Анатолий Ива
Писатель
Фибры

Фибры

   Любимым гоголевским рассказом Вениамина Аркадьевича были «Старосветские помещики».

   - Ты, - целуя в плечо свою супругу,  говорил с улыбкой Вениамин Аркадьевич, - моя ненаглядная      Пульхерия Иванова, а я, соответственно, твой ненаглядный Афанасий Иванович. Гоголь писал о нас.

   Да, Гоголь писал почти о них. С той лишь разницей, что литературные прототипы жили не в Ленинграде – Петербурге. И не в двадцатом - двадцать первом веках. А так, действительно, семейная жизнь стариков Андроновых  во многом походила на несложное существование туповатых украинских эксплуататоров, сотворенных фантазией гениального Николая Васильевича.  Те же единодушие, единомыслие, согласие, сонастроенность потребностей  и прошедшая все стадии любовь, пламя которой все еще продолжало нежно греть обоих.

   Если «раньше» (хотя бы, при том же Пушкине)  в старики записывали нынешних неугомонных, упругих, еще очень на многое способных шестидесятилеток, то Вениамин Аркадьевич и его дражайшая Ангелина Леонидовна были  стариками в полном значении этого пренебрежительного слова. Ему в марте исполнилось восемьдесят один, а ей в августе стукнуло семьдесят девять. И именно «стукнуло», потому что на дне рожденья, отмечаемом в очень узком кругу знакомых, Ангелине Леонидовне после легкомысленной рюмочки «Кагора», стало плохо.

   Да, Вениамин Аркадьевич являлся поклонником Гоголя и Пушкина. Их пожизненным почитателем. И не только за то, что  ребята умели ладно (он считал, что лучше всех пишущих на правильном русском) подгонять друг ко дружке слова. Андронов был благодарен отцам литературы за услугу чисто житейского свойства – кабы не они, то Вениамин Аркадьевич и Ангелина Леонидовна никогда бы не встретились. А не встретившись, не влюбились бы, не поженились и не прожили бы бок о бок пятьдесят семь удивительных лет.

   Солнечный удар (Буниным в свое время зачитывалась Ангелина Леонидовна) хватил обоих на литературном вечере в общежитии ЛИИЖТа, где учился  Андронов. Почему в Институте инженеров жэ.дэ. транспорта проводился литературный вечер-конкурс, кому он был нужен и каким образом там оказались студентки  Института культуры, теперь уже выяснить не возможно, и не так уж это интересно. Важно, что роковая встреча двух чистых сердец произошла.

  Ангелина, пришедшая с подругой на мероприятие,  сразу выделила из череды чтецов-декламаторов темнобрового, кудрявого Вениамина. Высокого и в своей худобе, как бы иссушенного учебой. Правда, чтецов, кидающих в зал бессмертные строки, было не много. Но среди этой горсти ее Веня был самым красивым и вдохновенным. Самым, говоря  современным обогащенным языком, «харизматичным».  На голову выше и харизматичней всех.

  Веня также заметил среди внимающих его исполнению голубоглазую (деталь, установленная позже), светловолосую Ангелину, освежающую серость пиджаков своим необыкновенным, под цвет глаз платьем. Она затмевала девушек их группы. Она затмевала девушек их потока. Его Ангелочек была очаровательней  всех девушек, попадавших в поле его острого зрения.  

  После выступлений (доклад о вкладе Пушкина, Гоголя и Шолохова в советскую литературу, отрывки из «Евгения Онегина», «Вечеров на хуторе» и «Поднятой целины») расслаблялись танцами. Танцевали под пластинки. И уже не только любители поэзии, но и половина общаги, подошедшая ко второй части  программы. Количество народа возросло десятикратно. Но и в этом массовом шевелении и толкотне Веня ни на минуту  не терял из виду Ангелину, а она умудрялась не сводить с него своих голубых уже влюбленных глаз, в чем ей очень помогал высокий рост и шевелюра Вени. (В качестве паузы можно заметить, что «сейчас», во времена поголовных харизматиков и шестидесятилетних крепких парней и девиц, «шевелюр» не имеет никто).

   - Мне тогда казалось, что в зале мы одни, - призналась  после свадьбы счастливая Ангелина такому же счастливому Вениамину.

    - И я. И у меня было точно  такое ощущение.

   В тот их первый вечер  они не танцевали. А просто стояли  невдалеке друг от друга у стены и, прячась за спины, украдкой поглядывали друг на друга. Ангелина не танцевала, хотя ее постоянно приглашали, потому что не хотела танцами с другими оскорбить свое необычное трепетное состояние. Или с «ним», или ни с кем. Веня не танцевал потому, что правильно танцевать не умел. А даже если бы умел, то не стал бы этого делать. Ни с другими девушками, ни с потрясшей его незнакомкой в голубом платье. Танцевать с «ней»?! Нет, это слишком!  Достаточно просто на «нее» смотреть. Просто любоваться.

  А потом, когда все закончилось, и Ангелина Леонидовна с подругой уходили, Вениамин  Аркадьевич решился к ним подойти. А чуть позже, когда весенний Ленинград окутал газовый шарф серых сумерек незаметно ставших ночью, они гуляли по набережной. Уже без подруги.

   Совсем, как в пошлом кино о первой любви. Первая любовь, первый мужчина, первая женщина... Но если «первая» любовь, предполагает вторую и все последующие, то  с Вениамином и Ангелиной было не так. «Первый», значит единственный и не заменяемый, «первая», стало быть, единственная и последняя...

   Итак, они гуляли по набережной и любовались фонарным отражением Литейного моста в черной, дрожащей амальгаме Невы. Или они гуляли потом, а в тот раз Веня просто проводил Ангелину с подругой до непривычного еще метро? Или  подруга села на трамвай, а они катались на  троллейбусе? Или пошел дождь,  никто ни на что не садился, и они втроем  стояли в подъезде и ждали, когда дождь кончится, обсуждая биографию Гоголя? Или...

   Так или иначе – Вениамин и Ангелина  стали встречаться. Потому что не встречаться не могли. И не представляли себе, как можно дальше жить и не встречаться. Встречаться в прямом смысле этого слова, во вполне конкретном месте:   на углу Невского и Желябова со стороны  кафе «Минутка».

   - У светофора?

   - У светофора.

   - В воскресенье?

   - В воскресенье.

   - Как всегда, в пять?

   - Как всегда, в пять.

   Установленные однажды координаты никогда не менялись – «у светофора». Это стало «их»  местом, превратившись с этим «их» в пространственную  точку  пересечения начавших сплетаться судеб.  

  Встречались без опозданий. Краснея от радости и смущения. Потом  пили кофе с пирожками (Веня с мясом, Ангелина с капустой) и шли гулять. Взявшись за руки, под зонтом, подняв воротники под ручку и отдельно, спрятав покрасневшие от мороза носы в шарфы.   Отдельно, но рядом.

   В предыдущий абзац поместилось три года. На пятом курсе они поженились. После зимней сессии обоих. Родители Ангелины хотели, чтобы свадьба была летом, после получения дипломов, чтобы первые шаги семейной жизни не помешали учебе. Но такое педагогическое благоразумие вынужденно было уступить  благоразумию практического характера – Веню нужно было прописать в Ленинграде.

   - Если его распределят в Сибирь, я поеду с ним в Сибирь. Если в Среднюю Азию – значит, в Среднюю Азию, если на Северный полюс, ты свяжешь мне толстые шерстяные носки, и я отправлюсь туда, - говорила Ангелина своей маме, после того, как Вениамин был представлен ее родителям.  Перейдя из разряда заочных знакомых дочери в безразрядное состояние «любимого человека».

    - Но на Северном полюсе нет музеев. Что ты будешь там делать?

    - Я буду при нем. Это мое главное дело. Как ты не понимаешь? Это любовь. Настоящая, на всю жизнь. Разве это не понятно?

   Это было понятно. И маме, и папе, которым молчаливый Веня понравился. Скромностью, инженерной мостостроительной перспективой, тем, что отслужил в армии, внешностью, а также тем, что от него просто веяло трепетной влюбленностью в их дочь.  Единственным минусом приятного Вени было его иногороднее происхождение и семейное положение. В смысле наличия родителей и жилья. Ни родителей, ни  своего жилья у возможного жениха их дочери не было. А родился и прибыл он из Чебоксар. Но чувашем не был. Это тоже отнеслось мамой и папой Ангелины к его достоинствам.

    Поэтому после того, как в ночь на Новый 1959 год Вениамин Аркадьевич, заливаясь краской и от волнения  на каждом слове запинаясь, попросил у Леонида Андреевича и Елены Николаевны руки их дочери (не то, что сейчас!), было принято решение со свадьбой не тянуть.

    Свадьба, последующее в ту же ночь санкционированное  вхождение в сексуальную сферу жизни, и смена фамилии Ангелины не могли не иметь должных последствий – возникла очередная психическая молекула, а общество обогатилось новой ячейкой. Чрезвычайно прочной и симметричной.

    Андроновы стали Андроновыми.

   И заняли в квартире среднюю по размеру угловую комнату, бывшую до этого кабинетом отца-тестя.

