Анатолий Ива
Писатель
Кость

Кость в горле

 

    Как только сели в машину, Руденко начал:

    - Зачем мужики ездят на рыбалку? Ясень пень, не за рыбой. Это только их жены так думают. А они ездят для «того самого»... Пристегни ремень, ... Свободы ищем Гена! Чтобы побыть с голым собой. Типа, как раньше: бездетный и неженатый.  Ни города, ни курса валют, ни интернета, ничего! Ты смотри, какая смелая – прет прямо по середине улицы, стерва! А у тебя целый мир, и ты в нем господин: твоя речка, твое небо, твои звезды! Может, я один такой романтик? Но не думаю. Сейчас мы свернем одним хитрым переулочком и окажемся сразу на кольцевой...

   Казаков слушал Руденко и удивлялся, как все  легко и естественно  произошло: несколько дней назад они встретились на заправке (столкнувшись животами в дверях и каким-то чутьем друг друга узнав), а сейчас  едут  ловить рыбу!   Рыбу, так рыбу, неважно. А Игорь так и остался, каким был: говорливым  и   открытым,   будто их отношения не прерывались почти на два десятка лет. Где порвалось, там и связалось. Даже  внешность постаревшего Руденко соотнеслась с этим теплым ощущением узнавания давно забытого, не подмяв  прежний образ, а  дав  нечто среднее. Вполне приемлемое.

    - Настоящая рыбалка, не путать с вульгарной рыбной ловлей,   начинается только после сорока! – Руденко хлопнул Казакова по колену, -  Не градусов, а лет. Когда ты уже плотно  взят в дубовые рамки биографии... С твоего разрешения, немного на этот счет пофилософствую...  До сорока лет мужик, будучи еще в поре созревания, сосредоточен на одном: клюет  или не клюет. Он не рыбачит, он занимается  вульгарной рыбной ловлей. Две большие разницы -  рыбалка и рыбная ловля. Простительно, но пошло.  Я никогда не расстраиваюсь, если клева нет, свое ты всегда получишь. Но все же, необходимо выполнить три волшебных условия. Каких? Первое – непременная ночевка, второе – верный  приятель-бутылек, третье - котелок для ухи...   Вот, бляха, тащится! В кепках они все на голову примятые, нет исключения из правил.... Но, Генка, как я рад, что мы встретились!  Что мы вот так...

     Казаков тоже был рад, что он «вот так» - едет   на  большом, как грузовик, автомобиле Руденко, с удовольствием слушает его треп,  и что  через пару часов он будет сидеть на берегу реки. Можно и без удочки - просто сидеть и нежиться на солнце. А вечером  они сядут у костра, немного выпьют и отдадутся воспоминаниям. Уже сейчас Казаков чувствовал, что в нем  бродит - только колыхни и полезет,  польется... Почему судьба или случай  не сводили их раньше? Почему они  столько лет не общались и не имели в этом особой потребности?  С годами отсохло?    Оказалось, что нет. Во всяком случае, не до конца.   С другой стороны, если бы не пустой бензобак, то Руденко так и остался бы в памяти, где-то в самой ее пыльной  глубине. Живет совсем рядом - в каких-то двадцати минутах езды... «В каких-то»  А разглагольствовать Игорек по-прежнему  мастер.  И  это здорово,    потому что в каждом человеке имеется нечто, чего времени не сгрызть. 

     - Чтобы не зафанатеть на теме, я  умышленно остаюсь дилетантом - продолжал  Руденко,  улыбаясь, -  Оно в плане получаемого удовольствия на порядок выше мастерства: не изводишь себя вопросами, а  правильно ли ты выбрал наживку и тот ли поставил крючок? Правильно! Во-вторых, новичкам везет. Ты, Геныч, у нас сегодня выловишь пудового сома. Все эти новейшие системы  катушек, шевелящиеся  блесны, мигающие поплавки,  лески-невидимки... Мимо!  На худой конец, если мне до смерти захочется свежей рыбы, я могу ее купить. А вот тишину и утренний  туман  не купишь. И свободу не купишь, крупицу свободы. Банальность, Гена, но опытно подтвержденный   факт.  И вот для этого,  до зарезу  нужен «другой». Особенно последнее время. Понимаешь, о чем я? Иногда так переполняет, что одному не вынести, слишком много – необходим слушатель, иначе разорвет. Вот сейчас мой слушатель ты. Идеальный вариант!  До сих пор не верю -  Казаков во плоти! Сидит, улыбается. И про себя думает:  «Каким болтливым стал Игорек! Еще более болтливым, чем был»

     - Да нет, я так не думаю.

    - Это ты  меня  стимулируешь. Не музыку же слушать?  Ты, Казачок,  мне  молодость  возвращаешь, пахнет от тебя «тем»... А серьезно и обстоятельно поговорим мы потом, когда приедем, сбросим с себя городскую  паутину, проникнемся раздольем и окончательно друг на друга настроимся. Есть вопросы. Но они  чуткости требуют, а дорогой вроде, как всуе... Так вот. Настоящая рыбалка возможна только летом. Сухим и теплым. Весна и осень пародия. О зиме молчу. Один раз я попытался «ловить» через лед. Идиотизм полный! Но, народу! Спрятаться некуда  - до горизонта  все, как мухами засижено: типа, чем дальше от берега, тем круче.   А чуть стемнело - вся эта обмороженная банда с саночками  гуськом на берег. Нет, зимой  нужно ездить в баню. Причем, в смешанной, разновозрастной  компании. У тебя с этим как?

    - С чем?

    - Мягко скажем, с полигамией?

    - Кхм..

    - Ясно, только нос не чеши... Ладно, потом расколешься. Возвращаюсь к  рыбалке и даю определение: рыбалка, Гена, это когда рыба сама по себе, а ты сам для себя. А там, как уж получится,  главное –  расслабиться душой. Здесь опять ничего нового мной не изобретено, но есть нюансы. Спросишь, какие? Отвечу: отсутствие конкурентов.  Место должно быть абсолютно безлюдным и девственным. Или почти. Без кострищ, банок, пакетов с мусором  и прочих следов былого шабаша. Но  Россия-матушка, слава богу,  не Люксембург,   остались в многострадальной нашей отчизне   такие места, где не ступала нога бизнесмена. Я даже особую секретную карту  приобрел. Сейчас мы, кстати, и направляемся в одно такое заповедное местечко.

    - Игорек, если исходить из твоей философии, то для того чтобы расслабиться на  природе  вовсе не обязательно ехать на рыбалку?  Можно просто  на пикник или за грибами.  И удочки таскать не надо.

    - Я ждал подобный аргумент. Чувствуется затравленный городской житель.  Нет, Гена. Ты забываешь об инстинктах. При всей нашей  социальной дрессировке инстинкт как был, так и остается главной движущей силой  поступков.  А им пренебрегать нельзя, иначе начнет съезжать крыша. Мужик, я только о них, он кто по  своей инстинктивной природе? Защитник отечества, хозяин и прочее. Но прежде всего он охотник.   Я не сторонник  пальбы в  косуль и  кабанов, но рыбешка в качестве заслуженного трофея просто необходима. Для повышения самооценки.  Рыбешку  выловил и  первобытного охотника в себе удовлетворил. А если что-нибудь покрупнее зацепишь, так и вовсе счастлив,  будто войну выиграл.  Ты когда-нибудь тащил из  воды щуку на  четыре килограмма?

