Анатолий Ива
Писатель
Путь кирпича.

Путь кирпича.

                                                                           Путь кирпича – нырнуть в раствор, и в стену.

                                                                           Раствор под поршнем  через кожу в вену.

                                                                          «Быстрей доплыть...» - пловец взбивает пену.

                                                                           Движенье, как процесс уже имеет цену... 

                                                                                                                             (неизвестный автор)

 

    Выход из утробы произошел 18 марта 1957 года. В жизнеспособном теле мужского пола длиной 51 сантиметр, весом 3 килограмма 150 грамм. Без внешних дефектов и особых примет. Болезненные, но быстрые роды имели место в  Родильном доме N6 («Снегиревка»); принимала их врач-акушер Потапова.

   Время события – пятнадцать десять или около того. В момент перевязки пуповины с улицы, заглушив  на миг  остальные звуки, донесся сиплый рев – по Жуковского промчалась пожарная машина.

   Человечек был назван Сережей...

   Так решили еще за год до его рождения. Имя было определено отцом.

   - Люсенька! Если у нас будет сын, - шепнул  он своей  жене, когда они легли животами  на  теплый гранит ялтинского парапета, - мы назовем его в честь моего погибшего на фронте отца. Мать говорила, что хороший был человек. Помню, как он носил меня у себя на шее, а я ему в волосы вцеплялся... Но, как все-таки красиво море!

   - Да, родной, без конца и края, дух захватывает! Мне до сих пор не верится, что мы здесь... А если у нас будет доченька, - отвечала будущая Сережина мама,  прижимаясь к мужу обгоревшим плечом и млея от любви, - мы назовем ее Ларисой. В честь Ларисы Мондрус. Мне наши девчонки говорят, что я на нее похожа. Ладно, Коля?

    - Ладно, - Коля поцеловал Люсю в ухо, - Пусть будет Лариса. Но мне ее песни не нравятся. А ты лучше всяких Мондрусов! Ты лучше всех на свете! Но сын, обязательно Серега!

    Фамилия Сереже  досталась   весенняя, саврасовская под стать дню его появления на свет – Грачев.

   Солнечным, но холодным воскресеньем   Сережу Грачева принесли домой.

    Там его уже ждали. Счастливая бабушка Надя (мамина мама), тетя Галя (папина сестра), готовившие младенцу угол и соседи, ничего не готовившие, но также  не  оставшиеся  к этому событию  равнодушными. Соседей у Сережи оказалось много:  Никитины, Карякины, Тряпкин и Олонец.

  Крепко спящего младенца, ослабив бант на конверте-одеяле, сразу уложили в новую кроватку.  А когда он проснулся, его распаковали, дали грудь, затем подтерли. После чего, как полагается,  устроили  общие смотрины. Гордый и бодрый папа-Коля сидел и ловил бросаемые на сына взгляды. Грачеву казалось, что весь мир должен ребенком умиляться, а ему завидовать. Уставшей маме-Люсе было все равно, завидуют ей или нет – она ждала вечера, чтобы спокойно лечь и, закрыв глаза, укутаться темнотой.

   «Познакомиться» с Сережей заходили по очереди.

  Бездетные Никитины, отделяемые от Грачевых тонкой стенкой,     потоптались у кроватки и выдавили из себя «Славный карапуз».  Уходя Никитина, которой так и не удалось придать своему лицу приветливое  выражение, все же не выдержала и настороженно спросила:

    - А ночью? Ночью, как он спит? Часто  просыпается?

  - Что ты, Тамара? Откуда же Люсе знать, - ответила бабушка Надя, отловив исходящий от соседки негатив, - Сереженьку ей только на кормление приносили.

    Высокий  Тряпкин решил, что Сережа мелковат. 

   А Карякины, уже имеющие  худосочную трехлетнюю дочь, нашли его   «богатырем». Они подарили Сереже погремушку.

  Престарелая  Олонец, возбужденная наступившими в квартире переменами,  восторженно восклицала:

   - Замечательный у вас малыш, румяный, словно херувим. Удивительной красоты ребенок! Ангельской!  А как на папу похож!

