Анатолий Ива
Писатель
Мышь

Мышь за пазухой

 

 

                                                                                            

   До отправления электрички оставалось не более трех минут. Вагон был  полупустым: середина состава, середина дня, середина недели. Вдоль окон разместилось пожилое бабье, куда-то вечно направляющееся, вечно занимающее лучшие места, вечно нагруженное сумками, вечно в них копошащееся. Вечное. Вездесущее.   Старух Лева брезгливо не любил, делая единственное исключение для своей мамы, к которой он сейчас  направлялся. Левина мама на лето уезжала на дачу,  получая от него взамен полное жизненное обеспечение: продукты, лекарства, журналы. А Лева за это имел свободу. В любое время суток (кроме дежурств) он    мог  беспрепятственно пользоваться алкоголем,  курить в квартире, не убирать по утрам постель и не мыть каждый раз посуду. Еще он мог, не обременяясь маминым присутствием, искать через интернет невесту, уверенно зная, куда он ее  сможет пригласить после посиделок в кафе. 

    Лева тоже сидел у окна и смотрел наружу. Мимо него  на коляске провезли скрюченного инвалида в панаме и спортивном костюме с надписью «Сочи».  Пол существа Леве определить не удалось, но лицо, как он заметил, было молодым. Вот так, - подумалось ему, - влюбишься, женишься, а потом родится  такое олимпийское страдание. И кто, интересно, будет виноват?

    Потом скользнули  девчонки с мороженым, потом, волоча тележку с досками, широким бодрым  шагом протопал сосредоточенный мужик. Отставник, - предположил Лева. Если бы не их врожденная тупость, они могли бы отлично и интересно жить: пенсия, льготы, здоровье. Сделал загранпаспорт и... Но не дано – полная погруженность в утиль: дачное хозяйство своими руками;  неподлежащая ремонту, разобранная в гараже «семерка», или какая-нибудь мелкая мания  в виде зимней рыбалки или фанатичной заготовки сушеных грибов.

   Поднимая бумажки  и пыль, вдоль перрона подул сильный ветер, забросив в открытое окно мелкого песка. Лева смахнул с груди мусор, встал и опустил фрамугу. А заодно поправил лежащий  на полке рюкзак. Рюкзак был набит недельным запасом для мамы.

   - Молодой человек, - обратилась к нему сидящая сзади  седая морщинистая дама (шляпка, бусы), -  вы не могли бы прикрыть окошко и мне?

     Раскрыв изящный  блестящий чемоданчик, дама перебирала в нем какие-то бумаги. Лева дернул щекой.

    - Вам не сложно? – противно улыбнулась она   усиленными  помадой   губами, - Боюсь сквозняков.

    Опуская ей раму, Лева засек, что рассматривала мадам  не бумаги, а фотографии  голых  мускулистых мужчин.

    Туда же! Бес в ребро один на всех! – усмехнулся Лева.

    В динамике похрипела невнятная скороговорка,  запахнулись  двери, сипнул гудок, и  электричка тронулась.

***

   Лева  Чистяков был  человеком творчески  любопытным.  Он любил наблюдать за людьми. 

    Не просто, ковыряя в носу,   их   разглядывать,  предпочитая именно таким образом убивать лишнее время. Он любил наблюдать.  Не пропуская ни одной детали.  Вникая в явление. Используя весь арсенал.  Постигая объект...

   Лева Чистяков не только любил наблюдать, но и не мог не делать этого.  Как пронизанный рифмой  поэт не может не сочинять стихи.

  Люди, как он  тысячекратно убеждался и продолжает убеждаться, в своем большинстве малоприятны и даже отталкивающи.

     Но нет,  и не может быть человека  «неинтересного».

    В принципе. Это также подтверждено и подтверждается   Левиным опытом. Каждый тем или иным образом  загадочен или, в крайнем случае, забавен. Жестом, мимикой, невольным рефлексом, какой-нибудь чертой, слабостью, склонностью, патологией. Каждый без исключения.

    Вот Лева склонен к излишней психологической любознательности. Чрезмерной. Это он в себе прекрасно видит и признает. А у другого что-то свое и, может быть, менее безобидное. А у третьего свое, еще менее безобидное, чем у Левы. У каждого.

   А еще интереснее, когда страстишка или слабость человеком  специально утаиваются. От других или от самого себя. Но  если в нем и нет двойного патологического дна, то и тогда он остается микрокосмосом, человек – это книга, кино, цирк, камера обскура. Каждый. Нужно только время, чтобы это увидеть. Может быть,   бог для того и создал людей - забавляться ими, их сверху  рассматривая?

    Вот куда повезли недавнего уродца? На дачу? А что он там будет делать, если даже в коляске нормально сидеть не может, а все время изгибается, норовя из нее выпасть? Сколько раз его собирались  отдать в дом инвалидов? Как часто желали его смерти, мучаясь на этот счет совестью, но все равно желая? А она (или он),   если предположить, что с головой в порядке… Злится ли она на своих родителей за то, что сделали ее  такой? Ругает ли их? Насколько она осознает, чего лишена? Интересно, ведь…

     Но никогда не спросишь. Ни у того  паралитика: о чем он  думает?  Ни у этой кикиморы:  зачем она красит губы и  с какой целью рассматривает культуристов?  Или  у какого-нибудь охреневшего от поисков коллекционера:  на кой  он копит пробки от пивных бутылок? Но можно предположить. А это тоже интересно.