      - Нет. Я вообще с рыбалкой  плотно не сталкивался. Передачи иногда смотрел.

     - «Передачи»... Эх, Гена! Одно дело смотреть, а другое самому! Ты же в такие моменты не щуку, а  акулу тащишь. Руки дрожат, во рту все пересохло... Неразбавленный адреналин! Твои   грибы ни в какое сравнение.  И потом, за грибами с ночевкой?  Звучит подозрительно, согласись. Здесь же весь смысл именно в отрыве. На сутки, двое. А что грибы? Грибы – это унылая осень, очей разочарованье.  Приехал на три часика, если дождь не  обломает - потоптался, набрал корзинку червивых сыроежек и назад на диван смотреть футбол. Эй! - машина Руденко издала громкий раздраженный гудок, - Поехали,  уже зеленый давно! Ты любишь футбол?

     - Нет.

    - Солидарен! Я тоже до этого зрелища еще не деградировал. Но знаю: если стану ходить за грибами или смотреть футбол, то деградирую. Теперь возьмем пикник. Кстати, помнишь, как мы с тобой чуть не подрались из-за Стругацких?

     - Это когда мы сперли их из библиотеки?

    - Да, друже.  Когда ты (Руденко  снова хлопнул колено Казакова) их  спер  из библиотеки! «Спер»...  очень нежное словечко... И все с каменным лицом. Меня всегда восхищало твое самообладание.  Я и сейчас  тобой восхищаюсь:  лаконичен, как дипломат, строен и подтянут, как бамбук. Слегка поседел, правда.  А я вот вешу девяносто пять. Увы. Но зато честно осознаю, что жирен...  Так вот, ты упомянул «пикник на обочине». Пикник – тоже инстинкт,  но не охотничий, а продолжения рода, поскольку  подразумевает не одному  животу праздник. Оное мероприятие  без прекрасных фей  все равно, что хоккей на траве или лыжи на асфальте. Поесть можно и в ресторане. Но,  если ты захочешь,  мы организуем и пикник. По полной программе, со всеми вытекающими.  Вот  только дома тебе придется сказать, что ты едешь...  куда?

     - На рыбалку.

    - Именно, догадливый  Гена, на нее самую!  Все в итоге упирается в нее! Все  с  нее же и начинается!  Но здесь также начинается и спектакль. Тебе позвонили, подтвердили, что все готово, есть очень хорошие люди противоположного пола, и  можно ехать.  И ты,  дрожа от предвкушения, начинаешь собираться. При этом внешне не торопясь,  тщательно, дотошно, безжалостно наступая на горло собственному нетерпению.  «А где мои портянки?», «Ты не помнишь, куда я пакет с прикормом положил?» и тому подобное. Потом старательно одеваешься, балдея от представления:  натягиваешь брезентовые штаны и все остальное, совершенно ненужное. Я заметил, что особое доверие в плане супружеской благонадежности внушают  болотные сапоги и шапочка с помпоном. Это что-то вроде пояса верности.  Хорошо еще вздохнуть, пожаловаться на плохое самочувствие, порассуждать: «А может, не ехать?». И после  мучительных колебаний: «Нет, поеду! С ребятами уже договорился, неудобно...» Знаем мы этих ребят. Был однажды курьез: стою перед выездом и бреюсь. А женушка меня наивно  спрашивает: «Игорь, ты  же на рыбалку едешь, зачем тебе бриться?» Прикинь... Не в лоб, а в глаз!

     - И что ты ответил? – засмеялся Казаков, увидев выражение лица Руденко.

    - Да сказал, что по привычке. Типа, на автомате, как истый джентльмен...  Хорошо не покраснел, но очень глупо получилось.  А потом уже в машине пришло  – зачем, собственно,  делать вид? Не проще ли,  в самом деле,  поехать  на речку? Без всяких баб и вранья? Закинуть червя и тихо ждать, когда клюнет. И дышать кислородом, слушать космический звон в ушах и чувствовать, как   начинает хотеться есть. Точнее, жрать. Чем хуже?   Сварил ушицы, выпил двести  и лег с сигареткой глядеть на небо.  А оно бездонно... И не поехал тогда ни на какой пикник. Рванул на озеро... Ну вот, мы и на кольце, осталось  еще сто пятьдесят километров... Почему же так получилось? Я имею в виду, где ты был все эти годы? А я где был? Как выяснилось,  рядом. А что нам мешало найти друг друга? Ничего не мешало... Это-то и странно.

    Руденко замолчал. Потом   достал  сигареты:

    - Угощайся.

    - Спасибо, Игорек, я не курю.

    -  Бросил? Ты же вроде еще в школе раньше меня начал употреблять?

    - Да,  лет семь назад. Помучился, но отвязался.

    - Опять  уважаю. А мне не удается,  сто раз уже бросал. Ну что ж,  потерпим... - он выкинул сигарету  в окно, - И займемся вплотную твоей биографией. Что нам известно?  Ты не куришь, не смотришь. Футбол, рыбалку предпочитаешь грибам. Что еще? Ездишь на «Рено», имеешь жену и сына. А в остальном? Как промышляешь  на хлеб насущный?   И вообще, чем дышишь и какие планы на жизнь? Докладывай!

      Казаков стал рассказывать о себе.

 

***

 

     Через  час по сигналу навигатора  свернули на пыльный, изуродованный тракторами   проселок.  Ухабистая  колея извивалась  среди   густой  зелени  злаков.   

    - Смотри-ка, еще что-то сеют. Мой Сусанин показывает, что нам осталось всего тридцать два километра. Сколько нам их  по такой дороге   ползти?  Ну, ничего – рано или поздно приедем.  И сразу искупнемся - мечтаю.  Ты, кстати,  плавки взял? Ха! Что-то я совсем перегрелся, какие плавки?! А вот курить охота, - шумно  вздохнул Руденко.

    - Давай, остановимся.

   - Останавливаться на полпути – плохая примета, уже немного осталось, дотянем без перекуров. Я тут  недавно фильмец смотрел. Это по поводу плавок... Там один американский мужик, весь такой  вроде тебя, Геныч, спортивный,  приезжает на лесное озеро. Один, само собой. И озера у них такие же, как  у нас; это все клевета, что за бугром лучше. Короче, камыши, ивы, облака, даже лягушки квакают. И бережок песчаный. И вроде как, кругом ни души. Очень близкая тематика. Мужик раздевается догола и, тряся яйцами, несется в воду. Минут пять нас дразнят, показывая, как он в воде выделывается – то кролем, то брасом, то пузырей между ног напустит. В общем, накупался и на берег. Вылезает  усталый, но довольный, а машины-то и нет! И одежды нет, даже галстука. Оставшееся кино бедный дядя, зажав свое хозяйство в ладошку, ищет  машину, галстук и трусы, шарясь по камышам и трясине. А в конце этого триллера получает дубиной по мозгам. Мораль произведения – муж обязательно отомстит  за измену жены. Самым варварским способом. Такие вот американские нравы. Будем купаться?

     - Обязательно, Игореша, будем! Я жене не изменяю.