   Грачев польщено улыбнулся.

  - И... – бабулька   нагнулась над голеньким Сережей, - даже пахнет небом.

   А он пока ничем не пах  и  был самым обыкновенным. Таким, какими должны быть младенцы недельного возраста.  Его еще  одутловатое, словно расплющенное личико  немного шелушилось. На вздутом пузике синела жилка,  и чернел покрытый корочкой пупок. Кривенькие ножки вяло сучили воздух, худенькие ручки им вяло помогали.  Темные («Люсины»,  определила бабушка Надя), глазки  никого не видя, смотрели «сквозь». Туда, где в не имеющем координат    пространстве шел процесс начального разделения...

   Первые полгода своего существования  Сережа преимущественно  спал, в перерывах жадно  высасывая из мамы-Люси густое и питательное молоко.   Никитиным повезло – Сережа очень быстро настроился на дневной режим кормления и с десяти вечера до семи утра был тих, проводя ночи  в неподвижном  еле слышном сопении.

  Исключение составляли дни прививок. Тогда в течение суток от полученной Сережей порции ядов страдали все.  Он,  вспотевший и красный от температуры, боли и плача. Терзаемая  состраданием Мама-Люся, различными способами укачивающая его на руках (сидя в кресле, стоя у окна, пересекая по диагонали комнату)  и от изнеможения качающаяся сама.  Пришедший с работы голодный папа-Коля, пытающийся оставаться спокойным и каждые полчаса выходящий для этого покурить на кухню. Несчастные  Никитины, не знающие, куда  деваться от надсадного  Сережиного крика и чем затыкать уши (за эти шумные часы  Грачевым  было особенно неловко перед мужем Тамары Евгеньевны, встающим на завод в половину шестого). Мучились  также соседи снизу – скрип половиц над их головами издевательски явственно проступал, когда заканчивалась радиотрансляция.

  Прививки - их обязательность и последовательность отмечалась в заведенной на Сережу карточке - оказывали на него двоякое действие. Помимо разрушения иммунной  системы и торможения в росте они обогащали  Сережин опыт, знакомя его с новой  экзистенциальной категорией. Теперь он уже знал (знал без мыслей, мыслей ни по какому поводу еще не было), что помимо абсолютного «Ничего» имеется нечто, его переживающее. Это  нечто способно различать некоторые качества: свет, тепло, влажность, мягкость, сытость. По отдельности и в своей совокупности  переживаемые  свойства бытия заявляли о том, что жизнь есть «Благо». Теперь, с инъекциями, (оспа дала Сереже сильный нарыв на плечике) появилась новая экзистенциальная категория - «Зло». Главный признак которого – боль...

   Потом началось знакомство с гравитацией – Сережа учился ползать, стоять и ходить. Попутно овладевая хватательными навыками. В эти приятные занятия также иногда вторгалось «Зло», оставляя после себя ушибы, синяки  и  ожоги - один раз Сережа опрокинул на себя недопитый стакан папиного чая, один раз успел коснуться еще не остывшего утюга.

   Место, куда был  помещен Сережа Грачев, постоянно претерпевало изменения. Из бесконечной, расплывшейся  во все стороны Загадки, в центре которой находилось Сережино существо, оно превращалось в разграниченную конкретность, заполненную предметами и их свойствами. После того, как предметы получали название, они становились вещами. И это было самое интересное и сложное превращение, потому что многими из названных вещей можно было пользоваться. А если не пользоваться, то делать из них картинки, появляющиеся неизвестно где, стоило ему  закрыть глаза. Иногда Сережа путался. В названиях, формах и их прозрачных повторениях в своей голове. Но потом он нашел способ,  позволяющий наводить порядок. Таким способом оказался «разговор», которым Сережа окончательно овладел к трем годам. 