   И вот здесь обнаружилась удивительная вещь. Собственно, вещи никакой не было, а была одна удивительность, заключавшаяся в том, что в начальной фазе семейной жизни Вениамина Аркадьевича и Ангелины Леонидовны отсутствовало такое явление, как «взаимная притирка». Одно дело ходить на свидания и демонстрировать все лучшее, поражая эрудицией, тщательно подготовленным экстерьером или чем-нибудь еще, другое дело вместе жить. Такими, какие есть: со своими биоритмами, склонностями и непричесанным характером. А с Андроновыми происходило непрекращающееся чудо – нечему   и не к чему было притираться и придираться. Наоборот, каждый день  нес радость познания, каждый день позволял открыть в другом что-то замечательно новое и приятно удивительное. Каждая мелочь в виде непосредственной реакции на непосредственно происходящее, каждый жест, фраза, ее интонация вызывали если не восхищение, то абсолютное приятие, сдобренное радостью. И это при абсолютной разности типажей, не говоря уже о половой принадлежности.

   Вениамин открывал для себя новую удивительную Ангелину, Ангелина удивлялась скрытым внутренним богатствам Вениамина. И никаких теней. Ничего недопонятого и неправильно сделанного. Полная гармония в ее динамическом аспекте.

    Поэтому с самого начала не возникло никаких сложностей с родителями Ангелины. Непривычное положение, в котором они оказались (наличие в их квартире чужого мужчины, называемого «зятем») очень скоро стало привычным. Молчаливый, но приветливый  Вениамин прошел, того не ведая, все тесты на «отлично». В быту он был по-детдомовски привычно аккуратен, по-армейски безропотно послушен и по-студенчески рационально активен. В список его достоинств новоиспеченные тесть  и теща с радостью и облегчением записали отсутствие вредных привычек – Веня не курил и не проявлял тяги к алкоголизации. Даже на свадьбе он только пригубил свой бокал с шампанским и больше к нему не притрагивался. Это хорошо заметила, не знающая в те минуты плакать ей или смеяться, мама счастливой Ангелины.

   Женитьба не повлияла, как того все опасались, на завершение сложного образовательного процесса. Веня притащил из общежития свою чертежную доску, ловко пристроил ее в полунаклоне у окна и тихо, никому не мешая, занялся своими дипломными ватманами. Ангелина садилась рядом за письменный стол, целенаправленно оставленный родителем в своем бывшем кабинете, и читала необходимый материал. Или этот материал красивым почерком писала. Чтобы никто никому не мешал, дверь деликатно прикрывалась. Именно прикрывалась, а не запиралась, хрустя замком.

    Также  Вениамин и Ангелина не стеснялись спрашивать житейские советы у  Елены Николаевны и Леонида Андреевича. К маме в основном обращалась  дочь, а к тестю зять. Родителям это было приятно.

    И ночью Ангелина и Вениамин вели себя тихо – никакого скрипа,  утробных звуков, хождений в ванную.

    Веня  взял на себя обязанность следить за мусорным ведром -  Ангелина  на свою дипломную записку изводила уйму бумаги. Ангелина совершенно добровольно озадачилась регулярным вытряхиванием коврика в прихожей –  рельефные подметки вениных башмаков   приносили в квартиру много грязи.

    И ... еще, и еще, и еще. И все приятное как родителям, так тестю и теще...

   Вениамина оставили в Ленинграде, приписав в «Шестой Мостоотряд» имени Кирова, где он благополучно занял место у кульмана в отделе проектирования промежуточных опор. А Ангелина благодаря красному диплому удостоилась чести водить экскурсии по Эрмитажу, объясняя  англичанам, американцам и представителям дружественных африканских народностей, освоивших английский, что и кем нарисовано на картинах.

    Рабочая неделя отводилась работе. В шесть утра с полутренька будильника Веня поднимался и исчезал из квартиры. Неся в себе радость короткого расставания с женой – через десять часов они снова увидятся! А за десять часов в голову может прийти столько замечательных мыслей, что не хватит памяти донести их до дома. До родного Ангелочка! 

    Ангелина еще час  лежала, чувствуя постельное тепло  мужа, и улыбалась наступившему дню, который незаметно и неизбежно кончится  вечером, когда они опять соединятся. И  тогда она расскажет ему, сколько раз и где она о нем вспоминала. О своем Венюше!

   Карамельная приторность имен-прозвищ «Ангелочек» и «Венюша», возникших и присвоенных после первого поцелуя (речной трамвайчик, Петропавловка, греющий спины закат) ими не замечалась, так как выражала в самых банальных формах далеко небанальные переживания.

    Помимо уменьшительно-ласкательных, покровительственных включений, сконцентрированной до фарфорового блика нежности и благодарности  для  Вениамина Аркадьевича «Ангелочек» состоял из немалой доли чисто рыцарского преклонения перед   «чистотой и непорочностью» своей прекрасной жены.  Даже в неловко-волнующие минуты соития – каждый раз, как первый - осторожного, кажущегося фантастичным своим натурализмом, Ангелина не переставала ему казаться девственно  далекой от низких движений чувственности, которым он раз в неделю уступал. 

    Не будем обсуждать, почему молодой Вениамин Аркадьевич так  относился к сексу с женой. Это его личное дело.

    «Венюша», очень похожее на «Ванюшу», произносилось матерински. То, что ее Веня сирота, выросший практически с нуля без родителей, Ангелина Леонидовна никогда не забывала. Она жалела его трудное детство,  жалела его одинокую юность и продолжала их жалеть, хотя Вениамин Аркадьевич был окружен многослойным облаком ее заботы.

    В бытовом, например, аспекте эта забота воплощалась в виде ежевечерних бутербродов, приготовляемых на следующий рабочий день и чистых носков и рубашек два раза в неделю. В «психологическом» - как постоянное внимание к настроению мужа, готовность разделить с ним все его вечерние занятия. Будь то чтение, прослушивание радио или тихое лежание на кровати. Когда Венюша, придя из своего проектного отдела, горизонтально отдыхал, Ангелина, уставшая не меньше, чем он, ложилась рядом и с недокучливой нежностью гладила волнистый густоворс его умной головы. Почти, как сына, без оттенков дозволенного статусом сексуального влечения.

    Также в «Венюше-Ванюше» было что-то героически-сказочное, народное: добрый, отважный, хранящий в глубинах внешней простоты бесценные душевные богатства, дающие возможность преображения в Ивана-Царевича.  Да мало чего не придумает себе любящая женщина...

    По воскресеньям они ходили гулять по городу. Сохраняя свою студенческую традицию, а заодно и проветриваясь после  недельного  контакта  с Еленой Николаевной и Леонидом Андреевичем. Понимая, что и те в это время проветриваются  от них.

    Гуляли, не выбирая заранее маршрута, но каждый раз прогулка, с которой Ангелина Леонидовна и Вениамин Аркадьевич возвращались поздно вечером, неизменно обогащала обоих. Он продолжал узнавать что-то новое о городе, она до краев наполнялась восторгом. Его вызывали способности мужа – он мечтал, шутил и конечно, декламировал стихи, которые помнил в невероятном количестве (след детдомовских «одиноких» лет, проведенных с любимыми книгами). 

   У Медного Всадника Веня читал Ангелине «Медного Всадника», лучшие на его взгляд, куски поэмы.  Эта процедура тоже стала «их» номером. Венюша вставал лицом к Неве, так чтобы за его спиной высился конный Петр Алексеевич на фоне Исаакия, отводил руку в сторону и громко, так, что оборачивались толкающиеся у монумента, читал. Ей одной, не стесняясь и не обращая внимания на улыбки. А она стояла в трех шагах перед ним и млела от счастья.

    С большим удовольствием они навещали любимого Левитана в Русском музее, который Ангелина Леонидовна знала также хорошо, как и свой Эрмитаж.

    С не меньшим удовольствием они ездили на аттракционы в ЦПКиО соседствующий  парк Победы, где отдавались переживанию драйва, вызванного поступлением в кровь адреналина:  качели, карусели и американские горки, а для Вениамина Аркадьевича парашютная вышка.

    Кстати о крови. При сдаче крови, выкачиваемой из населения для пострадавших от ташкентской тряски (донорский пункт организовали прямо в санчасти Мосторяда) Вениамина Аркадьевича ждал приятный сюрприз. Его группа крови оказалась такой же, как и у Ангелины Леонидовны – вторая, с положительным резус фактором. Это совпадение послужило поводом для повторяющихся несколько дней радостно-удивленных восклицаний:

    - Ну надо же, Ангелочек? Даже здесь мы с тобой совпадаем. Абсолютно родные!

    - Да, Венюша, - задумчиво улыбалась Ангелина Леонидовна, подходя к мужу и крепко прижимаясь к нему, - если понадобится, я отдам тебе свою кровь. Всю до капли, родной!

     - И я! Но надеюсь, что в нашей жизни такое никогда не произойдет. И потом, зачем мне жить без тебя? – Покрывая  легкими поцелуями темя жены, отвечал Вениамин Аркадьевич.

    - Почему без меня?

   - Но если ты отдашь мне свою кровь до капли, то сама понимаешь.... У нас, когда читали Гражданскую оборону, говорили, что достаточно потерять два литра. Но все равно, удивительно: родились о  разных родителей, за тысячу верст друг от друга и вдруг – кровь одинаковая. Удивительно и знаменательно...

    Если покупались билеты, воскресный вечер посвящался культуре (Эрмитаж, как место работы, к культуре не относился): гастролирующий Рихтер в Большом филармоническом зале, Райкин в театре миниатюр, молодые Доронина и Юрский в БДТ, французское кино с Жаном Маре или Филиппом Жераром.

    Маре вызывал больше симпатии у Вениамина Аркадьевича, чем его коллега Филипп. Ангелине Леонидовне одинаково нравились оба.

   - Если их сложить, - обозначала  она своей милой улыбкой ямочки на щеках, - получишься вылитый ты.

    - Я не знаю французского.