    - Да, я уже по... – машина резко подпрыгнула, - Зараза колхозная! А мне не удается.  Это, как хорошие  наркотики - однажды   попробовал и  подсел. Специально, конечно,   не ищешь, но никогда не уклоняешься, воли не хватает. Да и зачем?  Вначале, конечно,  совесть мучила, потом не мучила, а тихо пищала, потом вовсе замолчала. И я тоже молчу. Помалкиваю. Отделив  внутри себя священную территорию для жены. Которую, Гена,  я  тоже люблю. Такое возможно – любить и изменять. Знаешь, чем любовница отличается от жены?

      - Возрастом?

   - Казак, ты потрясающе легкомыслен! Любовница – это иногда «гости», жена – это  всегда «дом». В тонкостях вопроса разберемся подробнее за чаркой, сейчас основное задание - дотянуть до леса, не перевернувшись в этих траншеях.

     Наконец они въехали в лес, высокой и  густой. Машина перестала скрипеть и раскачиваться и, зашелестев днищем о высокую траву,  поплыла по  еле заметному следу.

     - Так, теперь нам бы не ухнуть в  какую-нибудь невидимую яму, был опыт... Уже совсем немного...

   «Немного» длилось еще не менее получаса, в течение которых машина, царапая ветвями  бока,  проползла по лесу, пересекла утыканную пнями поляну и розовым песчаным подъемом взобралась на сосновую опушку-обрыв. Внизу  открывалась  сияющая от солнца панорама: извилистое, широкое  русло   реки, текущей среди прозрачно-глянцевых зарослей тростника, иногда покрытые  цветами пестрые проплешины или островки с тощими  березками.

    - Все! Одиннадцать двадцать семь, а мы уже на  месте! Красотища-то, какая! Прямо Левитан! –  Руденко сунул в рот сигарету и выскочил из машины.

 

                                                                                                                                       ***

 

    Вначале они  (голым Руденко стал еще массивнее) долго купались. После   валялись на песчаном, намытом рекой пятачке и нежились на солнце.

    Затем переодевшись в «походное», под руководством Руденко  разбивали лагерь: поставили палатку, набрали гору сучьев, разобрали бесчисленные пакеты, разложили  шезлонги и столик.

    - Палатка и хворост – самое первое в   экспедиции дело. Пока есть силы, трать их на комфортное обустройство - рыба и все остальное подождет. Тем более, что сейчас все равно  клевать не будет. Хороший клев идет на рассвете, когда  солнце еще не поднялось.  Поэтому, Геныч,  сейчас мы будем  освежаться  пивом.

    - А я жене позвоню.

    - Зачем? – Руденко с  удивлением посмотрел на Казакова.

    - Я обещал. И вообще... поделиться впечатлениями.

    - Ну-ну. Была такая песня «уходя, уходи...». Что это значит, как ты думаешь?

    - Никак не думаю.

    - Есть вещи, Гена, которые лучше не совмещать. Например, звонить жене и одновременно со старым приятелем собираться пить  пиво. И  не потому,  что приятель будет  завидовать. Ты с этими звонками, как собака на длинном поводке: вроде гуляешь, а все же на привязи. Психологически. Перед поездкой я специально выключаю мобильник, чтобы  не чувствовать  никаких поводков и ошейников. Нет меня, я ушел! И всеми  это принимается, как должное. Попробуй как-нибудь. И потом, в плане реальной информации... Что нового ты сообщишь  жене? Что воздух здесь как нектар, а вода как парное молоко? Так это и так предполагалось.   Ах,  Маша, как жаль, что тебя нет с нами! Как я соскучился! А ты? А Игорь Руденко тебе привет передает. Целую, родная, позвоню через час еще...  А ты не думал, что она сейчас  тоже от тебя отдыхает? В кои-то веки...

     Казаков рассмеялся:

     - Ты прав. А воздух здесь, действительно, как нектар.

    - Ну так, и дыши!

    - Но я все равно позвоню.

    - Ну так, не вопрос!

     Позвонить жене Казакову не удалось – связи не было.

   - Вот видишь... - хмыкнул Руденко, - Не сопротивляйся  судьбе, она умнее. Но, если очень надо, позвони с моего, он и на Луне возьмет.

    - Покорюсь судьбе.

    - Молодец!

    Несколько глотков пива, усталость от воды и иных телодвижений привели Казакова в блаженно-расслабленное  состояние.   Заложив руки за голову, он растянулся в шезлонге и  смотрел в  небо. Солнечное тепло, отчетливое жужжанье летающих где-то мух,  слабое журчанье далекой воды вызывали в нем сильное желание сладко заснуть. Этому  противоречило не менее сильное желание, во что бы то ни стало не спать, а оставаться на этой приятно томящей горячей  грани  между бодрствованием и дремой.

    - Да...  Давно я в настоящей глуши не был! С конца апреля все выходные провожу на даче. Но дача – это не то. Там грядки, копалки,  парники. Поначалу  рыпался, потом привык. Теперь появилось даже нечто вроде потребности ковыряться в земле. Больше всего люблю  ездить на дачу один, но такое случается редко. Тогда просто бездельничаю, валяюсь на раскладушке и читаю.

     - Как  же бывшему советскому человеку существовать без своего огорода?! Плюнь! Это все пережитки пропаганды. Огородики, садики... Надо же было чем-то беспросветных  тружеников занять в субботу и воскресенье. Сейчас  принято в церкви заманивать. Ты в этом отношении как?

     - Спокоен.

   - Аналогично.  И у нас тоже имеется некий крестьянский надел. Но там я практически не появляюсь. Это вотчина жены, старшей дочки и тестя. Папенька  у них там и бессменным сторожем и старшим  конюхом.  А я не люблю  тестя,   запах родного  говна,  разведение карликовых роз.  Тем более в том муравейнике. Со всех сторон тебе в  уши лезут чужие звуки:  у  одного ревет шансон, у другого визжит пила, третий что-то с утра до ночи заколачивает. Вечерами шашлычная вонь, снова орет шансон под пьяный смех или ругань. И это называется отдых... Еще пивка?

    Руденко кивнул на коробку с пивом.

    - Я  пока  воздержусь.

   - «Воздержусь»... Отвратительно!  А я не воздержусь! мне как самому из нас толстому и нервному  больше и полагается. Ты даже представить не можешь, на сколько больше.

    Руденко  достал  банку, в два глотка ее выпил   и вытащил  новую:

   - Вот так: закон перехода количества в количество. Теперь о качестве. У меня такое чувство, что на крючки мы сегодня мало что поймаем.

    - Почему?

   - Интуиция. Плюс мелкие приметы:  мошки над водой не кружат,  течение  быстрое.  Даже отсюда видно,  там справа у камышей  берег оголен – значит, вода спала. Предлагаю подстраховаться, чтобы возвращаться домой не с пустыми руками. А потом мы  пообедаем и, не воздерживаясь, выпьем хорошей водочки за нашу встречу. Пойдет?

    - Пойдет! А что такое  «подстраховаться»?

     -   Мы, Геныч, вульгарно поставим сеть.

    - У тебя и сеть имеется?

    - Ты, как маленький! Где ты видал рыбака без сети?  У меня, Гена, имеется все!  И сеть, и электронный глубиномер, и надувная  лодка, и скоростной насос, и якорь, и даже два лодочных мотора. Но моторы у меня в гараже, так что ты гребешь.