    Пока электричка выползала из города, небо  затянулось тугой облачностью. По всем признакам  готовился дождь.

    Изменение погоды  Леву слегка расстроило: он намеревался подремать на открытом воздухе,  затем пойти на озеро искупаться, а после купания прогуляться по садоводству.

   По приезде к маме он всегда несколько часов дремал, восстанавливаясь после работы. А потом до вечера уходил гулять, чтобы заодно, не расстраивая маму,  спокойно выпить бутылочку-другую  пива. Маме очень не нравилось, когда Лева при ней пил – его папа  получил смертельный ушиб,  в сильно нетрезвом виде угодив под щиток товарного локомотива: «В моем присутствии никогда!». Лева понимал и  соглашался.

  В «Рыбацком» пассажиров прибавилось – снова  несколько  старух с тележками, резвый старикан, кто-то еще.  И  мужик с бабой, привлекшие  Левино внимание тем, что пометавшись  и не найдя удобного места (решала жена),  они перешли в другой вагон.

   С полувзгляда видно, она – «держава», он – «колония». Такие  в магазине обычно сразу же разделяются: муж стремится к винным полкам, жена к кондитерским холодильникам. Потом сходятся у заморозок. Она не разрешает, он робко настаивает. В итоге покупаются  тортик, ледяные котлеты и половинка хлеба.

   Типаж… - отметил  Лева, -  Странно, почему после сорока жены всегда выглядят значительно старше своих мужей? Но  живут  дольше?

   Незаметно, словно исподтишка начал моросить дождь. Его мелкие капли прилипали к пыльному стеклу, оставляя  на нем косые  вмятинки. Лева грустно вздохнул.

   Громко хлопнув дверью тамбура, вошла торговка барахлом.  Плотненькая,  румяно-вспотевшая, всклокоченная, носатая. Чем-то похожая на Аллу Пугачеву.

  Тяжело бухнув у переднего сиденья баул, бабенка  принялась вынимать  свой неликвидный товар,   низким прокуренным голосом (еще одно совпадение!)  талдыча  сопроводительный текст.

   - Я бы максимально усилил сходство – тогда торговля пошла бы «на ура», - Лева прикрыл глаза. Они устали, их хватило в универсаме, где он служил охранником.

    В своей «Полушке» Чистяков был  чрезвычайно ценим. Никто, кроме него не мог так безошибочно предугадать и вычислить потенциального воришку. Стоило в зале появиться каким-нибудь нервным, шумным подросткам,  скорбно шаркающей    бабенции  или задумчивому мужичку в плаще (длинный плащ – самое удобное для похищений орудие), как Лева  напрягался. И уже не выпускал из поля своего отточенного зрения злоумышленника. Видеокамерам он не доверял, зная наперечет их мертвые зоны и зная также, что есть тысяча уловок избежать телевизионной слежки. Поэтому он исподволь  держал на прицеле «стремного» покупателя и не расслаблялся до тех пор, пока не происходил криминал. А он в таких ситуациях обязательно происходил. Тогда Лева подходил. Затем  вежливо и корректно указывал, что человек ошибся в действии, положив упаковку сосисок себе в карман (в бездонный ридикюль, заткнув за пояс на брюхе, в сапог, в рукав…), а не в корзину. И отходил. Получая от этого полный спектр  удовлетворения:  интуиция не подвела,  проявил великодушие, сохранил от   покражи  ассортимент.

    Раньше он ждал и накрывал на кассе. Но потом отказался – разборки, споры, беготня, протоколы, слезы. А раз слезы, то некая неизбежная  жалость к переживающему публичный позор. Теперь Лева только предотвращал – ретивость прошла, да и проще так…

     Выехали за город. Ускорившийся пейзаж напоминал порт на берегу отсутствующего  моря: ангары, штабеля разноцветных контейнеров, краны,  площадки с автомобилями, шеренги  яично-желтых лобастых тракторов, снова ангары, штабеля, склады...

  Когда-то здесь были теплицы. А за ними когда-то начинались овощные поля, казавшиеся маленькому Леве  бескрайними – четкие, бледно-зеленые борозды капусты,  густой расплывшийся фиолет  свекольной ботвы, пожелтевшая картофельная вялость. Каждый раз, проезжая  мимо урожая, Лева глотал слюни - ему  хотелось  сорвать кочан и, отрывая лист за листом,  начать его с хрустом поедать. Каждый раз, проезжая мимо железных коробок, он вспоминал свое тогдашнее детское желание.

    А еще Чистяков, так и не уловивший ассоциативной связи при  окунании в прошлое  на этом самом месте пути, вспоминал бывшую соседку по участку - Лидию Максимовну. С которой, собственно, и началась его страсть отслеживать  чужие недостатки,  слабости и пороки.