   К этому времени незаметно и бесследно рассеялись молчаливые  сумерки  Тайны. Мистика закончилась. На смену ей пришла размеренная   обыкновенность, предлагающая  много интересного, но требующая взамен беспрекословного подчинения. К трем годам Сережа уже знал, что он Сережа, что у него есть мама-Галя, папа-Коля, бабушка  Надя,  соседи, улица, зима, воздух, игрушки и прочие атрибуты жизни. Знал он также,  что нужно для того (задать вопрос и запомнить ответ), чтобы знать еще больше. Знал, что можно, а что нельзя. Знал, чем домашнее  «можно» отличается от того  «можно», когда его забирает к себе бабушка...

   Главным источником познания системы «разрешение – запрет»  для Сережи стал  детский сад, куда его определили, лишь только он научился твердо ходить и правильно пользоваться горшком. Именно там Сережа опытно научился подчиняться «дисциплине» (как понятие «дисциплина» была раскрыта в школе, но до нее еще предстояло бесчисленное разнообразие ранних детских впечатлений и открытий).

   В детском саду, кроме того, что взрослых - особенно и прежде всего воспитательницу - нужно слушать,  Сережа постиг принципы деления  окружающего  мира. Главная пара: «я»   и «все остальное»  раздробилась на  разнообразные подвиды. Появились «я» и «мы»; «мы» и «они»;  «дети» и «взрослые».  Дети распались на группы - «младшая», «средняя» и «старшая». Каждая группа имела «мальчиков» и «девочек»,  конкретизированных до имен и фамилий.  «Мальчики» (Коля Воронцов, Саша Марков, Ваня Лемешев) были  такими же, как  Сережа. «Девочки» (Лена Зорина, Наташа Куликова, Таня Жукова)  были совсем другими. Кроме того, что они носили платья, играли в куклы и никогда не дрались, имелось еще одно волнующее Сережу отличие - между ног у девочек ничего нет, кроме продолжающих попу маленьких  долек.  И это называется «глупостью». И на нее приятно смотреть. Но  смотреть на «глупость» плохо, потому что она «глупость»...

   В детском садике Сережа научился слушать музыку и петь, рисовать, лепить из пластилина, ловить жуков и играть в шашки. Еще он научился запоминать стихи и узнал, что люди умирают. Все, за исключением одного, который висел на стене в комнате для музыкальных занятий, и которому посвящались заучиваемые стихи и песни. Звали его «дедушка Ленин».

   Знание о смерти (новая пара противоположностей: бессмертный Ленин – смертные «все») принесло Сереже переживание страха. Настоящего, дающего холод в животе и вызывающего желание бежать и плакать. Страх смерти оказался еще одним проявлением Зла, хотя не приносил Сереже никакой телесной боли.

   Каждое лето до школы Сережа вместе с садиком переезжал на дачу, лишаясь  на три месяца (упражнение в  терпении и ожидании) ежедневной заботы и поддержки мамы и папы. Мысли о смерти,  ее  черной  бесконечной безысходности и неизбежной на  нее обреченности  нападали на Сережу  во время «тихого часа». Этот период солнечной тишины и покоя  он проводил в напряженном, беспокойном бодрствовании, овладевая  навыками абстрактно-логического мышления.

    Примерно так.

   Веселое или грустное, чаще веселое и приятное, движение вперед есть время. Время - это:  лето, осень, зима, весна... Это вчера, сегодня и завтра. Доказательством времени являются день и ночь, отрывной календарь, стрелки часов и циферблат. Время - это вначале маленький, потом большой, а потом старый. После старости нет ничего. Он маленький, мама большая, бабушка Надя старая, дедушка Коля мертвый. Он был, но его уже нет. Когда  пройдет много дней и лет, не будет бабушки. Это плохо, но не очень... Когда пройдет еще больше дней и лет мама постареет (трудно представить) и тоже умрет. Это очень плохо. Как же жить без мамы?!

   Представив неподвижно лежащую маму, Сережа начинал тихо плакать.

  Но и это не самое ужасное. Самое ужасное – это иссякшее количество дней, лет и секунд, отведенных ему, Сереже. Их, хотя и очень-очень много, но и они когда-нибудь закончатся. И тогда не будет его! И никогда! А что такое «никогда»? Это «всегда» наоборот. Это всегда, всегда, всегда... Его всегда, всегда не будет! И ничего не сделать, раз он уже есть. И растет, и очень медленно становится взрослым. А, значит...