     Занялись сеткой. Оказалось, что правильно ее поставить  - занятие  нудное и кропотливое: Казаков постоянно задевал кисею веслом, отчего она путалась, сцеплялась грузами и  поплавками.

       Возились долго. Чтобы остыть и смыть раздражение,  они опять купались.

 

                                                                                                                                                 ***

 

     Первый тост был  «за нержавеющую дружбу». Выпили манерно: встав и громко чокнувшись     рюмками  холодной водки. Водку (в специальном ледяном ящике) и золоченые, похожие на фужеры громадные  рюмки привез с собой  Руденко. Он же запретил закусывать, только занюхать хлебом.

     Поэтому  второй  тост «за удачную рыбалку» последовал почти сразу за первым.

     Казаков начал пьянеть.  

     Пока жадно ели, выпили еще пару рюмок. Уже без всяких тостов.

    - Ну как тебе Левитан? Вдохновляет? -  Руденко  довольно улыбался.

    -  Без комментариев... Только я, похоже,  налевитанился.

   - Не скромничай.  Ты еще  огурец, а я тем более...  Поэтому двину афоризм: «Человек создан для счастья, как рыба для плавания!» С той лишь разницей, что она всегда в воде, а мы полноценно проживаем жизнь довольно редко. Согласись,  ради таких вот мгновений стоит ехать и трястись несколько часов. Что тебе в настоящий момент  надо? Ничего, даже пресловутой плотвы. В лучшем случае,  чуть-чуть водки или  пивка. Будем? За красоту?

    - Будем. Я пиво.

   - А я прозрачной... Ага! В этой уже пусто, исправим.

    Он вынул из своего хрустящего морозильного ящика новую бутылку.

   -  Ты знаешь... -  выпив рюмку, Руденко  ткнул пальцем в сторону реки, -  А этот  задушевный вид  на самом деле чем-то напоминает Левитана... Крепкий алкоголь поразительно воодушевляет память! Настоятельно рекомендую! Шутка, Гена, не бойся – тебя никто не заставляет, делай, что душе угодно! Так вот... Когда сто лет назад я  служил в армии, у нас в   части имелась библиотека. А в библиотеке имелся затрепанный альбом с  репродукциями Левитана. Куда смотрел замполит? Уставы, подшивки «Красной звезды», всякие мемуары, Брежнев... и вдруг Левитан! Потертый, «зачитанный».   Видать, не один я черпал в нем мужество «служить».  В этом альбоме я  выучил наизусть не только  каждую картинку и надпись под ней, но каждое пятно и отпечаток грязных солдатских пальцев. Бывало, смотришь, смотришь, смотришь... а потом начинаешь пускать слюни.  Не от пейзажей, а от  жалости к себе.   Знаешь,  как мне было обидно за то, что меня турнули из университета?! Как будто в этом был виноват кто-нибудь другой.  Сейчас смешно. А тогда я плакал с досады.  А еще, особенно в первое время, когда нас молодых гоняли и обтесывали,   я   терзал себя воспоминаниями  отвальной. Помнишь мои проводы?

    - Помню, как ты мне свою джинсовую куртку подарил...

    - Куртку?

    - Да. Фирмы «Ли».

    - Вот куртку начисто отшибло. Надо же...

    -  И  мы с тобой так  напились коньяка, что я лег в ванну и в ней уснул. А утром блевал.

    - А вот это вижу, как вчера. И Серега нас фотографировал. Снимки-то он сделал?

    - Не знаю. Он потом в Москву перебрался. А карусель помнишь?

    -  И карусель, и  как я звонил Барановой, признавался ей в любви и умолял ждать... Погоди, за Баранову необходимо...

    - Ты, это... не часто?

  - Гена! Еще Куприн говорил, что русскому человеку от водки нет вреда, успокойся - я все прекрасно контролирую. За ностальгию, царство ей небесное!

    Он  выпил и закурил:

   -  Баранова  мне письма  писала. А потом, как водится в  романах, перестала. Но странная вещь... 

    Руденко грузно  поднялся, приставил   свой шезлонг  к шезлонгу  Казакова:

    - Все проходит, понимаешь? Абсолютно все! Чувства, настроения, твердые, как камень намерения. Я не говорю уже о событиях или жизненных периодах. Понимаешь? И армия прошла! Казалось, не доживу, а прошла. И все, что было после нее, тоже прошло! И травой поросло. И трава давно пожелтела. Вот какая, Гена поразительная  вещь! Я о чем? Я о... А! Когда я дембельнулся, то домой не поехал. А ведь в самом начале службы все  бы отдал, чтобы только оказаться дома. Но прошла тоска. И два года прошли! Не пролетели, а именно  промаршировали.  И рванул  я с одним Колей из моего взвода на буровую вышку! У него батя буровым мастером большие деньжищи добывал, и нам на дорогу выслал.  Казалось бы,  лети к любимой Барановой, восстанавливайся в университете, учись дальше... А я в тундру за деньгами. Через всю страну, мимо Барановой, Казакова и университета. Чтобы еще  через годик, но уже на белом коне и с гордо поднятой головой!  Что тогда белым конем считалось? «Девятка»?

    - «Девятка», «семерка».

    - Был же такой кошмар! Но и он прошел...   А работа на буровой вахтенная  – две недели на смене, две отсыпаешься в Воркуте. Нас  туда и обратно на вертолетах перебрасывали. Вот там я первый раз «женился».  То есть, Гена, начал сознательную и активную половую жизнь. Звали ее  Вика. Красивая, немного наглая, но темпераментная, как негритятка.  У тебя когда-нибудь были негритятки, Геныч?  И у меня, слава Богу...  Однажды прилетаю, а Вики нет. Ни в общаге, ни во всей Воркуте...   А  я, страдая и ревнуя,   серьезно задумался  о  хрупких семейных ценностях.  И сделал горький  вывод – чем меньше женщину мы любим, тем легче... Как  учил  покойный  Шишкин.   

     - Пушкин.

    - Неужели ты  до такой степени  лишен чувства юмора, Гена? – Руденко положил тяжелую руку на плечи Казакову и сильно сдавил, - Это я так дурачусь. Над собой. Давай-ка, выпьем за радость! Пусть нам будет как можно чаще радостно! Просто радостно и легко, без всякого юмора.

      Казаков глотнул пива, которое уже  в него не влезало, Руденко хлебнул водки:

     - Я тебя как на заправке увидел, так сразу почуял что-то  родное.  Понятно, что каждый из нас уже не «тот», а его карикатура, но что-то всегда остается в сохранности. Что? Походка, выражение глаз, голос, движения?  Или особое внутренне  излучение?  

     - Я тоже об этом думал, когда мы ехали сюда. Наверное...

    - Значит, правильное направление, - перебил Руденко, - Короче, смотрю и убеждаюсь: Гена Казаков! Первая мысль – живой! Ты улавливаешь намек? Мы с тобой живем в одном городе, ездим   на одном бензине, но  при этом друг другу абсолютно... п-а-р-а-лл-ель-н-ы. Абсолютно!   Это, объясни мне, как?! Геометрия жизни?

     - Ты меня прости...