***

   Однажды он забрался поесть малины, густой  полосой разросшейся вдоль их забора. За малиной и забором начинался участок «Лады», как назвала Лидию Максимовну Левина бабушка. В те годы у него еще были живы  бабушка и папа. Лидия Максимовна жила одна, приезжая в их садоводство раньше всех и последней его покидая. Она выращивала клубнику и продавала ее на станции.

  Лева заметил соседку,  сидящую на скамейке возле сарая  и увлеченно с кем-то разговаривающую. Сама Лидия Максимовна была вполне видна, но ее собеседник никаким образом не просматривался. Лева приседал, раздвигал колючие стебли с ягодами, привставал на цыпочки – никого рядом с Ладой не было. Ни в сарае, ни около домика, нигде. А она продолжала улыбаться, говорить и иногда, помогая речи, выразительно двигать руками... И тогда Лева с удивлением и страхом понял, что соседка беседует сама с собой!

   Это для него было ново. Как так можно? Самой у себя что-то спрашивать и самой же себе отвечать? И спорить. И смеяться собственному ответу. Как?! Значит, она… ненормальная!

  Слово «ненормальная»  показалось  Леве ужасным. Гораздо  ужаснее, чем «сумасшедшая». Сумасшедших держат в специальной  больнице, а эта сидит в нескольких метрах от него.  А иногда приходит к его бабушке в гости и угощает Леву клубникой.

    Бабушке он ничего не сказал.  Но стал за Лидией Максимовной следить. И эта слежка, ставшая волнующим приключением (сердцебиение, холодные руки, пересохший рот), еще больше Леву изумила. Оказалось, что с людьми «ненормальная» Лада ведет себя вполне нормально: в магазине, на улице, у колонки. Как все остальные. Но стоит ей оказаться одной, стоит ей убедиться в своем скрытом от взглядов  одиночестве (Лева умело маскировался), как она снова начинает громкие разговоры с собой. Как будто их две… А когда  выходит за калитку, то снова становится обыкновенной.   Это  Леву изумляло. И  еще сильнее пугало. Потому что получалось, будто Лада Максимовна знала о своей «ненормальности»… Может ли ненормальный человек управлять своей «ненормальностью»? А, может, все кругом «ненормальные»?! Все!

   Лева решил предположение проверить. И стал потихоньку наблюдать за бабушкой. Бабушка сама с собой не разговаривала. Но тоже имела странность: иногда, особенно в жаркие томящие дни, она запиралась в своей комнатке. Ненадолго, но и не на мало. Что она там делала, Лева так и не выяснил - дверь не имела замочной скважины, и взглянуть не представлялось возможным. Если же приложить ухо, то ничего кроме громкого и частого  бабушкиного сопения  слышно не было. Потом она выходила и обязательно мыла руки...

    Папу и маму Лева исследовать не стал. Но обратил внимание на старика по имени Захарыч. Захарыч  непрерывно курил и никогда не снимал кепки. Но не это было его «ненормальным» признаком. Чем бы старик ни занимался, периодически он приостанавливал свое дело, вытирал о штаны пальцы и залезал ими в рот. А потом вынимал из него вставные челюсти (момент, вызывающий содрогание) и долго их рассматривал. А иногда и нюхал.

   Также  «ненормальными» оказались живущий в конце улицы хмурый  человек  по имени Марков (он постоянно оглядывался и хлопал себя по карманам, как будто что-то в них проверял) и девочка Лена (Лена ковыряла пальцем в попе).

    Нашелся еще один заика, жмурящийся и сжимающий кулаки, перед тем, как начать натужно кудахтать. Но Лева так и не смог определить, к чему отнести его дефект: к психической норме или  отклонению.

    Когда он вернулся в город поиски «ненормальных» продолжились.

   В школе учительница, дав им задание, будто посмотреть на улицу, отворачивалась к окну, а сама дрожала бровями и  закатывала глаза. Да так, что оставались одни вытаращенные белки. Лева сидел в боковом ряду и это несколько раз видел.

   Дома по ночам у соседей сверху что-то тихо-тихо пилили. Часами. Лева тоже не спал, пытаясь понять, почему нужно пилить в такое время. И что можно пилить так долго.

  Во дворе одна старушка рано утром и вечером (Лева смотрел за ней из окна)  выносила на прогулку кота. Держа его на руках  завернутым  в одеяло. И даже трогала своим языком высунутый язык кошачий.

   В хоккейной секции их тренер, каждый раз заполняя  в своем кабинете журнал посещаемости (Лева проверил – каждый раз), запускал свою свободную  руку в штаны и там  себя  мял.

    Намечался еще один человек, но внезапно Леву ошарашил  вопрос в собственный адрес – а насколько нормален выискивающий «ненормальность» человек?

    Такая постановка его остудила. Крайность прошла. «Ненормальных» он больше не выявлял. Но увлечение процессом слежки осталось. От него Леве было не отлепиться.      Наблюдение осторожное, терпеливое, скрытое, и  совершенно  бесцельное, как экскурсия в музей,  таило в себе возбуждающее  удовольствие. И чем искуснее в наблюдении  он становился, тем удовольствие было сильней.  И не требовало никакой платы – только зрение и слух.  Зрение у Левы было острое, а слух феноменальный - не предполагая будущих выгод, он развил свою слуховую обостренность еще в самом раннем детстве, пытаясь разобрать, о чем за стенкой шушукаются родители.