    - И не надо. Кино все равно дублируют. А язык очень легкий, но мне не нравится. А Жан Габен  похож на дядю Гришу, нашего соседа по лестнице. Правда?

    - Это дядя Гриша похож на Жана Габена...

   Иногда Андроновы ездили в гости. Иногда и только по звонку в их сторону. Сами они мало нуждались в каком-либо   обществе - хватало разговоров с родителями и на работе. Особенно Ангелине Леонидовне, у которой, по ее выражению, язык за неделю «изнашивался наполовину». Специфика ее работы впоследствии изменила манеру  поведения с Вениамином Аркадьевичем – если в первые годы трудового подвижничества (ноги, мимика, гортань) она охотно вступала в диалоги или сама что-нибудь ему рассказывала, то потом больше молчала и слушала.

    К себе гостей не зазывали.

    Из близких знакомых-приятелей с Андроновыми регулярно общалась Вера Козлова (та самая) и меланхолик Дорофеев, с которым в ЛИИЖТе учился Вениамин Аркадьевич.

   Раз в месяц Ангелина Леонидовна  работала в воскресенье. Тогда день для Вениамина Аркадьевича растягивался до бесконечности. Чтобы сократить ставшее ненужным свободное время, он провожал жену до служебного входа в Зимний дворец и у него же встречал ее в половине седьмого. Держа в руке или пирожок с капустой, или мороженое - в зависимости от температуры и влажности ленинградской погоды. В интервале между провожанием и встречей Вениамин Аркадьевич скучал, убивая скуку уборкой комнаты, затяжными шахматными партиями с тестем, поездкой на рынок с тещей,  а то и продолжением проектных разработок, осуществляемых в шестом Мостотряде. 

    Весна оставалась весной: взбухание и лопанье почек, солнце, бьющее по глазам с семи утра, тепло, растворяющееся в светлой ночи и усиление влюбленности.

   А вот лето стало периодом разлуки, томительной и болезненной с непривычки. Летом Вениамина Аркадьевича послали в командировку. И однажды успешно послав, продолжали посылать почти до тех пор, пока он с почетом не был выдворен на пенсию.

   Он отбыл на Урал, где под его началом велась топографическая съемка и  подготовка к строительству моста на небольшой реке со смешным названием Азяш.

   Но даже если бы он никуда не уехал, а продолжал оставаться в Ленинграде, лучшее время года все равно пришлось бы проводить в одиночестве. Потому что Ангелина Леонидовна стала водить нахлынувших в город капиталистов и по воскресеньям – ее выходные сместились на вторник. А теща и тесть перебрались на дачу.

   Лето для Андроновых  стало временем писем. Почти ежедневных и на три листа из-под руки каждого супруга. В информационном отношении письма Вениамина Аркадьевича были богаче, чему немало способствовал его мелкий, но внятный почерк. Эмоциональность и лиричность возобладали в посланиях Ангелины Леонидовны. Если Венюша писал о том, что  делает, то Ангелочек сообщала, что она в это время чувствует.

   Письма хранились и перечитывались. И до сих пор хранятся в особом чемодане на антресоли. Там их сотни. За все тридцать два года трудового стажа Вениамина Аркадьевича. Пакетик первых, за несколько лет вылазок - пылких, поэтичных и обстоятельных. Еще несколько упаковок  БАМовских, уже не таких длинных, но более проникновенных (ее) и «философских» (его). Также коробка «египетских», и тонкая пачка, обернутая  вощеной бумагой с драконами - «китайских». В Китай Вениамин Аркадьевич летал ненадолго, и вернулся домой раньше своего последнего, отправленного из Харбина письма. В толстом конверте без адреса покоились поздравительные телеграммы, отправленные Вениамином Аркадьевичем жене на день ее рожденья: его экспедиции не позволяли устраивать  семейные праздники в честь Ангелины Леонидовны,  в «новорожденных» торжественно ходил только он. Но подарок, дорогой и очень своевременный Венюшей всегда дарился. Задним, а иногда и передним числом.

   Осенью, а именно, пятнадцатого сентября Венюша вернулся в Ленинград. Где в аэропорту его ждали Ангелочек и тесть.  Ангелочек, дрожа от волнения у выхода в зале ожидания, а тесть на стоянке, дремля в служебной машине, на которой он заехал за зятем  из своей обсерватории.  

    Ангелина Леонидовна ради такого события взяла заслуженные за лето несколько дней отгулов. Один до прилета долгожданного мужа: уборка комнат, праздничный обед, парикмахерская; остальные на после: наговориться, нагуляться вдвоем по городу, настираться. В те годы долгие прогулки по городу были Ангелине Леонидовне вполне по плечу. Километры, намотанные по залам Эрмитажа, еще не сказались варикозом и хронической усталостью ног. Тем более, что ходьба принудительная отличается от ходьбы свободной,  как запах хозяйственного  мыла отличается от запаха  духов.

   За несколько дней до появления Вениамина Аркадьевича в городе оба по ночам не спали. Волнуясь предстоящим, не веря, что оно  вот-вот произойдет, представляя, как  это случится, и торопя время, чтобы оно случилось поскорей.

   Поэтому, встречала Ангелина Леонидовна своего Вениамина Аркадьевича, как с фронта – цветы, поцелуи, слезы, бормотанья... И сияющие от счастья глаза – наконец-то!

   А он невольно чувствовал себя героем, совершившим нечто необыкновенное, хотя прекрасно понимал, что ничего героического им совершено не было. Желая при тесте казаться серьезным, Вениамин Аркадьевич не мог убрать с лица довольную улыбку, и все время пока они добирались до дома, громко смеялся – неужели мы снова вместе?! Наконец-то!

   Ей он показался повзрослевшим и невозможно худым.  Она ему показалась очаровательно незнакомой. Но когда вечером Вениамин Аркадиевич побрился, а Ангелина Леонидовна распустила свои волосы, все снова стало прежним –  образ созданный за лето воображением четко лег на свой прототип. Венюша снова был прежним Венюшей, а Ангелочек Ангелочком.

   Так происходило каждый раз, сколько бы они не встречались после своих разлук – он и она оставались друг для друга «прежними», не подверженными воздействию прожитых лет и стихий. Этот не изменяемый «Прежний» в точности воспроизводил снимок первого брошенного на литературном вечере взгляда, поразившего и  навсегда отделившего его и ее от всех «остальных». Этот идеальный «Прежний» вбирал в себя и ассимилировал любое возрастное и случайное изменение в облике Вениамина Аркадьевича и Ангелины Леонидовны. И хотя один окончательно усох, полысел и сгорбился, а другая располнела, поседела и перемещалась с палкой, оба друг для друга сохраняли свою вечную трансцендентную «прежнесть». 

   В конце сентября Андроновы поехали на юг в свой первый отпуск. К дяде Максиму в Севастополь. Одноногий дядя Максим был двоюродным братом Леонида Андреевича. Кроме этих деталей о дяде Максиме сообщать больше нечего.

   Наступившая зима послужила поводом для покупки Венюше нового пальто и шапки, а Ангелине замечательных бот на меху. Также супругами был куплен торшер и польский клетчатый плед на ложе, чтобы удобнее было читать.

   Первое годовое кольцо замкнулось...

   Началось кольцо второе, затем пятое, двадцать шестое. Похожее несложным контуром на четырнадцатое, девятое и седьмое.   Древо росло, упираясь в никуда, и  давало побеги. Крепчало морщинами коры, темнело густеющей  кроной.  Матерело  расползающимися  корнями... Пока однажды не начало сохнуть.

   На последней неделе  апреля 1961 года у Андроновых родился сын. Что там происходило с их сперматозоидами и яйцеклетками, остается гадать: никаких методик и противозачаточных средств не применялось, но факт остается фактом – только через два года после свадьбы семья пополнилась младенцем. На тот счастливый момент Вениамину Аркадьевичу было  тридцать, его жене почти двадцать семь.

   Когда Ангелочек забеременела и округлилась животом, началось гадание относительно пола вынашиваемого дитя, сопровождавшее последние месяцы долгого, но приятного приготовления к родам. Находилось множество примет (их в основном поставляла теща), дающих основания предположить, что у Андроновых будет дочь. Это очень воодушевляло Вениамина Аркадьевича. Ему хотелось, чтобы продолжилась жена, и рядом с ним росла маленькая копия Ангелины – беленькая, голубоглазенькая, любознательная Любаша. Любовь.  Ее  плод  и живой  символ.

   Ангелочек, уже не водящая экскурсии, а засевшая за картотекой в архиве музея, чаяла произвести на свет второго Венюшу, такого же темнобрового, высокого и красивого. Чтобы «весь в отца», до  малейшей черточки. И назвать его, естественно, Иваном. Если, конечно не обидится Леонид Андреевич,  выставивший кандидатуру Андрея на очередном общем обсуждении имени имеющего быть ребенка.   

   Различие в «кто, кого хочет», пожалуй, единственное  расхождение во взглядах, бывшее у Вениамина Аркадьевича с женой. Да и то не принципиальное, а временное. До тех пока с помощью Ангелины Леонидовны народонаселение страны не пополнилось еще одним потенциальным ее защитником.

    Прорыв человека сквозь атмосферу в безвоздушное пространство ближнего Космоса определило имя сморщенного, опухшего от крика малыша... Юра! Юрий! Только Юрочка! Как Тот! Как Наш! Вениамин Аркадьевич предполагал назвать сына (сын тоже хорошо, не хуже, чем дочь, а может быть, даже и лучше...) Александром, но побывав на бушующем от восторга митинге, посвященном обаятельному  покорителю просторов вселенной, твердо решил – Юрий! Присоединяя таким образом свое горячее «Ура!»  полету Гагарина.