    - Не сбивай меня сейчас, Геныч! Я... я ручьями рыдал  в гарнизоне о тебе и всей нашей компании, а через три года  даже не попытался тебя найти! Даже домой к тебе ни разу не зашел.  Как будто, ты в мое отсутствие  погиб или уехал в Новую Зеландию. А ты никуда не уезжал. Ты в своем параллельном мире   благополучно, в отличие от некоторых, окончил  институт, обосновался в двухкомнатной  квартире, тихо женился, родил сына!  Похоронил недавно мать, за пятьсот баксов трудишься  в каком-то «Инженеринге» и счастлив, как китаец во Владивостоке! Ездишь  на дачу, растишь клубнику... И ничего – доволен жизнью!

     - А с чего ты взял?

    Руденко не обратил внимания на вопрос и продолжал:

    -  А?! Геныч... Научи меня счастью!  В чем твой секрет? Ты трахаешь только свою верную жену, уже целую вечность не куришь,  вслух не ругаешься матом и, как я заметил, не особый любитель выпить. Никаких излишеств! И скромно довольствуясь всем этим отсутствием, ты на зависть уравновешен и спокоен! Непоколебим. Что, на хер, происходит,  Гена? Неужели, ты действительно  счастлив? Тихо так, по-домашнему... Неужели такое  возможно?!

       Казаков снова открыл рот. Влажная ладонь  Руденко его заткнула:

     - Не перебивай! Ты сидишь и сияешь, как начищенная пряжка  от того, что сдвинулся на сто шестьдесят километров к югу и забрался в эти камыши. Но если бы не я,  ты так и сидел бы сейчас на своей даче, и тебе в голову никогда бы не пришло поехать в такое дикое место! Просто, чтобы поехать...    Просто, чтобы пощупать себя – а существую ли я, раз я мыслю? Ты ведь доволен жизнью, Гена? Вот теперь ответь...

       Казаков смотрел на возбужденного, лоснящегося помидорным цветом Руденко,  и чувствовал, что его язык, если он начнет говорить, будет заплетаться.

      - Я щас, - прошептал он, - Подождешь?

      - А куда я денусь?

      - Тогда...

     Слегка шатаясь, Казаков направился к реке. И понимая, что делает глупость,  как был, в кроссовках спортивных штанах и футболке  бросился в воду.

     - В этом весь ты, - усмехнулся Руденко, когда Казаков вновь уселся рядом, чувствуя, как трезвеет и что  по ногам, животу и спине  противно стекает вода, - Переоденься, у меня есть запасной комплект.

    - И так обойдусь... Доволен ли я жизнью? Никогда не задавал себе такой  вопрос. Ты же подразумеваешь не деньги, а само отношение?  Не знаю. Наверное, доволен, раз не задавал. Хотя очень часто у меня бывает плохое настроение. А что, это преступление быть довольным тем, что есть?

     - Нет! Ты, Гена,  думаешь, что я  иронизирую?! В том то и дело, что нет! Какое же это преступление? Это доблесть быть таким! Без запросов... Поел - слава Богу! Посрал с первого раза  – отлично! Посмотрел кино – нормально! Погулял – полезно! Выпил с гулькин нос, так просто замечательно! А мне все мало! Казак, я не понимаю твоего секрета. Научи!

    - Но, это... Это  же жизнь, Игорек. Разве есть другие варианты существовать? Ты и на Гаити, или где там, будешь есть, спать, испражняться и смотреть новости.  Какие варианты? А жену я люблю. И только поэтому мне не нужны другие женщины. Не горю влюбленностью и страстью особой не пылаю, но люблю. Как друга, что ли... И этого достаточно. И здесь замечательно, Игорь, но и вечером по городу пройтись тоже неплохо. Я так думаю, что счастье – это, когда ты его не ищешь.   Не знаю...  Чем ты так  расстроен? Чего тебе не хватает?

     - Вот оно! Чего мне не хватает? Во-первых, такого, как ты – умного, спокойного, внимающего. Внимание – вот, что сейчас для меня счастье! Знаешь,  иногда  свербит так, что плакать хочется.  Но  не с кем. С женой? С дочками? С компаньонами-приятелями?  Исключено.  А ты – это ты. Я имею в виду, такого, с которым можно искренне.  Мы друг же другу  параллельны! То есть, независимы. Какой мне смысл сейчас  лгать или кем-то перед тобой прикидываться?

     - Нет никакого смысла.

     - Тогда еще по глотку за отсутствие смысла.

     - Я пас.

     Руденко вздохнул, помолчал, сплюнул и налил себе водки:

     - Геныч, за чудесного тебя!

      Он,  морщась,  выпил и швырнул рюмку в кусты за палаткой.

      -  Продолжим... Вот ты сказал «это жизнь», -   невнятно   проговорил он, жуя хлеб,   - Как будто этим все грамотно объяснил. А что такое «жизнь»?  Расшифруй.   Не судьба моего тела, а жизнь. Если хочешь, с большой буквы.   Что оно такое?  Вот это все:  колбаса на клеенке, вон та птица в небе, потухающий костер, речка... Все, что меня окружает! И я сам, мои желания, мысли... Что это? Иногда мне кажется, что напрягись, как следует  и  проткнешь  во всем этом дырку, как в холсте, заглянешь в нее и увидишь. Еще одно усилие, еще один, как говорится,  стакан, и  ты все понял! И успокоился... Но каждый раз упираешься рогом в невозможность.  Что такое жизнь, братуха?  И зачем мы живем?  Ты должен знать! Этот вопрос стоит у меня, как кость в горле и не дает покоя... Неужели у тебя никогда не возникало желания начать все с начала, чтобы еще раз попытаться во всей этой ускользающей  хренотени разобраться? Пойти по другой дороге, сесть в чужие сани. Нет, не в чужие, а в свои! Это сейчас я в чужих санках катаюсь. Или,  как в анекдоте про еврея: «дайте другой глобус...». Если не глобус, то переехать в дом напротив, жениться на другой,  которая будет, как друг... Чтобы закончить журфак и  делать то, к чему лежит душа, а не то, что дает бабки, выжимая из тебя последнее...  Где я только не был, Казак? По всей Европе,  в Штатах. И что? А ничего! Вроде по первости, круто! Вот она настоящая жизнь! А потом проходит. Хочу в Австралию или на Амазонку, может, там что-то откроется. Опять же, бабосов вечно не хватает... А время идет...

      - Ты знаешь, что   Маша Гликман в Америку эмигрировала?

      - Не удивляюсь.

      - А  Мартынов умер.

      - Да ты что! Валерка Мартынов?!

     - Три года назад... Сердечный приступ. Я вот так же, как тебя, случайно встретил Егорова. Он мне и сказал.

     -  И это силач Мартын! Уж кто в очереди на тот свет мог быть последним, так только он. И нет его!  А сам Егоров как?

     - Автослесарь.  А Носков, говорят, в генералы вышел, Терехова химию преподает.

   - Носков в генералы?! – Руденко захохотал, - Теперь понятно, почему повсюду такая задница: Носков армией командует,  Егоров машины ремонтирует, Терехова химии учит. Ну, с ней понятно...  Я итальянской плиткой и унитазами торгую, а когда-то мечтал в журналисты податься, ты музыкальную школу окончил, а сейчас  сметы составляешь. На гитаре-то играешь?

     - Очень редко. Бренчу иногда для себя.

   - Вот именно, «бренчишь»... Все... я приплыл. Мне срочно нужно пи-пи и спать. Пару часов, и я снова в форме. В форме живца... в форме...  помоги подняться...