   Сережа цепенел и тонул  в ужасе. И чтобы не задохнуться и не утонуть, судорожно искал способ вырваться из капкана времени...

  И вспоминал бессмертного дедушку Ленина. Испытывая к нему метафизическую зависть... Желая дедушкой Лениным стать... Возмущаясь тем, что счастье быть вечно живым досталось доброму старичку с портрета... Почему?! За что?!

   Тем не менее, от бессмертного Ленина Сереже становилось легче – вступала логика.

   Если один может быть «живее всех живых», значит, таким же может быть и кто-то еще. А раз, кто-то еще, значит и все. А, следовательно, и он. Благодаря  умным ученым и добрым врачам...

   А потом Сережа о смерти забыл.

  Мрачные абстракции вытеснились  неведомыми и сильными чувствами. Сережа пережил наплыв первой влюбленности. Чистой, но слегка пьянящей; лишенной намека на чувственность, но телесно возбуждающей.

   Совершенно неожиданно Сережа влюбился в соседскую девочку Свету Карякину...

   Относительно Сережи Света была уже большой. Он доставал ей только до плеча. И еще дочка Карякиных ходила в школу. Во второй класс. Она делала уроки и читала учебники. У Светы имелся черный фартук, ранец и тетради с мягкими промокашками. Школьная форма, октябрятская звездочка, длинные косы и широкие «немолочные» зубы, своей крупностью  вылезающие при разговоре, делали Свету прекрасной. 

   Обычно они играли в комнате Карякиных: в лото, в «щелчки», в мячик, катаемый по полу между ножками стульев и кроватей. Иногда прятались друг от друга в  загроможденном шкафами коридоре. А иногда (это таинство больше всего нравилось Сереже) Света делала уроки, позволяя ему сидеть рядом и «помогать». Помощь состояла в том, что по приказу  Светы Сережа доставал ей из ранца нужный учебник, укладывал в пенал карандаш, или  слушал, как она читает.  При этих замечательных совместных действиях Сережа чувствовал, что  просто на Свету смотреть, вдыхать ее аромат и слушать, как она сопит, ему недостаточно. Блаженство присутствия рядом с нею, их совместность были не полными. И тогда незаметно для Светы Сережа старался ее коснуться, получая в пальцы нежный заряд восторга.

   Этот опыт научил его новому отношению. Оказалось, что кроме мамы и папы, являющихся чем-то вроде продолжения его самого, среди «остальных»  есть такие (пока одна Света и, может быть, только она одна), к которым также можно испытывать непреодолимое  тяготение. И даже большее, потому что маму можно любить, не видя и не трогая, а Свету обязательно необходимо видеть и трогать... И делать с ней что-то еще, пока непонятное... как съесть, что ли...

   Жизнь продолжала обогащаться оттенками.

  Любовь к Свете Карякиной угасла, когда на шестой день рожденья Сереже Грачеву подарили велосипед. Высокий, трехколесный, с громким звонком на руле и сумочкой для гаечного ключа под жестким сиденьем! И... «мой»! Это было ново. А также новым было переживание незнакомого доселе качества «могущество».

  Обладание таким сокровищем, как велосипед  доставляло необыкновенное удовольствие – став его хозяином, Сережа исполнился важности. Кроме захватывающего процесса езды, требующего согласованного действия непослушных поначалу ног и рук, в его распоряжении  оказалась Власть. Над велосипедом – могу ехать, а могу просто  стоять с ним  рядом, а он, как конь, покорно ждет...  Над событиями – еду, куда и как хочу: по лужам, по грязи, по асфальту, под уклон, кружась на одном месте... И, самое сладостное, над приятелями во дворе – только от Сережи зависело «дать прокатиться». Он мог благоволить, а мог, пренебрегая заискиванием,   отказать.

