сад (или начало первых зимних каникул), глотая, как старый хрен, слезы умиления прошептал:

    - Елочка, зажгись...

    И там, на углу, на той стороне проспекта  вдруг зажглась и ожила сизая от влаги и мороси елка. В самый как бы разгар дня. Совершенно не ко времени – и народу мало, и еще как бы  светло. Красные, зеленые и желтые шары...

    Вначале он не понял. А когда дошло, то не рассердился – в нем  все еще пребывали  любовь, ласка и наивность. Хотя бы так...

    Александрыч сходил в магазин, купил, что надо и вернулся домой. По-прежнему радостный и тихий: хотя бы так...

   А елка все горела: красным, зеленым и желтым. Мигая или одновременно.  Излучая детскую наивность, любовь и ласку. И каждый, проходящий или проезжающий мимо  отчетливо такое ощущал и уносил (или увозил) с собой.  Разве это не чудо?

 

27 декабря 2017