      Несколько лет Лева играл в «разведчика без задания».

   Потом  его увлекательная   игра  пресеклась: пьяного папу ударило щитком электровоза... умерла бабушка... он окончил школу...  служил в армии, где больше наблюдали за Левой, чем он за другими.

     Может быть, его детско-юношеское   увлечение  так   бы  и прошло, но... Перед их окнами  втиснулся новый домина. Близость стен потрясала. И  лукаво соблазняла: вот она, пахучая жизненная гуща - черпай! Вот тебе  психология с психиатрией - изучай!

      И «старое» возобновилось...

    Вечерами он замирал за занавеской  и смотрел из своей темной комнаты на то, чем занимаются новоселы, становясь иногда свидетелем  удивительных сцен. А насмотревшись,   анализировал. Сопоставлял, прогнозировал, соотносил, итожил...

    А три года назад Чистяков осуществил заветную мечту миллионов, найдя нормально оплачиваемое любимое дело.  Он устроился на работу в «Полушку».  И тогда все окончательно заняло  правильные позиции, обрело законные права и моральные  основания:  такая вот служба - следить за другими...

***

     Дождь усилился. Вместе с ним усилилась общая темнота, сделавшая вагон мрачным и тесным.  Тучи опустились совсем низко, скомкав  и  приблизив  горизонт. Их свисающие края создавали иллюзию гор, у подножия которых древесная зелень, соприкоснувшись с ливневыми полосами,  превращалась в грязно-серые бесформенные сгустки.  Растительность передних рядов синхронно раскачивалась под напорами ветра.  По лужам, прудам и прочим  доступным взгляду водоемам  елозила рябь. Дачные хозяйства, утратив привлекательную нарядную  пышность (вовсю цвели пионы), мгновенно стали неопрятными и запущенными. Рельсы избыточно заблестели  холодом, отбрасывающим себя на рассыпчатую зеркальность гальки и матовый бетонный бег шпал.

    Ехать оставалось шесть остановок. Еще   минут сорок. Или  уже минут сорок, все зависело  от силы  дождя – Лева не взял с собой зонт. А вот  старухи взяли. Дуры дурами, но все предусмотрено - на  платформы они вытряхивались уже под шляпами зонтов или обернутыми  целлофаном дождевиков.

    Когда проехали «Жарок»  Лева остался в вагоне один. Ему захотелось покурить, но он решил подождать, пока  пройдут контролеры, имеющие обыкновение совершать свои будничные рейды уже в конце маршрута. Потом он решил почитать мамины «Звезды», но вагонная темень (свет не включали) лишала чтение необходимой легкости, а напрягать глаза не хотелось.

     За спиной Чистякова грохнул переходом тамбур, разъехались  двери и в вагон вошли. Лева потянулся за билетом (оборачиваться не стал), но оказалось, что он ошибся – судя по звукам, вошедшие принялись отряхиваться, топать ногами и также шумно уселись. Лева прислонился головой к стенке и замер.

   - Бля! – услышал он, - Это надо же так вымокнуть! Чего сорвались, Крокодил? Не могли переждать?

   Голос  был взволнованно-возмущенный, но не содержал в себе злобного недовольства.

     - Я тебе уже миллион раз говорил – мне надо к  Валере. А если бы мы поехали  на следующей электричке, то он может свалить. Ну, подмочило немного? Это же водичка, а не уксус.  Высохнешь. Тем более, что тебе полезно. Небось, уже неделю  душ не принимал.

       Второй говорил хрипло и спокойно.

     - Задрал ты меня своим Валерой! Бля! До костей! Вот теперь уже точно неделю мыться не буду... Там чего? Чувак сидит? Может стрельнуть покурить? Крокодил, спроси.

      - Не видишь - спит. Хрен с ним, все равно сейчас выходить. Ну, как тебе угощение?

      - Бля! Фантастика! Стопудовая тема!  Прет, как говнище в канализации!

      - Как и было обещано...

      Местная пьянь, - предположил Лева, - или нарики.

    - Я тебе всегда говорил, - медленно продолжил хриплый, - что Менделей гений от природы. Сука по натуре, но в химии гений. Предполагаю, что в Питере равных ему в этом нет. Но капризен, как целка. А мог бы миллионы шинковать.

       -  А чего он сюда забрался?

       - Ближе к Валере.

       - Бля... Песня... Круче кокса.

       - И безвредней.

       -  Только сейчас начинаю вникать.

       - Помолчи! И пропитывайся.

       - Но распирает на беседу, Гена!

   -  Молчи и тащись, молча. Сейчас восторг отпустит. Это первая волна. Она ненадолго. Меня уже отпускает.

      - А потом?

    - Потом наступит вруб. В этом вся фишка. Скоро поймешь. А через пару часиков  начнешь зевать так, что рот порвать можно.  Поэтому мы именно сейчас едем к Валере, чтобы с ним поговорить. Пока ты видишь насквозь. В буквальном смысле. Понял?

     - Круто. А потом?