   Велосипедный механизм  был сконструирован с запасом – одно из задних колес снималось, превращая малышовый  трехколесный, как говорила бабушка Надя, «лисапед» в двухколесный почти взрослый «велик». На нем Сережа катался до тех пор, пока колени не стали задевать руль, а седло выше уже не вытягивалось. Когда ездить стало невозможно, велосипед с разрешения Сережи отдали каким-то знакомым  тети Гали.  

  За те три-четыре года, что Сережа забавлялся велосипедом, острота переживаний притупилась и стерлась почти до безразличия - носиться по дворам стало привычным и даже скучным занятием: все маршруты изучены, все возможности езды исчерпаны.  Но яркие  минуты «господства» Сережей  не забылись и отпечатались в нем приблизительным афоризмом:  значительность человека – это значительность вещей, которыми он обладает...

  Еще у Сережи имелся бинокль. Настоящий, но без одного стекла. С биноклем Сережа играл в войну против «фрицев». «Фрицем» назывался любой враг «наших» (различие между «мы» и «наши» ощущалось им очень четко, но не поддавалось словесному выражению). «Наши» были  бесценны и высшего качества.  Лучше «наших» ничего и нигде быть не могло. «Наши» воевали и побеждали; играли в хоккей и выигрывали. То же и с футболом. Также «наши» запускали в космос ракеты. В ракетах сидели лучшие из «наших» - Юрий Гагарин, Герман Титов, Валентина Терешкова.

   Впервые о Гагарине и Терешковой Сережа услышал  от папы, а затем  увидел их прекрасные лица  в телевизоре. Телевизор... Высшее детское наслаждение! Даже лучше, чем кино.

  На  момент передачи о  Первом («нашем!») в мире  космонавте  телевизора у Грачевых не было. Волшебный ящичек в квартире  имели Никитины и Тряпкин. Никитины Сережу не любили и никогда к себе не пускали. Зато «дядя Юра» Тряпкин периодически бывал щедро гостеприимен.

  Хотя Тряпкин был один, Сереже казалось, что их два. Два совершенно разных Тряпкина. Один молчаливый и хмурый, запирающийся   в своей комнате. Второй веселый, разговорчивый, приглашающий Сережу  «в гости». Веселый Тряпкин курил на кухне папиросы, шутил со старухой  Олонец и угощал Сережу и Свету Карякину конфетами.

   Сережа заметил определенную связь: дядя Юра был добр и пускал к себе, когда выпивал вина. Вино было странной вещью. Для Сережи оно вместе с шипучим лимонадом неразрывно  связывалось с «праздниками» - особыми днями, в которые к ним приходила тетя Галя и бабушка Надя. В праздники никто не ходил на работу, а Сережу не водили в детский сад. Мама готовила вкусную еду, папа надевал белую рубашку. А когда  садились за стол, то все за исключением Сережи пили вино. На вид оно обещало быть сладким и очень вкусным, но вкус (однажды Тряпкин разрешил ему глотнуть) оказалось отвратительным. Это было непонятно – как можно пить то, что имеет отвратительный кислый вкус?

   Но потом Сережа, глядя на Тряпкина,  понял – вино делает человека добрым и смешным. И поэтому - не все, что имеет плохой  вкус,  плохо...

   Ранее детство... Долгая-долгая пора.  Лучшие годы. Лучшие от того, что все кругом большое, высокое, новое и интересное.  Все кругом притягивает и нравится... Сереже нравилось метро, на котором его возили к бабушке и тете.  нравился крейсер «Аврора», нравилось кататься с папой на лодке в ЦПКИО, нравился салют  в День Победы, нравились «демонстрации» в День 7-го Ноября, нравились пышки, эскимо, сухарики с солью...

   Детство... Легкость во всем. Особенно в теле: бегать, лазать, прыгать. И, не задумываясь, менять «хочу» на «могу». А вместо него, если требуют взрослые, почти без усилий подставить «надо». 

