Анатолий Ива
Писатель
Сон Владимира Ильича

Ленинским сном

   Когда за Свердловым мягко закрылась дверь, и  каблуки его сапог отбили удаляющийся шаг, перестал ходить и Ленин. Он остановился перед столом.

   С остановкой замершего у стола тела, на полуслове оборвались  мысли, и их растрепанные концы повисли, утратив упругость и яркость. Стоящий среди бумаг недопитый чай рубиново преломлял мягкий свет люстры, и казалось, что в блике отражалась не люстра, а пламя   охватившего весь мир революционного пожара. План ГОЭЛРО перестал быть планом и превратился в пожелтевшую, утыканную флажками карту, закрывшую на стене трещины и дырки  от пуль. Телефонные аппараты воспринимались загадочными сложными приборами неизвестного назначения. Шкафы с книгами превращались в пестрые пыльные ковры.

   Все менялось, все сворачивалось внутрь, становясь вещью в себе.

   Парализующая дремота опускалась все ниже, и уже хотелось не стоять, а сидеть. И сидеть на мягком. Ильич вынул руки из карманов брюк, произвел усилие  и дошел до дивана. Когда он с облегчением сел, жалобно скрипнув пружинами, желание сидеть выросло до потребности лечь. Лечь прямо так, в ботинках, не сняв тесный галстук и не освободившись от пиджака.

   Откуда-то приплыла похожая на папиросный дым последняя, еще не расчлененная, желтая от пробивающегося сквозь занавеси солнца идея: сидеть – лучше, чем стоять, лежать – лучше, чем сидеть, спать – лучше, чем просто лежать...

   Телесные функции, подчиненные воле сознания, продолжали функционировать. Но уже без волевого вмешательства. Режим – есть режим. Хоть царский, хоть режим дня.

   Последние месяцы дневной короткий отдых по рекомендации Отфрида Фёрстера вошел у Ленина в систему. Какой-то  час забытья – и ты уже, как новый.

   Он лег на бок, свернувшись калачиком, устроив голову на продавленной и мягкой коже валика.

   Глаза закрылись сами.

   И каждый раз, как закрывались глаза, ритмично повторялось одно и то же.  В поле внутреннего зрения возникала бордовая  однородная масса, символизирующая, как шептала интуиция, нераздельное единство рабочего класса и трудового крестьянства. Потом  идеологическая надстройка улетучивалась, и оставался мягкий кожаный базис, греющий правое ухо. Затем... «Затем» уже не имело продолжительности, но все еще оставалось некой мерой последовательности... Затем валик раздваивался и становился коленями Марии Александровы, на которых покоилась кудлатая голова юного Володи. Мать нежно гладила его шею, теребила кудри и касалась кончиками пальцев лба. Молча, бесконечно любяще и успокаивающе. А он лежал, вдыхал легкий запах лаванды, идущей от ее юбок и тоже молчал. И тоже погружался в сон, ощущая при этом  всем сердцем, что единственным видом любви является любовь к родине и матери. К Родине-матери.

   После этого смыслового слияния происходило слияние физического характера – симбирские ходики с кукушкой двигали шестеренками в такт с механизмом кабинетных кремлевских часов. Унисон в унисон, секунда в секунду. Анкор, еще анкор...

   Детство тоже сладко растворялось в изначальности небытия, и тогда уже не оставалось никого: ни Ленина, видящего сон, что он маленький видящий сон Володя, ни Володи слушающего во сне, как постукивают кремлевские часы, ни того, кто это понимает.  Сновидящий таял в своем сновидении. Оставался чистый блаженный  сон. А потом с окончательным исчезновением сновидящего, как требовала логика, исчезала и сама греза...

***

   В эту смену у дверей кабинета Ильича дежурил красногвардеец Симаков. По распоряжению Дзержинского его теперь постоянно ставили в караул в дневное время. Только он мог своим чутьем поймать тот момент, когда Ленин засыпал. Только Симакову теперь доверялся этот ответственный миг.

   Как только Симаков  отловил еле идущее через замочную скважину  сквозняк-сопение, то сразу перестал переминаться с ноги на ногу и принял стойку «Смирно!». Успев предварительно выхватить из-за пазухи шинели красный бант и нанизать его на острие примкнутого к ружью штыка. Это был знак. Это было немое оповещение всех – Ленин спит!

   Начальник караула Лящус, едва ступив на ковровую дорожку, заметил красный кумачовый сигнал, сразу повернул назад и на цыпочках поспешил к лестнице. На марше между этажами Лящуса встретил комендант Мальков. Сосредоточенная осторожность старшего караульного послужила ответом на невысказанный вслух вопрос. Мальков закрыл глаза, кивнул и бесшумно исчез в лабиринтах второго этажа. Ленин спит!

   Первая гасящая звук команда поступила на коммутатор. Телефонистка Друбич отключила внутреннюю связь, превратив  телефонные аппараты у  Владимира Ильича   в  мертвые соединения мембран, катушек индуктивности, проводов и реостатов.

   Одновременно с этим прекратилось всякое движение и шум в телеграфном отделе. Захлебнулся стук отбивающих телеграммы клавиш. Смолк стрекот барабанов, выпускающих из себя длинные ленты принятых экстренных сообщений. Возглавляемые Авиловым телеграфистки  неслышным  гуськом стали спускаться в столовую. Ленин спит!

   У мужских уборных прекратились жаркие споры и дебаты, в урны полетели папиросы, и к своим кабинетам и отделам заспешили Теодорович, Володарский, Оппоков и другие товарищи. Кто-то двигался, как Лящус, на цыпочках, кто-то в носках, крепко сжимая в руках негнущиеся башмаки. Ильич отдыхает! 