   Андроновых стало трое.

   Но силовой треугольник не возник. Гармония брачного союза Вениамина Аркадьевича с Ангелиной Леонидовной  от рождения ребенка никакого приращения не получила – конструкт их отношений и взаимных чувств  и без него был совершенен. Чем ближе (уж куда, казалось бы) и роднее они друг другу становились, тем свободнее себя чувствовали. А чем сильнее было это чувство внутренней свободы, тем больше хотелось сблизиться и сродниться.   Абсолютное согласие. Идеальное равновесие.

   Так вот  согласие их свобод и равновесий с появлением Юры не стало на порядок выше – им и без него было замечательно.  Для Вениамина Аркадьевича и Ангелины Леонидовны всего лишь «открылась», как с пафосом  провозгласил после роддома подвыпивший тесть,  «новая грань» их жизни, но «ярче и богаче», как он обещал, завершая свой громоздкий  тост,  их жизнь не стала. Так как и без грани была предельно богатой и яркой, хотя внешне совершенно обыкновенной.

   Нельзя сказать, что своего сына Андроновы любили вполсилы. Нет. Это было их творенье, соединившее в себе, как они предполагали,  лучшее от каждого, согласно  основному закону эволюции. Юрик, Юрочка, Юрий – это и Венюша, и Ангелочек. Больше Венюша.  И это прекрасно. Как прекрасно и то, что Юрик, тем не менее, сам по себе – не папа и не мама.  Со своими собственными задатками и способностями. Юрик «их»,  и он же свой собственный, пока беспомощный, но уже независимый. И поэтому никак не влияющий на самое главное – взаимную  любовь, согласие свобод, равновесий и еще, бог весть чего.   Юрочка Андронов при них, а не между ними.  

   Через неделю после появления в квартире малыша  Ангелина Леонидовна и Вениамин Аркадьевич переехали  в самую большую ее комнату, прихотью архитектора отделенную от всего остального прямым углом коридора. Его кроватка на несколько лет встала у балконного окна. Вначале без ширмы, потом с ширмой.

   Младенческий бессловесный год прошел у Юрика, как у всех: пеленки, ночное кормление, сцеживание, недосып, прививки, три раза в день коляска  в парке, прорезывание зубов, сопли, диатез и все остальное – погремушки, улюлюшки и убаюкивания на руках у всех по очереди.

   А когда Юрик стал ползать, закончился декрет, и его оторвали от груди, чтобы  Ангелина снова вернулась в Эрмитаж. Юрика определили в ясли.

   Потом Юрик начал ходить и менять издаваемые звуки на членораздельную речь. И тогда у него сменилось имя – и он стал Юликом, потому что буква «р» плохо выговаривалась его маленьким ртом.

   - Ты кто? – спрашивал дедушка Леонид Андреевич, нашедший удовольствие в общении с внуком.

   - Юлик, - отвечал, грызя пластмассовую рыбку, мальчик.

   - А фамилия твоя какая?

   - Что ты Леня, о фамилии, он еще мал для фамилий, - встревала бабушка Елена Николаевна.

   - Не мешай – он знает, я научил.

   - Гагалин, -  выдавливал из себя Юлик, и все смеялись.

   Почти, как в анекдоте.

   Но через несколько лет (теперь будем мерить годами) смеяться перестали. И именно потому, что Юлик перестал всех смешить, и начал расстраивать. Очень сильно, и не очень.

   Не очень сильное расстройство заключалось в том, что Юлик не был похож ни на кого. Ни на Вениамина Аркадьевича, уже давно привыкшего, что он «отец», и прибавившего к своим обязанностям обслуживание Юлика по утрам: подъем, мытье, доставка в садик. Ни на Ангелину Леонидовну, с легкостью прибавившую к постоянной заботе о муже  постоянную заботу о сыне. Ни на бабушку с дедушкой, которым очень хотелось видеть во внуке что-то от себя.

   Юлик отличался от всех. Как будто отцом его был не Вениамин Аркадьевич (и не Юрий Гагарин), а некто другой. Ничего общего. Волосы, брови, черты лица... И от  Ангелины Ленидовны внешне Юлик не перенял ничего. Ни волос, ни  голубых глаз, ни ямочек на щеках. Не было в нем и дедушкиных скул, и бабушкиного аккуратного подбородка.

   - Еще рано, -  успокаивала она себя,  - чуть подрастет, возмужает, тогда более четко все  определится. Но, по-моему,  в Юрочке  больше от Ангелинки. Как ты считаешь, Леня? У него такой же овал личика, как был у нее, помнишь?

   - Это все ерунда: овал, профиль. Он еще карапуз, - отвечал  Леонид Андреевич, - главное, чтобы человеком рос.

   А вот «человеком», в  данном контексте, Юлик, как раз таки, и не рос. И это приносило основное огорчение. Папе, маме и дедушке с бабушкой. Юлик отличался необычной сообразительностью на каверзы. Детские, без особой подлости, но все же, каверзы: спрятать что-нибудь нужное, убежать на прогулке, подрисовать усы в маминых книжках с репродукциями, притвориться больным. И в садике, а позже в школе на него постоянно жаловались.

   Когда ему пытались объяснить и даже гуманно наказывали, он все понимал, просил прощенья, но оставался стоек в своем необъяснимом, не имеющих предпосылок отрицательном своеобразии.

   - Какой испорченный  у вас ребенок, - обижали Вениамина Аркадьевича на родительских собраниях. – Вы знаете, что он придумал на это раз?

   Андронов не знал, потому что предугадать очередную извращенную выдумку Юлика был не в состоянии. Мотивы  поступков Юлика и преследуемые ими цели не поддавались предварительному прогнозу. Недостаток внимания, протест, зависть, стремление выделиться? Нет, не те причины. И вниманием не обделен, и завидовать нечему и бороться с помощью протеста  не с чем: игрушки, книжки, кино, телевизор, санки, велосипед, своя комната, игрушечная железная дорога с мостами... Летом море и дача у бабушки, зимой каток на  коньках «Экстра», осенними и весенними  каникулами поездки с экскурсиями по стране.  Вдобавок...

   Собственно, эта история не о девиантных  отклонениях и педагогических ошибках. Так же, как  не иллюстрация пословицы «В семье не без урода». Эта история о старосветских Вениамине Аркадьевиче и Ангелине Леонидовне, которые, продолжая любить и переживать,  все больше и больше отчуждались от своего чада. И защищая свое бессилие повлиять на сына, еще теснее сплачивались вокруг самих себя.

  В 1972 году в квартиру пришла первая смерть. И тихо унесла душу Леонида Аркадьевича к звездам, которые он всю жизнь кропотливо изучал и наблюдал в телескоп.

   Несколько дней Ангелина Леонидовна плакала. И дома, и на работе. Не в силах  сдерживать проявление жгущей сердце жалости. Ей было жалко отца, так и не дочитавшего свою газету перед сном, жалко мать, которую чуть не хватил инфаркт, когда она проснулась рядом с покойником, жалко Венюшу и Юлика, как бы спрятавшихся и забытых.   Жалко было всех. И себя, чувствующую, что  двойное равновесие семей нарушилось непоправимо. Навеки! И что так, как было,  уже никогда не вернется, а то, что казалось  незамечаемо постоянным,  привычно надежным повалилось. Как забор. Ангелине Леонидовне все время вспоминалась мокрая от дождя, почерневшая секция чьей-то могильной ограды, легшая  на цветущий  куст шиповника – натюрморт, замеченный ею на кладбище.  Папы больше не будет! Нигде: ни дома, ни во дворе, ни в обсерватории, ни  где-либо еще.

   Ангелина Леонидовна, конечно, знала, что люди смертны. И смертны не только ужасно и внезапно, но и  обыкновенно. Но то - люди... А здесь папа, который жил с мамой почти, как они с мужем. И теперь мама осталась одна.  Каково ей?! В этом месте переживаний у Ангелины Леонидовны  происходил перенос, многократно усиливающий сжимающую внутренности жалость. Она начинала представлять, что умер не Леонид Андреевич, получивший третьестепенную важность после того, как в ее жизни появился Юлик, а ее родной Вениамин Аркадьевич. Как она без него?! Он не придет больше с работы, не поцелует ее в макушку, не улыбнется, сводя густые брови. Никогда не поедет строить мосты, никогда с этих строек не вернется. Ужасно! Как ужасно и то, что ее окоченевший Венюша сейчас лежит в черноте гроба в беззвучном одиночестве заваленного подземелья. Образы бывали столь  ярки, что на какое-то время Ангелина Леонидовна забывала, что она так нехорошо грезит. Слезы давали новые потоки, нос опять распухал, и горе с новой силой поглощало истощенную им Ангелину Леонидовну.

   Так сильно трагизмом смерти тестя Вениамин Аркадьевич  не проникся. С детства отсутствие родителей (матери не стало  еще до войны, а отец погиб на фронте) воспринималась им, как уродливая норма. Можно жить и без них.  Тем более, что главное для человека - иметь любимого супруга, заменяющего естественным образом  отца и мать. Конечно, жаль Леонида Андреевича, но...

   Вениамин Аркадьевич старался не отдаваться метафизическим измышлениям, а больше действенно сострадал  Елене Николаевне, по возможности избавив ее от похоронных и хозяйственных забот. В дни семейной скорби он ходил по магазинам, ездил в похоронное бюро, договаривался на кладбище и убирал квартиру.

   Но самым острым его переживанием было сочувствие рыдающей жене. Он никогда не видел Ангелину Леонидовну столько и так плачущей. И не знал, что нужно сделать, чтобы она вынырнула из омута терзаний, не соответствующих, по его мнению, масштабу случившегося.