 

                                                                                                                                           ***

 

     Руденко храпел в палатке, а Казаков плавал на лодке и думал. Разговор вызвал напряжение.   Вот тебе и Игорь Руденко... В чем смысл жизни? Он тоже не знает. Но живет, движется, плывет по течению. А куда плывет? К смерти...  Плохо.

    Когда Казаков вернулся (низкое солнце, остывающее в  дымчатых сумерках),  Руденко, одетый в   камуфляжный костюм,  сидел у костра. Он курил и пил пиво.

     Банка пива  вызвала у Казакова тоску.

    - А я тебя заждался, Крокодилыч, даже слегка замерз -  сказал  Руденко нетрезво, - Уж полночь близится, а Германа все нет... Тебе очень бы  подошло  имя Герман.   Ловил?

    - Нет, просто катался.

    - Тоже нормально. Пивко?

    - Нет, Игорек!  И тебе не советую. Как ты будешь... если...

   - Ты о моем  состоянии? Клин вышибается клином.  Тем более, что сейчас мы заделаем  крепкого чайку или очень крепкого кофейку, взбодримся, и я покажу тебе, как нужно  ловить подлещиков на луч фонаря. В таких местах они должны водиться. Забавное все же название «подлещик». Я так понимаю,  это  такой рыбный чин, типа, как у нас полковник и подполковник. Лещ и подлещик. И генерал Носков!  Пипец... Там у меня в рюкзаке кофе и чай, ты...

     Со стороны реки раздался громкий всплеск. Оттуда, где была поставлена сеть.

     О! - Руденко замер и поднял руку, - Слыхал?

    Всплеск повторился. Потом еще и еще.

    - Похоже, к нам пожаловал кто-то очень крупный, - зашептал Руденко. Мутные глаза его заблестели, - Возьми, Геныч, в машине подсачник,  и снова дуй к лодке, а я переобуюсь.  Скорее всего, щучара попалась!

     - Подсачник?

    - Сачок, Гена, обыкновенный сачок!

    Через несколько минут они были на воде:    Казаков  на веслах,    Руденко на носу.

     Пока они, сопровождаемые     повторяющимися мощными  всплесками, подгребали, Руденко давал инструкции:

  - Вставай вдоль сети и сразу бери подсачник, который сачок,  а я буду выбирать. Самое главное не упустить рыбину на поверхности. Они над водой тяжелеют...  Как только я ее  вытащу, сразу подставляй под нее подсачник и держи его крепче, двумя лапами. Греби, Геныч, греби...

    Ворочалось в самом центре фарватера. А сети не было видно – она ушла глубоко под воду.

    - Возьми правее! -  Руденко  свесился с носа, запустил руки  в воду,  нащупал  сеть, - Тяжелая тварь! Вот это нам повезло.

    Перебирая руками, Руденко подтянул лодку к бурлящему месту и попытался выбрать сетку. Это не удалось – лодка лишь сильно накренилась  и черпнула воды. Но  борение на глубине прекратилось.

      - Учуяла! Гребани-ка назад!

     Казаков  попробовал отгрести.  Лодка  крутилась и раскачивалась,  оставаясь на месте.

    - Вот, сука, тяжесть! Как будто бревно, - прохрипел мокрый Руденко,  попытавшись  еще раз вытянуть сетку,  - Нет! На воде не получится, не хватает опоры. Возьмем с   берега.

     Едва лодка  уткнулась в колючую травянистую  кромку, они выскочили на берег.

     - Готов? - спросил Руденко, когда Казаков схватив самый край сетки, замер наготове.

     - Готов.

     - Тогда  начали... Ты просто отходи   и укладывай сетку на траву,  а то мы сами в ней запутаемся. Давай!

     Руденко потянул, и сеть поддалась:

    - Другое дело... Пошла, родимая...  Не иначе, как сом! Нет, крокодил! Говорят, на прошлой неделе с фермы три аллигатора сбежали.  Шучу, но по весу... Говорил я тебе – новичкам везет!

      Руденко медленно (было видно, с большим усилием) стал перебирать руками, подтягивая  тяжесть к себе.  И  вскоре вскрикнул,  вглядываясь в воду:

      - Не может быть! Блять... это человек! Геныч...  Кажись...  кажись, мы выловили утопленника.

 

                                                                                                                                                ***

    Казакову казалось, что он спит, таким жутким и нереальным было настоящее.  Зловещий  закат, размазанный  над  высоким розовым  тростником.  Блестящая нефтью река, отчетливо журчащая  в сырой, охватившей все тишине. Тяжело и хрипло дышащий Руденко, стоящий на коленях рядом с грязной, вытащенной из воды грудой, в которую вплелись  тина, водоросли, стебли кувшинок, еще трепыхающиеся рыбешки...

    И «оно». Пойманное ими  существо, опутанное сетью, которую они так до конца из воды и  не вытянули. До безобразия странное, и потому пугающее. Даже разглядывать его было страшно.

    Существо лежало на боку (как выволокли, так и бросили, испугавшись).  Его  безжизненная поза, выражала полное изнеможение и обреченность: оно либо уже умерло, либо еще умирало. Но прикоснуться и проверить не хватало смелости. Ни у Казакова, ни у  Руденко, продолжающего  приходить в себя.

    До пояса у этого урода все было, как у людей. Вернее,  как у женщин: волосы, нос, брови, рот, глаза, уши. И тонкие руки, со скрюченными, вцепившимися в сетку пальчиками, и груди с крупными темными сосками. Но и в этой, чисто  человеческой фактуре имелись аномалии.  Губ не было, или их цвет мало чем отличался от цвета бледного, испачканного илом  лица. Длинные, прилипшие к лицу  волосы  имели медно-зеленый оттенок. А может быть, так только казалось из-за заката и сумерек. Брови и особенно  ресницы закрытых глаз поражали своей невероятной длинной и густотой, словно это не закрытые глаза, а  дыры.

    Но «ниже», к ногам  начинался полный кошмар. Бедра существа срастались в единое  перепончатое целое, заканчивающееся подобием вывороченных тюленьих ласт. Цвет этих конечностей  был какой-то бледно-желейный... Что там находилось у него между ног, рассмотреть не получалось, да и...

    Казакову хотелось убежать. Бросить  чудище,  Руденко,  вскочить в машину и умчаться  к людям в цивилизацию.

    Внезапно Руденко упруго вскочил (а  Казаков сильно вздрогнул).

    - Гена, - громко захохотал он и  шлепнул Казакова по плечу: - Поздравляю тебя, малыш! Мы выиграли!  Мы вытащили свой счастливый билет, как любят выражаться поэты. Знаешь, кто это? Это же русалка, мать твою во все дыры! Русалка, Геныч!  Ру-сал-ка! Из сказки! Только это не сказка, вот в чем удача. А я чуть в штаны не навалил - думал мутант или инопланетянин.

   И Казаков на миг  почувствовал легкость, потому что  все встало на свои места, и пугающая непонятность исчезла – они поймали русалку! Точно это дикое  объяснение сделало    ловлю  русалок  чуть ли не естественным занятием.  Верно – это же русалка! Только и всего.