   В приемной Рудзутака позакрывали форточки и задернули шторы.

   Кремль замирал. Кремль генерировал и пропитывался недвижимостью. Ленин спит!

   В гараже механик Гаврилов перестал рихтовать мятое крыло «Роллс-ройса», на котором по очереди выезжали в город Каменев, Калинин и Шляпников. Гаврилов вытер пот, осторожно сел на ящик с песком и, погружаясь в густую тишину, закурил.

   Не отставала и наружная охрана. Все входы и выходы надежно блокировались тройками бдительных бойцов из 9-го Латышского полка. Один – в подъезде, двое – у двери снаружи. Каждый у своей створки. Ленин спит!

   Бригадир дворников Иванченко, набрав в столовой корзину хлебных корок и пшена, легким, бесшумным татем бросился в сквер усмирять галок и голубей. Умело отводя  дорожкой из крошек воркующих и картавящих  птиц. Дальше, дальше, дальше от окон кабинета вождя. Он спит!

   Коридоры  обезлюдели. Лестницы опустели. Кремлевская территория вымерла. Ленин спит!

   Свердлов, стараясь не шуршать, читал в библиотеке  газету. Джугашвили там же курил трубку, прикрыв ладонью уголек, чтобы тот  особо не шипел. Рыков со своим  заместителем, в главном вестибюле согнулись над шахматами, пальцами указывая друг другу, куда может быть сделан нужный ход. 

   Отмашкой сигнального флажка, мелькнувшего на главной башне, на Красную площадь подтянулись для наблюдения за порядком переодетые рабочими сотрудники ЧК.

   Ни шороха, ни скрипа, ни единого покашливания и вздоха. Ленин спит!

   И только доктор Фёрстер в своей лаборатории, отгороженной от главного архитектурного массива чередой  подсобных помещений, до потолка заполненных кипами бумаг, хрустел замком. Он прятал в свой сейф склянку, содержимое которой навсегда останется тайной...

***

   Уже давно прошла пора, когда Ильич вставал с дивана и нажимал кнопку звонка. Уже давно у Симакова одеревенели руки и ноги. Уже давно нервно теребил бородку Свердлов. Уже давно телеграфистки вместе с Авиловым поели и выпили грушевый компот. Все «уже» уже давно себя исчерпали.

   А Ленин не вставал. Ленин не звонил. Он спал.

   После трех часов напряженного ожидания в кабинет к Владимиру Ильичу деликатно постучал Мальков. Ленин спал. И продолжал спать, когда возглавляемые Рыковым смельчаки вместе с ним вошли  в кабинет.

   Ленин спал, когда его звали, касались руками и громко двигали стульями. Спал он и тогда, когда зазвенели подключенные телефоны. Ильич спал все то время, в течение которого посылали за доктором, и Фёрстер со своим саквояжем спешил по вызову.

   Ленин спал, когда ему делали укол, и не проснулся, когда все решили, что он проснулся.

   Ленин спал, когда его глаза открылись. Спал, когда его тело поднялось с дивана. Спал во время совещания, устроенного в его кабинете.

   Ленин спал и не знал, что его поздно ночью отвезли в Горки, где помогли выйти из машины и передали на попечение заботливой Надежде Константиновне.

   Ленин спал, принимая пищу, спал, исторгая переваренное, спал за чаем и кружкой теплого молока на ночь. Спал он  и на каталке, в которой его впоследствии  стали возить на прогулки.

   Ленин спал, когда морозным суровым январем все решили, что он завершил свой нелегкий жизненный путь.

   Ленин спал и не слышал, как в Колонном зале мимо него трое суток подряд скорбным потоком текла людская река, играл оркестр и в двух шагах от него давились рыданиями соратники.

   Ленин спал и не чувствовал, как ему вспороли живот и вынули кишки, а освобожденную полость затем  набили проспиртованными  опилками. Ленин спал, когда из его умело вскрытого черепа извлекли мозг и поместили сокровище в банку с формалином.

   Ленин спал, когда его облачили в особый, неподверженный воздействию  среды костюм и повезли на лафете в Мавзолей. Среди воплей, стонов и всхлипываний, сопровождаемых клубами пара, исторгнутых  из перекошенных мукой ртов.

   Спал он и во время переездов в новые свои погребальницы: вторую еще деревянную и третью уже каменную, вечную.

   Проспал он все физкультурные и военные  парады. Проспал войну с фашистами. Проспал Победу и громкие залпы салюта. Проспал он Гагарина, высадку американцев на Луну. Проспал Чернобыль, Афганистан, Черненко, Маргарет Тэтчер, Буша и Медведева.

   Спит он и сейчас.

   Эй, прадедушка, Ленин! Пора просыпаться. Сколько можно спать! Вставай, наконец! Хотя бы  ради Гарри и Лизы Галкиных! Чудные, чудные дети! Только ради этого суррогатного чуда стоит пробудиться. У ребенка две матери! И обе настоящие... Вставай, уже, глянь!

   А потом, когда у тебя пройдет умиление, и ты схватишь исторический момент за дрожащее от  радости горло, занимай место у руля, кормила и ветрил. Вставай и закладывай на зюйд-зюйд вест. Поворачивай в обратную сторону – мы слишком далеко без тебя заплыли. Слышишь ты, Хитринка  и Лукавинка? Скорее просыпайся! Щас мы тебя... Т-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р...

 

 

 

 

.

Добавить отзыв
     
Заполните обязательное поле
Введите код с картинки