   А когда в 1974 году за тестем последовала перенесшая инсульт Елена Николаевна, Вениамин Аркадьевич отчасти смог постичь выедающую пустотную сущность смерти. Он подобно жене и так же незаметно для себя вдруг представил, что в мир иной  навеки ушла не ослабевшая и ставшая рассеянно-неопрятной теща (бог с ней, отмучилась),  а... Какой кошмар! Какой ужас! Какая жуть! Вдруг раз, и нет! И неважно – медленно, с почасовым угасанием или внезапно, с кашлем, судорогами и стоном. Все равно вдруг! Оставив после себя непоколебимую твердость отсутствия. Постоянного, назойливого, изводящего и ничем не восполнимого.  Его Ангелочка нет, когда он утром уходит на работу. Нет, когда он возвращается домой. Нет, когда Юлик сидит за уроками. Нет, когда они с Юликом идут по Дворцовой площади ее встречать. Да и кого встречать? Нет Ангелочка, когда  поднимается в воздух самолет, уносясь в холодные болота с комарами.  Как страшно...

   Своими мыслями Вениамин Аркадьевич не делился. Он уже с зачатком привычки ездил на кладбище, добиваться подхоронения, отвозил вещи в морг и ходил по магазинам.

   Теперь  в квартире остались одни Андроновы. В три захода квартиру отремонтировали, полностью поменяли мебель и  устроили из бывшей тещиной спальни  гостиную. Хотя гости к Андроновым по-прежнему заглядывали редко. Иногда появлялась Вера Козлова, давно уже ставшая Резниковой, и новая подруга по музейному поприщу - разговорчивая Светлана  Любимцева. Сумрачный Дорофеев отпал, так как перебрался в Москву.

   В нераздельную собственность Андроновых поступила и дача в Комарово. Дачу с полным правом можно было перестроить на свой вкус или продать.Что однажды и произошло, так как пьяный Юлик в прах проигрался в карты. И на общее несчастье тем, кто не прощает долги.

   А до этого он бросил институт и поменял сто видов работ. В отличие от Вениамина Аркадьевича, ставшего руководителем отдела и возглавлявшего выезды в «поле», организующиеся в его «Шестом Мостоотряде». И Ангелины Леонидовны,  с постоянством отработанных поз и интонаций  все водившей  и водившей по Эрмитажу экскурсантов.  Иногда  приносившей домой подаренные на память заграничные шариковые ручки, брелочки и значки.

   Она даже пыталась писать научную статью  о Якобе ван Рёстдале, но пережив сильнейший шок после того, как в ее смену «Данаю» окатили кислотой, от затеи отказалась. Тем более, что дома не было необходимых для умственной сосредоточенности условий. Дома раскрепощался Юлик – громкий магнитофон, под него крепкое вино, под вино веселые девочки, далекие от намерения выйти замуж.

   Иногда Юлик надолго исчезал. Куда? Непонятно. В квартире стихало, слабел табачный душок, пропитавший занавески, ковры и люстры, опускался покой, и  становилось  слышно, как  за окнами качаются от ветра липы. И если бы не тревога за сына, Андроновы снова блаженствовали, черпая радость существования от самих себя. Когда все с полуслова понятно, все встречает приветливый отклик и нет нужды отстаивать свои права на вечернее  чтение без помех, просмотр программы «Время» в адекватным озвучивании или пребывание в  ванной, столько, сколько этого хочется.

   Потом Юлик возвращался. Как правило, грязный, рваный, без гроша во всех карманах и злой.

   Первым делом он шел в туалет, потом на кухню, где забирался в холодильник, а после быстрой еды закуривал и садился в кресло у телевизора. Молча, как будто был один, хотя Вениамин Аркадьевич и Ангелина Леонидовна находились здесь же. Они  с жалостливо-вопросительными лицами садились  на диван и ждали.

   Иногда Юлик так и засыпал, сидя у телевизора, иногда брал телефон и уходил к себе, иногда вступал в разговор. В зависимости от степени похмелья.

   Если завязывался так называемый, «разговор», то нить его мгновенно рвалась, и начинался  агрессивный монолог с несложной сутью и незначительными вариациями единственной темы. Юлик обосновывал свое право на финансы родителей.

   Приблизительно так:

   - Ну что мне дает ваша мягкотелость? – отрывался от экрана Юлик, убавлял звук и закуривал. - Возможность смотреть новости? Курить в удобном кресле? Чувствовать спиной ваши взгляды? Молодцы. Очень деликатно, ценю. Но лучше идите спать. Вам завтра рано вставать.

   - Не беспокойся. Если хочешь, давай лучше поговорим, - принимала вызов Ангелина Леонидовна, так и не привыкшая к тому, что в этого  грубого, заросшего волосами   мужчину превратился ее озорной маленький  Юлик.

   - О чем?

   - Где ты был?

   - О! Родительский контроль. «В одиннадцать будь дома», знакомые ноты.

  - Не контроль, а естественный интерес. Это тайна? – подавал хриплый голос Вениамин Аркадьевич.

   - Нет. Но не интересно. Все ваши вопросы скучны и тривиальны, как эта ваза на серванте. А вот я хочу спросить другое. Можно, мамочка?

   - Можно.

   - Будь добра, ответь, чему вы меня научили? По большому счету. Не тому, как хорошо ходить по музеям, и не тому, как здорово быть в трудящемся коллективе, а по большому, как говорится, счету?  Сюсюкать? Мурлыкать? Чесаться за ухом? Чему, хочу я спросить у своих мамочки и папочки?! Улыбаться и вилять хвостом? А я не желаю вилять перед вами хвостом.

   - Причем здесь хвост, Юра? -  видя, что сынок начинает разгон, вздыхал Вениамин Аркадьевич, чувствуя, как у него начинают дрожать руки.

   - Хвост? Где хвост, там и будка с цепью. Работа - дом, работа - дом. Работа... Все одно и то же. Я не представляю, как можно жить с одним человеком, ходить годами в одну контору и сиднем сидеть в этой квартире. Дед с бабкой сидели, вы сидите. Хоть бы раз пришел, а вас нет. Хоть бы раз! Ну ладно, нравится сидеть, ваше право. Чертежи, циркули, калькуляторы, Матисс, Рубенс, Эль Греко, каталоги идиотских выставок, будь они не ладны. Это ваш мир, оставайтесь в нем. Но! – Юлик медленно вставал и начинал ходить по комнате. - Но, вы  хотите, чтобы с вами сидел и я. А я не хочу! Ни сидеть, ни ходить в  конструкторское бюро. И ни в какое другое. Понимаешь, папа?

   - Понимаю.

   - А раз понимаешь, то дай лучше денег. И не волнуйся. Волноваться пока рано. Или уже поздно. Вы с детства меня загоняли в различные стойла, и из этого, как видите, ничего у вас не получилось. Хрен, как говорится, с маслом. И ничего, живу! Или ты считаешь, что я не живу, а «болтаюсь», как  говнецо  в проруби.

   - Что ты такое говоришь, Юра?

   - Я говорю то, что думаю.  То, о чем я думаю постоянно. Почему мне скучно? Почему?!

   - Ты еще пока не нашел себя, Юра, - вставала с дивана  Ангелина Леонидовна и также принималась ходить по гостиной, повторяя с интервалом в шаг движения сына.

   - Не нашел?  А когда найду? Завтра? На Седьмое ноября? Или на восьмое марта, чтобы сделать тебе приятное? Ну тогда и ты сделай мне приятное, но прямо сейчас. Дай мне, пожалуйста, денег. Или вина, если есть, мне плохо.

   - И нам плохо, Юрочка.

   - Не наступай мне, пожалуйста,  на пятки. Так как, папа?

   - Что?

   - Дадите денег?

   - Не дадим.

   - Почему? Я в долг.  Понимаешь, поиздержался на пути к вам. Дай в долг, по-родственному.

   - Не дам и в долг.

    - Почему?!

   - Потому что я хочу тебе помочь.

    - Ты?!

   - Да, я. И мама.

   - Вот как! У нас совпадают желания – я тоже хочу себе помочь, но знаю только один способ – стакан хорошего вина.

   - Юра, прекрати.

   - Так угостите вином блудного сына?

   - Нет, и не проси. Нет у нас никакого вина.

   - А купюры есть?

   - Юра...

   Юлик выходил из комнаты, выбрасывал окурок в унитаз и возвращался с новой сигаретой.

   - Интересно, а чем же  можете мне помочь, если не дадите мне вина или денег? Квартиру разменяете? Давай! Я давно тебе говорю.

   - Это исключено, и ты сам понимаешь, почему.

   - Ну, тогда чем ты мне можешь помочь? Росту мне прибавить (Юлик был ниже Вениамина Аркадьевича на пол головы)? В крановщики определишь? Или английскому станете научить? «Зыс из зэ пикча...» Тьфу! А я, может быть, в шоферы мечтаю. С детства. Купи мне машину.

   - Ты сам можешь и должен на нее заработать.

   - Это как? Копить двадцать лет? Это сколько же ящиков нужно перетаскать? Или выкопать ям? Или деталей наточить? И сколько мне тогда будет? Сорок пять, как тебе?

   - Мне не сорок пять.

   - Неважно. Важно, что я ящики и детали таскать не собираюсь. Хватит собираться. Это ты у нас – чемодан в зубы и поехал. И с чемоданом денег вернулся.

   - Не говори так с отцом! – повышала голос Ангелина Леонидовна, покрываясь пятнами.