  Детство – невинность слепого целомудрия, когда любить, значит целовать в щеку, когда дети появляются без папы. Когда все имеет единственное назначение – работа, чтобы на нее ходить; лимонад и апельсины, чтобы «праздновать»; писька, чтобы ею писать; папиросы, чтобы пускать изо рта дым...  Когда ложишься спать для того, чтобы наступил новый день...

   Сережа пошел в школу.

  Через  месяц после этого глобального события, аромат удивленной, настороженной новизны испарился, и «Все» стало окончательно обыкновенным, таким, «как есть». Уже навсегда потерявшим способность  к радикальным изменениям;  одевшимся преимущественно в серое; относящееся к тому или иному разряду, классу, звену  или еще какой-нибудь ячейке. Сменившим главный жизненный  вопрос «Почему?» на второстепенные вопросики «Зачем?».

  Но первые дни, дни посвящения в непроглядную серую обыкновенность, Сереже казалось, что он в сказке.

   Уже  выходя из дома в школу (счастливая мама, улыбающийся папа, бабушка с букетом цветов и мокрыми глазами) он почувствовал, что стал другим – «большим» и теперь уже ничем не отличимым от всех остальных школьников, которым так завидовал. На  щетинистой голове фуражка, ноги в жестких чуточку неудобных ботинках, сам -  в колючей, перетянутой ремнем форме. На ремне пряжка. Как у солдата».

  Школьный двор, шум, испуг, цветы, смех, «школьники», «учительницы», что-то еще... Затем класс и Татьяна Викторовна. И парта в ряду у окна. И первый звонок на первую «перемену». И все в это день первое...

    Первоклассник... Человечек высшего разряда. Ты еще не остыл, ты еще уголек, верящий в познание, выведенное магической формулой: «Учиться, учиться и учиться». Ты один стоишь всей школы, потому что у тебя еще нет к этому повелительному  «учиться» никакой привычки. Только в первом классе по-настоящему учатся – все дальнейшее подражание и навык. Без глубины сущностного постижения, без фундаментальных открытий. Законы понимания постигаются единожды, в первом классе, все остальное – работа памяти, все дальнейшее – рефлексы...

    Началось невидимое сжатие. Сережу посадили с Ритой Вульфсон. Для нее и школы Сережа (как у кого-то в книжке), утратив имя,  стал Грачевым.  Кто-то с ним рядом – Ильичевым, Ширкиным, Новохатко, Варкентиной, Орловой...

   Теряя на время школьного пребывания имя, Сережа взамен аутичной отчужденности  получал «сопричастность»  коллективному процессу научения. Вместе со всеми он учился сложению палочек, писанию становящихся буквами закорючек, вырезанию звездочек, правильному сидению, слушанию, вопрошанию и любому иному действию, предлагаемому Татьяной Викторовной. Учительница у Сережи вызывала страх, смягчаемый доверием и почтением. Она редко  улыбалась (Сережа это сразу заметил), носила один и тот же  коричневый  костюм, имела высокую прическу и многофункциональную (слово автора) указку... С помощью указки и команд учительницы они занимались делом. «Дело», как  быстро почувствовал Грачев Сережа, сильно отличалось от «развлечения». В детском саду только развлекались и играли. И лишь иногда там проводились очень похожие на игру «занятия». В школе занимаются непрерывно, разделяя виды упражнений коротким промежутками с точным названием «перемена». На «перемене» (что меняется?) можно ходить, стоять и «гулять». Бегать и возиться нельзя. В детском саду бегать и возиться было можно, садик (Сережа часто о нем вспоминал), если сравнивать со школой  - непрерывная  «перемена».

    Так ему думалось, когда после уроков  Татьяна Викторовна спускала их класс в вестибюль. Там его встречала бабушка Надя.

  Кроме поднятия руки (не полностью, а лишь поставив предплечье правой руки  со сложенными в ладонь пальцами  перпендикулярно парте) в школе было бесконечное множество правил. Правила помогали «быть». Быть правильно и целенаправленно: хорошим учеником, отличником, членом организации.