   - Потом приходят  менты... Прикалываюсь. Потом мы возвращаемся в город и там завалимся спать. А утром  будешь, как новый.

    - Без всякого  отходняка?

   - Без всего. Как будто только что из мамы. Но Менделей говорит, что  этой штукой  злоупотреблять нельзя. Не чаще раза в месяц.

   - Почему?

   - А вот теперь ты меня задрал! Заткнись! Дай спокойно помедитировать! Сейчас опять придется по грязи чапать, нахер! И с гребаным Валерой разбираться, между прочим, из-за тебя, мудака!

   - Гена, ну ты чего? Чего ты?

   - Я нормально. Я как сникерс – сладкий и питательный.

   - А почему не чаще раза в месяц?

   - Потому что чаще мозги таким способом чистить  не рекомендуется, сотрутся. Я тоже у Менделея на этот предмет спрашивал. Состав совершенно безвредный, почему нельзя? Менделей говорит...

    - А какой состав?

  - О! Основной вопрос философии! Ты, Гари, сразу в суть. Ишь, чего захотел! – хриплый хрюкнул  и харкнул, - Состав... Состав вот он – девять вагонов и машинист Вася.

   Хриплый еще раз харкнул:

   - Состав ему... Даже если скажу, не поверишь. Только такой химоза, как Рома мог додуматься до такой элементарной дури. Если я тебе скажу, решишь, что я тебя парю. Никто не верит, считая это за чистый развод. Типа, дипломатично съехали с темы. Состав... Много таких находилось. В этом-то и состоит главная и единственная  защита рецепта – слишком просто. До неправдоподобия. До, блин, упоротого  неправдоподобия. И никакого криминала, вся кухня ограничивается кухней.

   - В смысле?

   - В прямом.

   - Открой тайну-у, Буратино-о-о... Я поверю!

   - Ты сейчас, Гарик, чему угодно поверишь. А потом смеяться будешь. Ну, хер с тобой! Я тоже сейчас добрый в сосиску. Хочешь узнать супер секрет?

   - Бля!

   - Сто евриков... За слово!

   -  Крокодил, щас укушу!

   -  Короче, фишка такая: стакан кипяченой воды, две таблетки баралгина или любого спазмолитика,  чайная ложка йода, чайная ложка сахарного песка  и шесть колес аспирина. Все. Лучше через час после еды. На всякий случай.

   - Бля! Какой бред! Бля... ну... бля... Ну,  ты меня сейчас поимел! Супер! А я, бля, аж слюни пустил... Нет, Крокодил, я серьезно!

   - Не поверил? Что и требовалось доказать!  А ты проверь! Что мешает? Ты, башка,  на молекулярном... Блядь! Гарик, наша! Выстреливаем!

 Лева услышал, как ломанулись, разодрали двери вагона и под шипенье захлопывающихся  дверей наружных успели  выскочить на платформу. Там заржали.  Чистяков лишь успел заметить мелькнувшую в тамбуре белую футболку.

   - Вот клоуны  по жизни... - усмехнулся он. – И  я тоже уши развесил.

   Ярко и неожиданно блеснула молния, изломанно пронзив набухшую черную тучу.  Обгоняя электричку, пронесся ступенчатый грохот, смягченный оконной герметичностью. Зетам блеснуло еще, и начало шарахать - оставшийся  отрезок  пути Чистяков провел в эпицентре яростной грозы.

***

   Когда он вышел на платформу, буря миновала, оставив после себя частую  мелкую морось и отвратительно сырой остывший воздух.

    Мелкие пакости начались сразу. Пачка сигарет, когда Лева закуривал,  упала в лужу.

  Затем оказалось, что магазин с обеда закрыт на переучет. До завтрашнего дня. Чистяков опоздал на восемнадцать минут.

   Подходя к дому, он чуть не упал в канаву, подскользнувшись на липкой дороге. Упасть не упал, но джинсы   и локоть куртки испачкал.

    Таким он и вошел  к маме – чумазым, мокрым  и злым.

    - Левочка! Тебя молнией?!

   Разговор с мамой облегчения не принес. Простые вопросы – сложные ответы,  и наоборот. К  тому же,  он забыл привезти маме творог (продукты по грандиозной скидке Лева покупал в «Полушке»), и ему пришлось обсуждать тему раннего склероза.     От склероза мама перешла к недавней грозе, от грозы к Полине.

   Полина – бывшая женщина Чистякова.   Отношения с  ней прекратились  еще в апреле. Окончательно. Каждый  раз это приходилось маме объяснять.

   Потом он обедал и спал. Сон утяжелил состояние – проснулся Чистяков в тоске, которая усугубилась тем, что снова пошел дождь.

   Затем он чинил маме настольную лампу, два дня назад случайно упавшую с тумбочки. Потом Лева заходил к соседу за куревом, в надежде провести у него вечер. Но к Шеленбергу (кличка) приехали гости, и Левино присутствие за столом казалось излишним. Потом он направился на станцию в ларек. Ларек тоже оказался закрытым. Причина – грозой выбило автомат.