     Руденко принялся хлопать себя по ляжкам, пританцовывать:

     - Дождался! Дождалась душа чуда! Блять... Русалку поймать! Или я брежу  спьяну?! Гена! Что ты опять молчишь, как истукан?! Ты представляешь нашу удачу? Есть они на свете или нет – вопрос уже второй, но вот она, красавица! У Лукоморья, на хер! Пусть там ученые об этом трут или сказочники. А она вот! Воняет тухлой рыбой и тошнотворно блестит хвостом. Гена! Ты только представь, что теперь будет в мире?! Это же мега-сенсация! Это тебе не гребаные пришельцы, а живая земная нечисть! Значит, она есть, раз я ее вижу!  Это же, бляха,  миллионы! Гена...

      Он   обошел русалку и  сунул руки в штаны:

      - Сука гребаная - сигареты мокрые! Я не в себе, Геныч. А когда я не в себе, то за чистотой речи не слежу, извини... Ну, надо же... Аж дух захватывает от финансовых перспектив!

     А Казаков стоял и молчал, раздавленный изумлением и вновь вернувшимся чувством тягостной нереальности происходящего: сон, от которого никак не проснуться. Крутило в животе.

     - Так! Берем себя в руки...  Гена, ты на страже, а я мигом... – и Руденко напрямик, хрустя кустарником, рванул к палатке. 

      Когда Руденко исчез, Казаков тоже бросился в кусты – его кишки требовали срочного опорожнения...

      Вернулся Руденко с мобильником и фонарем.  Еще более взбудораженный и суетливый - от него сильно тянуло алкоголем.

     - Свети, Геныч, сделаем первые снимки для истории.

     Он бегал вокруг русалки, пока к ней особо не приближаясь. Его рука периодически вспыхивала ярким  пронзительным светом, и после каждой вспышки вечерняя темнота становилась  плотнее.

      Затем он, окончательно осмелевший, стал фотографировать русалку вблизи:

     - Каждый такой снимочек на вес золота. Нажал  и заработал состояние. Свети, Казак,  ей на физиономию. А она ничего, если бы не эти мохнатые глазищи, и губы ей накрасить. Ну надо же, а  сказки то, оказывается, не врут. Выходит, и лешие должны  водиться. Лишь бы за ней  водяной не нагрянул. А, Ген? Боишься? Но у меня в бардачке есть одна веселая штучка – если что, отбиваться будем. И грудки нормальные. Так...

    И он попытался повернуть русалку на спину. В этот момент она открыла рот и  дернулась,  сильно  мотнув  безобразными ногами-хвостом.

    Руденко заорал, отскочил и, запутавшись в сетке, сильно опрокинулся навзничь. От неожиданности Казаков уронил фонарь, и золотой  луч его света вырезал в высокой траве кружевной  сектор.

     А еще раздался бульк.

     - Зараза ты... – Руденко сел, - Я свой «Айфон» утопил! Гена, давай тащи свою мобилу.

     - Она живая... – Казаков поднял фонарь и направил его на лицо русалки.

     - Это еще лучше! Доставим красавицу свежей. Как ты меня напугала, кикимора!

     Руденко длинно выругался, сплюнул, но к русалке больше приближаться не стал.

  Теперь она неподвижно лежала  на спине (глаза-дыры закрыты, рот плотно сжат) с заломленной под себя рукой и выставленными вверх  небольшими грудями. Под круглым животом ее виднелась блестящая узкая щель. И тут Казаков увидел, что из сосков (или из под них) выдувались и лопались слизистые воздушные пузыри.

     - Смотри, Игорь, она дышит!

     -  Пока еще дышит. Надо бы ее в бочку с  водой посадить. - Руденко посмотрел на речку, ставшую  почти неразличимой, - Как этого... Ихтиандра... Есть у тебя бочка?

     - Хватит шутить!

    - Я тоже думаю, хватит, уже не видно не хрена... Пошли переодеваться и греться - пора отдыхать, завтра у нас возни на целый день. Вымоемся наверху, из бутылки: к речке я на выстрел не подойду.

     - А она?

     - А что «она»? Ты думаешь, уползет? Сейчас мы подстрахуемся.

     Он схватил сеть и волоком оттащил русалку дальше от края берега.

     - Да я не о том. С ней...

     - А я о том! – резко оборвал  Руденко, - Пошли, рыбак! Все завтра...

 

                                                                                                                                      ***

 

     Они сидели у костра (на дрова  Руденко весело и безжалостно срубил высокую  молодую березу) и пили. Казаков крепкий до горечи   кофе, Руденко водку, запасы которой не иссякали.

     Вокруг  стоял густой мрак,   просверленный  в середине неба яркой луной.

   Несмотря на то, что Казаков переоделся и устроился почти у самого пламени, ему было холодно. От сильной усталости, потрясения  и нервозности, невероятно обострившей слух - что еще может в эту ночь произойти? Поэтому он кофе и пил - чтобы не уснуть.

     Руденко размашисто разглагольствовал.  О  том, что их ждет всемирная слава и богатство, что он все бросит и будет писать книгу, о  знакомом телерепортере, которого нужно подключить к «теме», о водке, которая его никак не проберет.

     Казаков ему не мешал, но сам в разговор не вступал – он пытался думать. Прислушиваясь и периодически оглядываясь по сторонам, безрезультатно пытаясь разглядеть оставшиеся в темноте  речку и лес.

    Мысли крутились вокруг одного –  события, навсегда изменившего мир, в котором он  спокойно прожил больше половины жизни. А ему не хотелось никаких перемен в привычном отношении к  действительности.  Тем более в такую сторону – русалки, лешие, инопланетяне.... Слишком много из этого следовало. И еще он не хотел участвовать в проектах Руденко, который стал ему неприятен. А может, и в самом деле, все это снится? Снилось, а сейчас он проснулся. Вот пойти и посмотреть...

      Руденко  смолк и засопел, отключившись после затяжки и уронив сигарету себе на штаны – голова упала на грудь, тело съехало с  покосившегося кресла.

      Казаков бросил окурок (уже прожег ткань) в костер и замер, вслушиваясь в ночь и чувствуя себя беззащитным  и  одиноким...

  Постепенно в тишину, простреливаемую догорающими сучьями, вплелись странные звуки. Чем-то они напоминали  попискивание. Так мог скулить щенок или мяукать котенок.  Звук усиливался и вскоре перешел в отчетливый плач. И тогда Казаков осознал, что плач и звуки доносятся «оттуда».  Русалка плакала. Совершенно, как человек. Как девушка, у которой  горе.

     Минут пять Казаков терпел, а потом встал, вытащил из палатки фонарь,  и пошел «туда».

    При его приближении  плач стих. Но когда он встал возле русалки и  поставил стоймя фонарь, рыдания возобновились. Было видно, что ей очень плохо. Так плохо, что уже все равно.

    Лицо мокрое от слез, бегущих ручьями из-под слипшихся длинных ресниц. Подсохшие, смешанные с песком волосы, похожие на проволоку. Полуоткрытый безгубый ротик, придающий ее странному лицу младенчески-трогательное обиженное выражение. Да, совсем девушка.

     Она открыла глаза и посмотрела на Казакова. Он допускал, что и они могут быть какими-нибудь необычными: без зрачков, бессмысленно рыбьими или, как у дельфинов «сплошными».  Но глаза у русалки оказались вполне человеческими. Только подернутые тонкой матовой пеленой. 