   - Как раз с отцом только так и нужно говорить. Я тоже хочу чемодан денег. Мне...

   «Я», «мне», «для меня» крутилось потом без участия Вениамина Аркадьевича и его жены. Юлику они уже были не нужны. Еще около часа он мог говорить и кружиться, а изнемогающие Андроновы ждали, когда у Юлика кончится  заряд. Внезапно он замолкал и уходил к себе. После чего все мгновенно засыпали. Уставшие, раздраженные и измученные. 

   Юлик отъедался, отсыпался и кормил Вениамина Аркадьевича обещаниями устройства на работу. Тот верил и ждал. Но денег, как сынок не выпрашивал, не давал.

   Ангелина Леонидовна тоже верила и терпеливо ждала, а потом слабела – под честное слово и убедительные клятвы Юлика ссужала его  деньгами «на курево». Обычно это происходило по утрам, когда Вениамин Аркадьевич уже расхаживал в своем проектном отделе, раздавая подчиненным дневные задания.

   - Опять? – осторожно спрашивал он Ангелину Леонидовну, когда вечером понимал, что «опять».

   - Да, Венюша, ничего не могу с собой поделать. Он так обещал! И до сих пор его нет. Где он? Прости меня.

   - За что, дорогая? Это ты меня прости, я виноват.

   И  тягомотина с исчезнувшим Юликом повторялась.

  Два раза его укладывали на «завязку». У мужа Веры Козловой – терапевта Левы Резникова в приятелях имелся некий Бородкин, большой, как ходили слухи, спец в человеческих слабостях. Первый курс лечения по программе мастера оказался не совсем удачным – Юлик не пил год, а второй ему действительно помог – за все время, пока Юлик оставался дома, он ни разу не намекнул на возможность «немного» выпить и не искал для этого никакого повода.

   Потом он снова отбыл. Но на этот раз не в авантюрную безызвестность, а по относительно точному адресу – в Удмуртию. 

   Юлика взял на попечение Клепиков – старый приятель Вениамина Аркадьевича, с которым Андронов познакомился в начале восьмидесятых во время своих вылазок в Тюмень. Клепиков  был маркшейдером, с теодолитом под мышкой истоптавшим своими кривыми ногами весь Союз и облазившем все его холмы и горы, в которых впоследствии буравились   дырки для тоннелей. На просьбу Вениамина Аркадьевича принять сына под свое начало Иван Иваныч, одобрительно кивая, спросил:

   - Значит, сынка по своим стопам пустить хочешь?

   - Не знаю, Ваня, как получится.

   -  Угу. А с этим делом у него как? – задал Ваня щекотливый вопрос, - у нас с этим делом строго.

   И он громко щелкнул себя по горлу.

   - С этим делом... я думаю, все обстоит хорошо.

   - Угу.

   - Но ты уж за ним приглядывай. Он, конечно, уже не мальчик, но твое внимание и советы ему могут пригодиться. Сам понимаешь, поле.

   - Угу.

   Так Юлик стал «бичом» и три с половиной года им оставался. Улетая ранней весной  таскать ящики, рыть ямы и выставлять вешки. В Ленинград  Юлик возвращался в конце ноября.  Несколько дней в полной трезвости посидев дома, он снова исчезал, провоцируя своим исчезновением у родителей бессонницу. Куда  отправлялся, он не говорил, но периодически звонил, и Ангелина Леонидовна по голосу с облегчением определяла, что Юлик трезв.

   - А ты сейчас где? – любопытствовала она в конце недолгого разговора

   - Половая жизнь, мама. Половая. Тебе знакомо такое слово?

   Держался Юлик около четырех лет. А потом... Какие-то вертолетчики, спирт, пьяная драка, убитый олень, посланный на три буквы Клепиков, снова драка и пьяная смерть в речушке Каченге, которую Юлик пытался переплыть, добираясь до магазина в поселке Комсомольский.

   Все...

   Нанесенный персонально Андроновым последний удар судьбы оказался самым тяжелым и смазанным – уголовное дело, доставка на перекладных обезображенного речными камнями тела, его длящийся несколько часов «прием» в аэропорту, задержка необходимых для похорон документов. Плюс сопровождавший  мучительную волокиту стыд, испытываемый раздавленными Вениамином Аркадьевичем и Ангелиной Леонидовной.

   А после, когда отошла досада неизвестно на кого, когда закончились слезы, когда остановилось душевное кровотечение, пришло облегчение. С примесью грусти, с жесткими крупицами острой тоски, с  густой горечью печали, но облегчение.

   Юлик прекратил свое ущербное существование в 1992 году. Ангелина Леонидовна уже год была на пенсии, а Вениамин Аркадьевич только к ней готовился. Гибель сына шарахнула по эндокринной системе стареющего Ангелочка  - она начала полнеть и терять легкость движений. А Вениамин Аркадьевич расплатился не имевшим серьезных последствий сердечным приступом и катастрофическим ослаблением зрения – он стал носить толстые очки.

   С 1992 года внешние, имеющие непосредственное отношение к Вениамину события закончились. Погрузившись в тишину, жизнь оглохла. И в этой необременительной глухоте еще двадцать лет продолжала бурлить и видоизменяться, не затрагивая островка Андроновых.

   Двадцать лет... Двадцать осеней, зим и весен, отличающихся друг от друга в основном   климатическими характеристиками. Ну, еще наличием или отсутствием сквозняков в квартире. Двадцать почти одинаковых лет вдвоем. Окончательно вдвоем.

    За это время Светлану Любимцеву из Эрмитажа разбил паралич, Вера Козлова (она же Резникова) легла на Охтинском кладбище, внук дяди Максима из Севастополя разбился на машине. Во дворе   у Андроновых отгрохали высотный дом, «Мостоотряд номер шесть» закрыли. А у  Вениамина Аркадьевича и Ангелины Леонидовны сформировалась новая привычка - быть. Просто быть, ничего от бытия не требуя и ничего у него не прося. Даже того, чтобы оно продлилось подольше.

   Двадцать незаметных лет... Четвертая часть незаметно промелькнувшей, но все еще кажущейся бесконечною жизни. Никаких потерь, никаких приобретений...

   За исключением одного.

  Наверное, не только Вениамин Аркадьевич и Ангелина Леонидовна обрели способность угадывать потребности друг друга и предвосхищать изрекаемые слова, полученную в награду за совместную жизнедеятельность. Явление эксклюзивное, но не редкое.

   Если она украдкой взглянет на часы, он знает, что  сейчас она спросит:

   - Веня, ты принимал свои витамины?

   Если Веня кашлянет, Ангелина Леонидовна знает - он через пять минут попросит чай. Если она глубоко вздохнет, ему понятно, что нужно открыть форточку. Когда он протирает очки, она готовится услышать, всплывшее в его  памяти воспоминание. Если Ангелина Леонидовна жалуется на ноги, то для Вениамина Аркадьевича это означает, что пора прекращать читать, надо гасить лампу и спать. Стоит Андронову почесать щеку, жене поступает сигнал включить телевизор. В общем, все в подобном ключе, ничего особенного - поверхностная психическая прозрачность, рефлекс на рефлекс.   

11 сентября 2001 года, вечером, когда Андроновы взбудораженные теленовостями, смотрели на экран, в сотый раз показывающий, как самолет врезается в небоскреб, случилось нечто. Которое можно назвать «прецедентом», так как оно  получило развитие став новым, самостоятельным качеством.

   - Какой ужас! – сказал Вениамин Аркадьевич, глядя на падающие, заснятые камерой обломки, и дым.

   - Да, Венюша, - ответила ему Ангелина Леонидовна, - Неужели люди способны на такое?! Кошмар!

   - Что творится, что творится? И, главное, зачем?

 

   - Неужели, мусульмане объявили джихад. Какая дикость, мне страшно...

   Реакция вполне естественная. За исключением того, что ни Вениамин Аркадьевич, ни Ангелина Леонидовна не открывали своих ртов – от волнения они забыли это сделать. А когда  волнение немного улеглось,   и телевизор погас (они смотрели только новости), Вениамин Аркадьевич осознал этот факт.

   - Та заметила, что мы говорили, не говоря?

   - Что?

   - Мы с тобой, Ангелочек, говорили без слов. То есть, со словами, но в мыслях.

   - Тебе, Венюша, это показалось.

   - Нет. Я это отчетливо понял.

   - Такое не бывает. До телепатии мы с тобой не доросли. Но какой ужас творится в Америке!

   - Нет, не показалось. Хотя, может быть...

   Но Вениамину Аркадьевичу не показалось. И Ангелина Леонидовна ошиблась – до телепатии они доросли.

   Второй телепатический обмен произошел на улице. Примерно через полгода после первого ее слабого проявления.

   Улица шумела: где-то на крышах скалывали лед, иногда сигналили машины, а из двора доносилось рычанье бульдозера, докапывающегося до прорванной трубы. Было скользко, и поэтому Ангелина Леонидовна взяла с собой  Вениамина Аркадьевича. Они направлялись в аптеку купить ему микстуру от кашля.

   На пешеходном переходе Вениамин Аркадьевич закашлялся. Кашлял он, пока горел красный свет. На желтый Андронов  успел вынуть платок и начать вытирать им губы. На зеленом они ступили на проезжую часть.

   В этот момент завизжали тормоза, и в метре от стариков встала машина. Ее еще немного протащило вперед, но свое движение она закончила, не причинив Андроновым никакого вреда. Только испугала.

   - Господи! – вскричал Вениамин Аркадьевич, - ну и ездят сейчас.