  Вдобавок, пустые пространственные перемещения давались изнурительно: приходилось  медленно и осторожно обходить лужи, пугающие  своим возросшим количеством и глубиной. Боты болтались на ногах, прилипали  и постоянно грозили от Левы отделиться.

    Проболтавшись два часа,  Чистяков вернулся домой. Не зная, чем себя занять: спать не хотелось, смотреть с мамой телевизор тоже, читать тем более. Назад уехать он тоже не мог – его штаны и куртка сохли после полоскания. Закрытые торговые точки и дождь оказались ловушкой.

    Зимой, если Леве хотелось выпить и развеяться, он шел или ехал в кафе. Любое, где не играла музыка. Он брал бокал вина и садился за свободный столик. И потягивая напиток, слушал и смотрел, наслаждаясь разговорами и поведением посетителей. Что делать сейчас?

   И вдруг Леве пришла глупая, но чем-то очень завлекающая мысль – а что если попробовать? Вопреки бреду и полному абсурду? Взять и..!

    Лева вдруг вспомнил наркоманский разговор в электричке: - конечно дикость, но чем черт? Голоса пьяными не были, вели себя вполне адекватно, действия контролировали. Но по интонациям чувствовалось, что балдели. Взять и забалдеть, как они. На пару часиков. Тем более что ингредиенты ядами не кажутся, если это конечно, не динама. Йод, сахар... Тогда, тем более... Замешать такую микстуру и пару глотков. На пробу! А? Если что – два пальца в рот... А?!

   Минут двадцать он отгонял от себя дрянную навязчивую мыслишку, используя элементарные, не требующие особых ухищрений доводы. Они не срабатывали – скука и пустота перевешивали.

   Не срабатывали и более сложные логические ряды. Скука и пустота оказывались сильнее. К ним прибавилось рисковое любопытство.

    Не срабатывало ничего – такое было настроение.

   - Мама, у нас есть баралгин?

   Улыбающаяся мама оторвалась от экрана:

    - Что?

   - Баралгин есть? Голова что-то заболела.

  - Баралгин? По-моему нет. Посмотри в верхнем ящике на кухне. Там в коробке аптечка. На крышке крест. Найдешь? Такие смешные...

    Мама приготовилась встать с диванчика.

   - Лежи, смотри своих юмористов. Я сам.

   - Ага... Зря, Лева, не смотришь - шутки очень актуальные...

   Мама вернулась к телевизору.

   В коробке с красным крестом нашлось все необходимое для эксперимента: пузырек йода, перетянутый резинкой аспирин и вскрытая коробка «Брала».

   - Бред... – шептал Лева, засовывая в карман штанов таблетки и йод - Дожил...

   Зная, что в любой момент он может прекратить комедию, Чистяков перенес в свою комнату чайник, стакан, сахарницу, чайную ложку. С этим же убеждением он включил ночник и сел перед табуреткой на тахту.

   Потом он налил стакан воды и замер, решая, что первым в него опустить и чувствуя, что остановиться  не может.

  Раствор он приготовил в порядке услышанного перечня: 2 таблетки «Брала», ложка йода (рука дрожала, и несколько бурых капель полетело на пол), ложка песка и шесть таблеток «аспирина». Вид получился коньячный. Запах аптечный. Но тошноты не вызвал.

   Йод скрыл состояние таблеток, и Леве приходилось  вынимать их  на ложке, чтобы определять степень растворенности. Чтобы ускорить дело, он принялся раствор помешивать, параллельно слушая, что делает за перегородкой мама. Мама лежала на диванчике и смеялась над юмором.

  Минут через десять произошло полное таблеточное исчезновение. Лева прочувствовал сильное волнение. Как перед зубным врачом, может быть, сильнее – сейчас это не имело значения.

    Он сунул язык в стакан. Йодного жжения, которого он опасался...  не последовало. На вкус язык был нейтрален.

    Волнение Чистякова возросло – у него стали  подрагивать  колени. Был момент, когда он хотел вскочить и плеснуть стаканом в форточку, но пришел момент следующий, заставивший его сделать глоток...

   Вкус напитка был горьковато-кислый. Больше ничего. Ни привкуса, ни намека на присутствие йода, ни специфического послевкусия. В животе никаких молниеносных результатов не наблюдалось.

    - Сказал «А», говори «Б», - подбодрил себя Чистяков, как перед водкой набрал в грудь воздуха и большими глотками выпил стакан...

   В детстве Лева полоскал горло люголем. Сейчас он ему сразу вспомнился - такой получился след. Но больше ничего. В течение трех, пяти и более минут.

   - Развод по-наркомански, - с некоторым облегчением констатировал Лева, начавший жалеть, что не противостоял помрачению.

   Все еще проверяя действие микстуры, он   понес все  на кухню. Стакан трижды сполоснул, таблетки и почти пустой пузырек йода вернул в коробку с крестом. Никого эффекта. Если не обращать внимания на легкую однократную аптечную отрыжку.

     Лева почистил зубы.  Потом вышел покурить – ничего. Потом он  немного  посидел с мамой (ничего и нигде)  и на «Новостях» начал зевать. Позевав и почесавшись, Лева пошел спать...