    Такие глаза он уже видел. С такой же кричащей мольбой, горем и покорностью. Однажды на него таким  умоляющим взглядом посмотрела жена. Много лет назад, когда в его жизни возник «дом напротив» и соблазн жениться на другой. Жена стояла в коридоре, когда он собрался уходить, и вот также смотрела на него. С мукой и покорностью. И он остался. И никогда об этом не пожалел...

   Сейчас, - прошептал Казаков и осторожно погладил русалку по голове, чувствуя ладонью шершавость песка и холод волос.  Зная, что уже ее не боится, и что ему необходимо сделать.

      И побежал назад к палатке.

   А через пять минут  резал ножом сеть. Мелко стуча зубами,  бешено трепеща сердцем и  приговаривая: «Сейчас, сейчас, потерпи...»

     Возился он долго, потому что боялся задеть ее кожу, и не хватало света – фонарь начал сдыхать.  Но все равно его тусклого света хватило на то, чтобы доделать работу. И заодно заметить, что воздухом дышит она через едва заметные отверстия под сосками,  а нижняя часть тела покрыта плотными прозрачными нитями, напоминающими отросшие ногти.

      Это было самым неприятным – освобождать от сетки ее «хвост». Он похрустывал и царапал пальцы.

     Русалка как будто поняла, что он ее освобождает и не мешала, позволяя себя переворачивать и двигать.  

     Стало светать, когда Казаков  на обрывках сети осторожно  потащил ее к реке. Совершенно обессиленный, но счастливый.

     - Вот и все, вот и все, - бормотал он, надрываясь, - Сейчас ты будешь дома, сейчас...

     А в момент сбрасывания тела в воду  Казаков пережил  приступ парализующего ужаса. Русалка вдруг схватила его  руку... и на миг прижала к груди.

     Больше он ее не видел.

     Спихнув сетку в воду, Казаков  пошел к палатке.

 

                                                                                                                                        ***

 

     Руденко, свалившись со стула, продолжал спать. Казаков попытался  его приподнять, но не смог. Тогда он сунул под голову Руденко куртку и накрыл одеялом, а сам забрался в палатку, предварительно сделав из недопитой  бутылки несколько больших глотков водки и запив ее пивом.

 

                                                                                                                                          ***

 

 

     - Гена! Ау! Просыпайся. У нас беда!

    Казаков вначале не понял, кто его трясет и вытаскивает из сна, а поняв, сразу вспомнил. Вчерашнюю дикую ночь, безумный вечер и день, начавшийся так легко и обыкновенно.

     А сейчас  у него болела голова, ныли руки, сильно хотелось  пить и снова забыться.

     - Ты слышишь?

     - Слышу.

     - Вылезай. Нас кинули.

    Снаружи вовсю сияло солнце, блестела река,  ярко зеленела растительность и жужжали мухи, вьющиеся над местом их пиршества, представлявшего собой помойку.

      - Русалки нет! Я как очнулся,  сразу туда. Кстати, спасибо, что позаботился о друге.

      - Не за что, - вялый Казаков тяжело соображал, как себя вести: все рассказать или сделать вид, что он ни при чем. – И что?

      - Пошли, полюбуешься. Я убит!

   Пока спускались, Казаков принял решение – ничего Руденко (тот шел и громко матерился) не говорить, пусть сам придумывает, как и почему.

      - Видишь, нету! И сетки тоже. И лодки, мать твою! Где это все, я вас спрашиваю?! Где?!

     Только сейчас Казаков вспомнил о лодке – они так и бросили ее на воде, полностью переключившись на русалку.

     Руденко  бегал кругами:

     - И трава  примята, как будто здесь табун пасся, и водоросли, еще один след к реке...  Неужели эти твари все-таки  сумели свою подружку уволочь?

      - Ты думаешь их много?

     - Я ничего не думаю, я взбешен. И мобильник утопил! Теперь никому ничего не докажешь, засмеют. А я размечтался. Уже себя в миллионеры записал. А вот не хрен!

     Он достал сигарету и закурил.

    - Слушай, Гена! А может это у меня крыша от пьянства съехала? И не было никакой русалки? Мы вчера нажрались, отрубились, и мне приснилось, что мы  чуду-юду поймали? А?

    - Не исключено.

    - Ты серьезно?

   - У меня голова раскалывается. Поэтому сейчас все серьезно.

   - Так было?

    - А ты сомневаешься?

    - А что мы тогда здесь делаем? И следы, и трава примята. Не во сне же? Но вообще полный бред.

    - Согласен, бред полнейший.

     Руденко подошел к краю берега.

     - Тишь, да гладь, бляха. Ладно, лодка и сетка, хрен-то с ними, а вот кикимора... Ведь была же! Надо было ее сразу к палатке тащить. И  в город, ты бы за рулем. Поздняк мета... О! Поплавок!

     Он упал на живот и засунул руку в воду.

     - Сетка!

     Руденко начал быстро ее выбирать:

     - Блять! Да она вся изрезана! Чем это они? Зубами? Стой! В ней что-то есть! И тяжелое! Неужели она? Господи, сжалься!

   В той целой части сети, которая так и оставалась в реке, оказалась громадная, не менее метра, брюхастая щука. Казаков улыбнулся – еще вчера утром или днем эта гигантская рыбина вызвала бы у него изумление и восторг.

    Руденко не улыбался:

     - Вот тебе и улов... Мечта поэта. Как все относительно в этом гнилом мире. Твой трофей, Геныч,  я даже видеть не хочу. Верните  мне мою русалку! Но, не могли же мы вчера перепутать рыбу с бабой?  Как все погано...

      Лодку она нашли на песчаной отмели, где купались...

    Домой собирались, почти не разговаривая – с каждой минутой Руденко становился все мрачнее и мрачнее. А Казакову, наоборот, становилось легче – после таблетки прошла голова, и перестало ныть тело.

       Дорога в город прошла под хриплый джаз, который поставил Руденко.

      На прощанье они пожали друг другу руки, Руденко буркнул: «Созвонимся», и умчался, оставив Казакова с  завернутой в тряпку тяжеленной щучиной возле подъезда...

 

                                                                                                                                               ***

 

      - Какой ты грязный, Гена! – воскликнула жена, когда Казаков ввалился в квартиру, - Вы там что, специально в грязи валялись.

      - Да, лечились грязью. Смотри, что у меня.

       -   Господи, что это?

       - Это щука.  Я все тебе потом расскажу. А сейчас вымоюсь и лягу спать.

       - А рыбину  куда? В холодильник она не влезет.

       - Ладно, пока я еще не переоделся, почищу и разделаю. Я же теперь настоящий рыбак.

     В распоротом, наполненном зеленой слизью брюхе  он обнаружил  огрызок какой-то рыбы, рачью клешню и утопленный Руденковский айфон.  

      Он так и лежит у Казакова в столе. Как напоминание «о том», и что с Руденко связь прервалась.

      «О том» он не рассказывал никому, и не любит об этом думать, стараясь отнести пережитое приключение к  области грез. Но не получается, поскольку было.

      Теперь Казаков не любит купаться. Ни в речке, ни в море, нигде. Даже в бассейне. Но зато он знает,  в чем смысл жизни. Не «вообще», а его собственной. Все очень просто...