   - Господи! – вторила ему Ангелина Леонидовна, - чуть не задавил, лихач. Сейчас на улицу совсем нельзя выходить. Иди скорее.

   - Я-то могу, а вот ты?

   - Возьми меня крепче.

  И когда Вениамин Аркадьевич взял супругу крепче, она почувствовала на нижней части лица плотность защищающего от холода шарфа. Ее рот находился в исключающем движение  челюстей состоянии. А перебравшись на другую сторону, она смогла увидеть, что от испуга Вениамин Аркадьевич так и не отнял от своих губ, вытирающую их тряпочку. Он стресса забыл сменить положение руки.

   - Ты заметил? – спросила она, ослабив шарф, когда они вошли в аптеку.

   - Заметил.

   - Ты понимаешь, о чем я.

   - Понимаю.

   - Неужели...

   - Да, Ангелочек, мы опять говорили мыслями.

   - Странно.

   - А по-моему, естественно.

    Третий и окончательный прорыв индивидуальных плотин имел место на кладбище, куда раз в год приезжали Андроновы положить цветы к могильной плите  Юлика.

   Летали голодные шмели,  в кустах щебетали птицы, грело солнце. Они сидели в глубоком молчании на скамеечке, и каждый вспоминал бестолковую жизнь их сына.

   - Сколько его уже нет? – Ангелина Леонидовна вытерла слезу.

   - Восемнадцать лет.

   - Восемнадцать лет... Чья-то целая жизнь.

   - Интересно, каким бы он был сейчас?  Пил бы?

   - Не надо об этом, Веня.

   - Прости. Да, интересно, чтобы получилось из нашего Юлика. Может быть, женился. Наконец.

   - И детей родил бы. Эх, Юрочка, Юрочка.

   Все это произносилось без слов, внутри. Без усилий и напряжения внимания – само собой.

   - У каждого своя судьба.

   - Да, но от этого не легче. Ты как себя чувствуешь?

   - Мне грустно. Мне очень грустно, Ангелочек.

   - И мне, Венюша.

   Дома они уже не произносили слов с помощью воздуха и гортаней. Так было быстрей и удобней – можно не повышать голоса, когда кто-нибудь из них находился за стеной. Можно было в это время пить чай, или сосать таблетки. И никогда не устаешь.

   О своем «умении понимать без устной речи», как назвал их мысленный контакт Вениамин Аркадьевич, Андроновы никому не рассказывали. Во-первых, некому, а, во-вторых, не считали его чем-то особенным.

   Больше удобство «умения без речи» состояло в том, что внутренний диалог мог вестись на любом расстоянии. Это заменяло мобильную связь, к которой Андроновы относились с недоверием.

   - Ты где? – спрашивала Ангелина Леонидовна, сидя в квартире.

   - Я в уже в гастрономе.

   - Возьми, пожалуйста, еще творога.

   - Хорошо, Ангелок. Сколько?

   -  Упаковку.

   - Хорошо.

   - Спасибо.

   Или:

   - Ты знаешь, какая здесь красота?! Яркие клумбы, народ, молодожены перед памятником фотографируются.

   - Ты что, опять у Медного Всадника?

   - Да, Ангелочек, ностальгирую. Вспоминаю, как я тебя здесь Пушкиным угощал. Жаль, что ты не поехала со мной.

   - Ты же знаешь – у меня ноги.

   - У меня тоже ноги. Но такая красота. И кораблики по Неве...

   А потом их смыкание расширило границы – один мог «видеть», содержание мыслей другого. Правда, как таковых мыслей не было (иногда Вениамин Аркадьевич даст комментарий последним событиям, а  Ангелина Леонидовна обсудит с ним, что готовить на обед), а были образы. В основном картины из прошлого.

   Вечерами они ложились на свою кровать, накрывались ватным одеялом, выключали свет, закрывали глаза и...

   Вениамин Аркадьевич видел глазами Ангелины Леонидовны залы Эрмитажа, масляный блеск полотен, роспись треснувших по краям потолков, золотого павлина под граненым колпаком, внимательные лица посетителей. Иногда кто-нибудь задавал вопрос:

   - А в каком году Рембрандт познакомился с Саскией?

    И Вениамин Аркадьевич узнавал из себя  ответ.

   Иногда он кормил Юлика грудью Ангелины Леонидовны, иногда целовал самого себя ее губами. Или  видел темноволосого, кудрявого и тощего парня,   стоящего у низкой фигурной решетки перед глыбой монумента и, смешно выставив руку, ему декламирующего:

    - Люблю тебя петра творенье люблю твой строгий стройный вид невы державное теченье береговой ее гранит твоих оград узор чугунный твоих задумчивых ночей прозрачный сумрак блеск безлунный когда я в комнате моей пишу читаю без лампады и ясны спящие громады...

   Стихи   воспринималось Вениамином Аркадьевичем с забавной двоякостью – одни шли из своей памяти, другие из памяти жены.

   А Ангелина Леонидовна видела тундру, залитую морошковым цветом поспевших ягод, штабеля шпал, и локомотив, толкающий платформу с железными, усеянными заклепками конструкциями.  Блестела река, на которой она через Вениамина Аркадьевича оказалась, матово синела тайга, и она мужской рукой делала пометки на карте, значение которой понимала. А вот она стоит у чертежной доски и отводит волосяные линии, постигая чувствами Вениамина Аркадьевича красоту геометрии...

    Весной позапозапрошлого года Ангелина Леонидовна поскользнулась и подвернула  ногу. Нога зажила, но после этой травмы желание выходить на улицу у нее пропало. Она иногда спускалась с Вениамином Аркадьевичем во двор на два медленных круга, но потом отказалась и от этого – палочка часто выпадала у нее из рук, приходилось постоянно смотреть, куда ступаешь, и жалко было мужа, напряженно следившего за общей обстановкой. Теперь Ангелина Леонидовна для моциона пользовалась балконом. А потом на зиму заклеенный балкон уже не открывали. Физическая активность Ангелины Леонидовны состояла в приготовлении обеда и перехода от кресла к кровати и обратно.

   В магазины и аптеку Вениамин Аркадьевич стал ходить один. Вниз, на улицу он выбирался значительно быстрей, чем возвращался. Сумка и тяжесть ботинок делали его подъем на четвертый этаж восхождением на Казбек – на каждой площадке он отдыхал и вытирал пот, которого не было.

   На помощь Андроновым пришел Собес, записавший их в особый список и прикрепивший к ним социального работника в лице энергичной Галины.

   Два раза в неделю Галина, получившая ключ от квартиры, приходила к старикам и варила им суп, наводила порядок и, если требовалось, бегала в магазин. Ее появление окончательно расслабило Ангелину Леонидовну -  она все больше лежала, погруженная в прошлое. Вениамин Аркадьевич очень часто к ней присоединялся. Забыв о телевизионных новостях. Пересматривать свою жизнь под необычным ракурсом оказалось гораздо интересней. Они могли лежать часами, уже не нуждаясь в специальных условиях в виде затемнения, удобной позы  и закрытых глаз.

   Долгие лежания-просмотры привели к тому, что Андроновы начали видеть общие сны. Начиналось все индивидуально (кто-то засыпал быстрей), но потом сплеталось в единый  сюжетный клубок, где уже не разберешь, кому что снится. Если Вениамин Аркадьевич бодрствовал, то читал. Гоголя, Пушкина и «Смерть Ивана Ильича» Толстого. Газеты его не интересовали.

   Очень редко к ним на проверку заезжал терапевт Резников, овдовевший муж Веры Козловой. Будучи на десяток лет моложе Веры, Лев Алексеевич еще скрипел, но тоже сдал, превратившись в седенького покривившегося старичка. Он по очереди осматривал Андроновых, давал рекомендации, а потом  долго пил чай, рассказывая Ангелине Леонидовне о своих внуках – один служил на таможне, второй жил в Германии.

   Год назад Ангелина Леонидовна окончательно залегла. И не потому, что не могла больше ходить, а потому, что не видела в этом смысла – за нее ходил Вениамин Аркадьевич, глазами, ушами и иными органами чувств которого она могла воспринимать окружающий  постель мир. Она очень быстро научилась себе не мешать: ни один собственный образ или мысленное движение не встревало между нею и ощущениями мужа. Только внимание. Только внимание к тому, что сейчас видит, слышит или трогает руками муж. И тогда она вместе с ним могла медленно спускаться по лестнице, дышать свежим воздухом, смотреть, как падают листья или стоять в очереди у кассы магазина. А потом вместе с ним, преодолевая ступени, возвращаться, раздеваться, отогреваться и бросать в чашки пакетики с чаем.  Или в его теле сидеть на диване в гостиной и смотреть на  фотографию, на которой Андроновы запечатлели себя, весело стоящими у Царь-пушки.

   Если Ангелина Леонидовна перестала принимать вертикальное положение, предпочтя его лежанию на боку, то Вениамин Аркадьевич свел свой рацион  к сладкому чаю с овсяным печеньем. Его искусственные зубы, заполнившие пустоты во рту лет восемь назад, вполне справлялись с твердым незатейливым лакомством. Чай утром, чай днем, чай за три часа до сна. Кастрюля супа, оставляемая  Галиной, почти целиком доставалась Ангелине Леонидовне, растягивающей удовольствие его поглощения на неделю.

   Изменение способа жизне... ( «деятельности» не совсем походит к их вялому скольжению по наклонной) стариков коснулось и соцработницы Галины. Ее посещения свелись к самому необходимому минимуму – взаимные неудобства   переживались  раз в семь-десять дней. Иногда она просто звонила и узнавала, нужны ли Андроновым ее услуги.