***

    Проснулся Лева рано, раньше мамы, о чем свидетельствовало ее близкое мужское похрапывание – первые звуки, вошедшие в его сознание. Следующим восприятием был солнечный свет, поступающий в окно полноценным, полным радостной энергии потоком.   Освещенная стена ответно излучала тепло и радость: золотые загогульки на обоях ожили и обновились. Отец на фотографии приветливо Леве улыбался.

   Чистяков потянулся и... вспомнив вчерашнее, сражу же почувствовал стыд. Стыдно было  за  необъяснимую и неоправданную  легкость, с которой он вписался в подобный идиотизм и повелся на авантюру. И  за  извращенный,  почти тюремный  способ, примененный для получения неизвестно чего – таблетки, йод, чайная ложка сахара...  За баранью настойчивость, с которой стремился одуреть. Но не одурел.

   Ощущение свежести и легкости сгладило неприятные мысли. Стараясь больше не думать о выпитой   бурой дряни, Чистяков поднялся. За ночь тело скопило в себе бодрость и силу – самочувствие Левы было великолепным.

     -  Хорошо, - оправдательно подумалось ему, - что все оказалось шуткой.

   Единственным последствием шутки был темно-шоколадный  цвет мочи. Больше ничего.

   Возвращаясь из уборной, Лева окончательно сбросил с себя остатки сожаления и переключился на окружающее.

   Стократно промытый мир почти полностью вылез из тумана. Пахло талым снегом и углем. Лениво дымилась  теплица. Где-то  еще продолжало громко  капать,   но  над высоким  кустом  жасмина  уже  трепыхались бабочки. Морковная грядка переливалась разноцветным бисером росы. Усыпанная зародышами яблоня наполнялась светлым объемом. Небо не имело на себе ни единого пятна. С каждой секундой солнце становилось теплее и выше. Оно ярко  блестело чердачным окном,  флюгером  и уже полностью  высохшими листьями  стоящей у крыльца березы.  На пипке рукомойника, висящего на ее   стволе, пятьюдесятью каратами сияла водяная горошина.

    Лева помылся и той же холодной водой побрился, так ему было хорошо.

   За завтраком он выслушал мамино дневное задание по хозяйству, согласившись со всеми позициями - даже, с его точки зрения, лишними или спорными.

   С неиссякаемым энтузиазмом он наносил с колонки воды (дорога уже подсохла и не скользила), вынес на помойку мешок с мусором, перетянул бельевую веревку и повесил на нее половичок, который сам же выполоскал в переполненной поливной бочке.

   После этого Лева переоделся и пошел в магазин купить маме творог, а себе бутылку пива, чтобы полностью забыть о вчерашней глупости: нет-нет, а иногда схватывало.

   У магазина с ним произошло событие - на него вдруг накатила волна сладостного восторга. Ему и так было отлично: солнце, тепло, птицы, шмели, тело поет... И  вдруг еще наддало.  Как в бане после ковшика.  Хоть кричи от радости. Или мычи. Экстаз был так силен, что Лева остановился и некоторое время, улыбаясь и глотая слезы,  топтался перед крыльцом. А потом пришла догадка в виде связи, установленной между «вот этим» и «вчерашним».

   - Неужели только сейчас накрыло? –  радостно удивился он, вытирая глаза и замечая, что возникшее подозрение, мгновенно  восторг и радость свернуло. Не до конца, а до прежней равнодушной нормальности, в которой обычно пребывал.

   Чистяков вошел в магазинчик и поздоровался: продавщица Лена («Здрасьте...»), дядька с бидоном, безымянный знакомый с соседней улицы (кивнул)  и парочка нежно-молодых.

    - Влюбленные. А она - та еще кошечка, – сразу определил он, сделал шаг к прилавку и в этот момент почувствовал на себе неприятное цепкое движенье. По левому боку, под рубашкой кто-то ползал, отталкиваясь от кожи коготками или колючими лапками.

    Лева  дернулся. Достаточно энергично для того, чтобы на него посмотрели. Он криво улыбнулся и выскочил из магазина. Зайдя за угол, он быстро расстегнул рубашку. На теле ничего и никого не было. Он стянул рубаху. На ней  тоже.  Но показаться не могло – слишком натуральными и сильными были ощущения.

   Лева встряхнул рубашку, надел, но застегивать не стал, а просто заправил ее в джинсы.  Немного постояв и погладив себя по бокам, он снова вошел в магазин.

   Мужику насыпали в бидон сахарный песок. Лева встал за парочкой, напряженно вслушиваясь в то, что творится под тканью... Все в порядке. Показалось, - успокоился  Лева и начал рассматривать пивной ряд.

   И тут, бросив  случайный взгляд себе на грудь, он увидел  отвратительное существо, высунувшееся из-под рубашки на уровне нагрудного кармана.  Из декольте торчала покрытая   ворсом  темная  мордочка.

   Лева остолбенел, забыв о пиве, забыв, где он... Забыв дернуться и заорать.