   - Нет, спасибо, Галочка, - вежливо улыбался Вениамин Аркадьевич телефонному аппарату, - завтра вы можете к нам не приходить. У вас и без нас хлопот хватает.

   - Ну, тогда я приду на следующей неделе.

   - Да, Галочка, не беспокойтесь.

   - Или позвоню.

   - Или позвоните, очень хорошо.

   - А как Ангелина Леонидовна?

   - Спасибо. С ней все нормально. Она вам привет передает.

   - А вы?

   И со мной, слава богу, все пока в порядке.

   Да, с Вениамином Аркадьевичем пока все было «в порядке»: он мыл тарелку после супа, помогал жене добраться до туалета, выходил на улицу за печеньем, а иногда даже делал зарядку. Вечерами он смотрел программу «Вести», зная, что вместе с ним (и им) в курсе происшедших за день событий оказывается и Ангелина Леонидовна, лежащая за стеной.

   А вот с Ангелиной Леонидовной, инертной массой обосновавшейся в спальне, было совсем не так. И не «в порядке», и не «нормально», а плохо. Точнее не с ней, а с кожей на рабочем, полюбившемся левом боку. Незаметно для самой себя, и не замечено для Вениамина Аркадьевича, оставлявшего Ангелину Леонидовну в ванной одну, когда та мылась под душем.

   Левый бок Ангелины Леонидовны в точках максимального давления на матрац безболезненно покраснел, потемнел, а потом, как показалось, стерся. И выглядел, как лопнувший мозоль, только значительно крупнее. Хотя Ангелина Леонидовна мозоль на боку натереть не могла, так как лежала не двигаясь.

   Неполадок был бы, безусловно, замечен раньше, если бы к ним приезжал Резников. Но он больше к Андроновым не ездил, так как сам впал в немощь. Но по телефону говорил охотно, консультируя Вениамина Аркадьевича в некоторых вопросах гигиены и пищеварения.  

   - Так, как ты описал? – переспросил он Вениамина Аркадьевича, когда тот позвонил и рассказал, что на боку у Ангелины Леонидовны от постоянного лежания появились пятна. – Лопнула кожа и выделения? Это, мой милый друг, пролежни. Ходить надо было больше нашей голубушке, а не лежать и благодушествовать, ей ведь не пятьдесят лет, мой дорогой.

   - Но она не хочет.

   - Вот в этом вся беда. Мы не хотим бороться, а можем. А раз можем, то и должны. Чуть дал ленцу, и готово. Возраст, мой родной! Это тебе не пятьдесят лет, хоть  лежи, хоть прыгай на скакалке, все равно. Да, жаль... Очень жаль... Значит так, никаких современных препаратов и повязок! Только мазь Вишневского, старый проверенный метод. Линимент, мой дорогой. Все бактерии убьет наповал, гарантирую. Начни с Вишневского. И дешево, и сердито.  Да, попахивает, да, неприятна на вид, но лучшего средства, я уверяю тебя, не найдешь. Мажь на ночь и пусть Ангелина не ленится, а встает, а то...

   И после еще полчаса Лев Алексеевич учил Андронова успешной борьбе с пролежнями третьей степени.

   Медсестру, как посоветовал Резников, Вениамин Аркадьевич вызывать не стал, решив, что с процедурами справится сам. Да и Ангелина Леонидовна застыдилась – когда он колебался, звонить ему в поликлинику или нет, от жены поступил категорический запрет. Категорический, несмотря на то, что мысленный.

   Вечером, самым близким к настоящему моменту, Вениамин Аркадьевич вернулся, вымотанный максимально быстрой ходьбой в аптеку, с бутылкой  перекиси и банкой мази Вишневского. Тщательно вымыв свои исхудавшие руки, он осторожно, чтобы не причинить возможной боли, обработал рану жены и взял с нее обещание, что она так и останется лежать на спине в течение ночи.  С закатанной к груди ночной рубашкой. С приоткрытым для вентиляции одеялом. Благо, апрель уже наливался новой весной, а центральное отопление еще гоняло зимнее тепло котельной.

   Потом лег и он. И быстро заснул, утащив с собой в глубокий сон жену. Ночью им снилась тайга: непролазная зелень хвои, брусника, как герпесом обсыпанная ягодами, и комары. Они вились сотнями и жалили. Особенно в левый бок. Бок чесался и горел от укусов. Иногда проглядывало солнце, и становилось жарко. Так, что хотелось раздеться, скинув с себя все, что есть. Но это не удавалось – мешали ветки и злые насекомые. После заиграла труба, и из машины вылез смеющийся Резников, молодой и похожий на Жерара Габена. Потом наступила  ровная темнота...

   Когда утром Вениамин Аркадьевич проснулся, оказалось, что он лежит мокрый от пота, и его расстегнутая пижама свернулась в неудобный жгут, давящий снизу на лопатки. А чуть позже обнаружилось еще одно неудобство: правая сторона тела Вениамина Аркадьевича, которой он прижимался к Ангелине Леонидовне, обрела неподъемную тяжесть - любая попытка подняться вызывала у него очень неприятное ощущение. Как будто его защемило и одновременно  приклеило к чему-то горячо пульсирующему.

   - Мне больно, Веня, ты можешь отодвинуться? – услышал он в себе  Ангелину Леонидовну.

   - Попробую, дорогая, -  тотчас мягко отозвалось в ней.

   Он дернулся.

   - Ой, больно. Не надо. Лучше прижмись, так мне легче.

   Андронов оставил попытки изменить положение и, действительно, сразу полегчало. Натяжение исчезло, оставив легкую пульсацию.

   Так они лежали несколько часов, ощущая биение крови и ставшее приятным тепло там, где Вениамин Аркадьевич прижимался к жене.

   Затем они снова задремали и когда очнулись от дремы, то к прежнему ощущению приятно циркулирующего  тепла между ними добавились новые. Ему – тяжесть в ногах, ей – жесткий жгут пижамы под лопатками. А потом им снова захотелось спать. Но эта сонливость переживалась, как следствие притока сил, словно они вкусно и много поели.

   Результатом этого многочасового сонного выпадения была радость от новых возможностей – он мог пошевелить пальцами ее руки (любыми и любой), ей удавалось поворачивать его голову или сгибать ногу. Но только одну, свободную. Вторая, ближняя к Ангелине Леонидовны нога Вениамина Аркадьевича оставалась неподвижной из-за того, что тепло, натяжение и пульс соединились с пульсом, натяжением и теплом конечности Ангелины Леонидовны. Или уже его. Или ее – не понять...

    Необычные переживания вытеснили иные объекты их внимания. Им пока ничего не хотелось. А если хотелось, то только одно  - полностью погрузиться в процесс срастания. Или, определяя иначе, завершить стадию разъединенности...

   А вот потом, когда их сердечные мышцы начали сокращаться в унисон и оставшиеся телесные возможности условно «одного»   обогатились оставшимися возможностями теперь уже условно «другого», накатила жажда. Но поскольку физическое органично воспринятое приращение степеней свободы не прибавило, а, к сожалению, только сократило,  с этим ничего уже нельзя было поделать. Вода оставалась Андроновым недосягаемой. Это единственное, что мешало их блаженству. Единственное и роковое.

   Через день они еще слышали, как звонил телефон (Галина), но подняться не могли, даже если бы могли -  обезвоживание.   И поэтому Андроновы так и не узнали,  почему Галина появилась у них только спустя трое суток после своих настойчивых, бесплодных звонков...

   В квартире стоял запах. Тот самый, усиленный выделениями из желудков и мочевых пузырей стариков. Соцприслужнице хватило ума не открывать одеяло и это спасло ее от шока.

   Шок пережил участковый врач и переживали все последующие медработники всех рангов и званий. Ночью с большим трудом на спаренных носилках начавшее разлагаться  тело перенесли в специальный транспорт и увезли в специальную лабораторию. Где подвергли всестороннему осмотру и исследованию. После чего погрузили в особый раствор. Так и не поняв, каким образом разнополые сиамские близнецы смогли дожить до таких лет. Или не сиамские, но с общей кровеносной и иными системами... или радиоактивный мутант, который... или.... Еще миллион подобных бредовых или.

   Все держится в строжайшем секрете. Теперь это тайна, табу закрытых научных исследований. Галина дала расписку «о неразглашении». Квартиру опечатали и в ней ищут возможные подсказки - хоть одну ниточку, один ее маленький кончик. Ничего.

   Ну, ничего, пусть ищут...

***

   Но это еще не конец.

   Там, в духовном мире, в его светлой части, называемой коротким, приятным, но неверным словом рай, Андроновы находятся на высшем уровне достижения. Им удалили среднюю ногу и стерли половые признаки. Вернув телу и лицам их оптимальный облик - по земным меркам около тридцати лет. На голове бывшего Вениамина Аркадьевича густые вьющиеся волосы  и темные брови. Голова бывшей Ангелины Леонидовны украшается длинными белыми локонами, как «тогда». Вид очень необычный. Но  в раю потом увидим и не такое.

   Варгелино (общее имя Андроновых), одно из немногих существ имеющее право называть себя «МЫ» - привилегия Бога и земных царей.  Но если Бог, Варгелино и еще несколько подобных особей  так называют себя по праву, то «мы» монархов – дозволенная им дерзость, оправданная символикой тронного положения. Чем еще нас стимулировать в эволюционном росте? Отсюда и двуглавый орел, и многорукий Кешава, и Тяни-толкай Чуковского.

   Теперь, пожалуй, можно закруглиться. С пожеланием всем долгой и счастливой семейной жизни. Вперед!