  Неописуемое безобразие  высунувшейся меховой головки  составляли   косой подвижный лиловый  носик с влажными щелями ноздрей; выпученные рубиновые  пузырьки лишенных зрачков любопытных глазок; длинные свисающие листьями, голые кожаные  уши и расплющенная  форма  черепа.  Цвет и состояние  шерсти на этом змеином черепке не  подлежали точному  определению – зелено-коричневая слипшаяся  грязь. Размером чудовище было не больше хомяка или крысы. 

   Обуявший Леву ужас помог ему всего за  несколько секунд  схватить до последней тошнотворной мелочи все эти внешние  детали,  последним градусом добавив  отчетливое тактильное  распознавание -  самого  тельца Чистяков не ощущал. Как будто крыса торчала из него...

  Он стал  задыхаться. Он зажмурился и снова открыл глаза – крыса висела и, пошевеливая  носом, дергано двигала своей раздавленной пучеглазой головой по сторонам...

  Чистяков не знал что делать:  схватить тварь и отшвырнуть (хватать голой рукой  было страшно), прикрыть, чтобы никто не увидел или бежать.  Но бежать он не мог – ноги сгибались от слабости.

   Просить о помощи!

   Он открыл рот, чтобы... В этот момент Чистякова толкнули в спину:

   - Вы стоите?

   Он не заметил, как в магазин вошла тетка и теперь перемещала его к продавщице.   Чистяков вышел из столбняка инстинктивно прикрыл крысу рукой и  повернул голову. Лицо тетки было справедливо-недовольным.

  Чистяков  застонал - из ее живота  торчало бурое сплетение клешней, подобных членистым пупырчатым конечностям камчатских крабов. Щелкая зазубринами, клешни сами себя покусывали,  образуя медленно шевелящееся гнездо.

   - Так вы стоите? – жестко повторила баба,  не обращая внимания на то, что творится у нее на брюхе.

  - Накрыло!  Вот он, «вруб», - зашептал Чистяков и отшатнулся. Рука (он совершенно забыл о гадком зверьке) ткнулась  в упругий  крысиный нос. Крыса юркнула под рубашку.

   - Эй! Соблюдай дистанцию, дядя, - обернулся к Чистякову парень.

   Лева тоже вроде бы обернулся. И пожалел: из штанов парня свисал   неоново-светящийся  гигантский розовый  червь. Брызнув фосфоресцирующей слизью и пустив  яркую спираль, червь немедленно возобновил свое прерванное  устремление под выпяченную юбку девицы. Там что-то пульсировало.

  - Помогите... - прошипел Чистяков и, шатаясь, двинулся к холодильнику с лимонадами.

  Не дойдя до шкафа, он остановился и посмотрел на продавщицу Лену. Лена пробивала чек, торкая  кнопки не пальцами, а заменившей кисть какой-то чавкающей присоской...

    Чистяков все-таки заорал и выскочил из магазина...

    Мама безмятежно загорала в шезлонге. Шезлонг был поставлен  к калитке задом,  к солнцу передом. Рядом с мамой  на  траве лежал журнал.

   - Мама! – не сдержавшись, крикнул  Лева, вбегая на участок, - Мамочка!

   Мама приподнялась.

   - Что с тобой Левушка? – испуганно спросила она.

  Но Лева не ответил – из маминых ушей цветной капустой пучились  бледные образования, подрагивающие, как желе или студень. Они были пронизаны   капиллярной сетью, по которой циркулировали фиолетовые струи.

   - Левушка, что с тобой? Лева! Гражданин! Товарищ! Очнись! Приехали!

   Леву  трясли за плечо. Так сильно, что он проснулся.

   Над ним стоял мужчина в серой форме.

   - Приехали! Выходим из вагона!

   Лева осмотрелся... и окончательно пришел в себя. Свою остановку он проехал – электричка стояла в Будогощи. Его лицо, шея и все остальное  были мокрыми от пота. В животе еще оставался холодный панический ужас. Но чувство невероятного облегчения  и радости уже вливалось, растворяя  недавний кошмар.

   За окном светило солнце. Мелкие облачка робко жались на значительном от него расстоянии.  Здесь дождя не было – пыльные тополя, нетронутая водой скомканная газета на шпалах.

    Лева отклеил от сиденья  спину и зад и потянулся за рюкзаком. Рюкзака не было!

   - Вот твари, все-таки уперли! Надо было в форме ехать!

    Лева прошелся по куртке – мобильник, кошелек   и  сигареты на месте.

    Выйдя из вагона...

     Он долго стоял...

     Постепенно приходя в себя... 

     Наблюдая в себе борьбу досады и радости – рюкзака и пробуждения от адского сна.

    - А были ли они? - Лева взъерошил волосы, расстегнул куртку, вскрыл до пупа рубашку, вынул сигарету, чиркнул зажигалкой, прикурил, - Может, тоже приснились?

    Ответа быть не могло.

    Лева   с  наслаждением  затянулся. 

    Потом второй  раз. И третий. И тоже с наслаждением.

  Четвертую затяжку он сделать не успел - на   ребрах  левой стороны что-то осторожно зашевелилось, слегка покалывая влажную Левину кожу коготками или лапками. А через несколько секунд из нагрудного кармана куртки высунулось  мохнатое  скошенное рыльце, двигая мокрыми прорезями лиловых ноздрей, словно  морщась от табачного дыма.