  Новое слово «член», вскрывая доступ в мир невидимый,  имело единственное прочтение – гордо принадлежать «Организации»! Которая в свою очередь, принадлежит организации следующей... а та следующей, до вершины, на которой монументально застыл бессмертный Ленин. Уже не «дедушка», а Владимир Ильич. 

  Быть «членом» не имело отношения к правописанию, сложению десятков и рисованию осенних берез. Быть «членом» -  значило стоять в одной шеренге под общим знаменем. Быть «членом» - значило быть связанными «узами братства». Быть «членом» - значить иметь наставников и радостно им подчиняться.

   Так им объяснила «вожатая» пятиклассница Наташа, приходившая  в класс для того чтобы открыть  цель, мечту и назначение каждого  школьника.

    О «Коммунизме» Сережа уже слышал дома и в садике. И бабушка Надя иногда рассказывала ему об этом непонятном явлении. «Коммунизм» - это то, для чего существует человек. Это – когда бери, что хочешь, ничего не давая взамен. Потому что всего так много, хватит на всех, сколько и чего не бери. Захотел машину – пошел и взял: сломал – пошел и взял новую. Захотел телевизор – пошел и выбрал самый большой. И можешь смотреть его, пока не устанешь. Потому что «Коммунизм» - это делай что хочешь. Но «Коммунизма» пока нет. Но он очень скоро будет, «настанет». Для того, чтобы «Коммунизм» настал как можно скорее, необходимо «бороться». С врагами и чем-то еще. А также учиться, учиться и учиться, а потом трудиться и работать. Главных коммунистов три – один в затылок другому. Но самый главный, все же, Ленин. Быть коммунистом – честь. Начало пути – октябренок...

  За неделю до первых  осенних каникул Сережу т  «приняли» в Октябрята. Он выучил необходимые девизы и получил на грудь звездочку с маленьким Лениным. Несколько дней после торжественной процедуры Сережа поглядывал на звездочку, в эти  мгновенья ощущая в себе некое прибавленье. Потом отвлекся и  перестал обращать на значок внимание...

    Отвлекся Сережа на начавшуюся в их квартире гражданскую войну.

   Соседка Олонец, вечная, неподвластная времени добрая  старушка   внезапно  умерла... Прошлась по Фонтанке до Невского, чтобы  посмотреть на кумачовый поток демонстрантов, глотнула по пути холодного ноябрьского ветра, получила воспаление в груди. А  через два дня, в больнице со всеми навеки распрощалась, освободив скоропостижным событием комнату и полтора квадратных метра на кухне.

   На бывшую площадь Олонец  имелись  претенденты – Карякины и Сережины родители. Возникли  споры, закрутились дебаты, разгорелась вражда: за Грачевых был Тряпкин, Карякиных поддерживали по-прежнему бездетные Никитины. Вечерами все (Сережа и Света оставались подслушивать в комнатах) собирались  на кухне,  и  оппоненты, перебивая друг друга,  начинали отстаивать права. Поднимались крики, разражалась ругань, табачный дым  валил клубами. Целью прений было достижение согласия в постановке подписей на заявлении в ЖЭК. Либо со стороны родителей Сережи, либо со стороны родителей Светы.

   Победили Карякины. К Новому (1965) году  к ним перешла бывшая комнатка  Олонец. Ее полтора кухонных метра достались Грачевым. С тех пор со Светой Карякиной Сережа   не общался – иногда он с ней  здоровался, иногда нет.

   Но и без Светы Сереже хватало дружбы. У него появился приятель, то есть человек, с которым приятно находиться везде, а не только в школе. Звали его Петухов Игорь. Они оказались  почти соседями –  дом Игоря был виден из Сережиного окна.  Всю зиму они на санках  катались с горки, а весной, испытывая смелость, съезжали с той же горки на  Сережином велосипеде...

   Первый класс, «психологически» самый длинный из последующих семи, Сережа закончил средне. Учиться на пятерки, как требовал долг октябренка, не получалось. И не потому что, он был небрежен   и ленив в стараниях  - как правило,  в первом классе небрежно не учится никто – а именно потому, что не получалось. Вопреки стараниям «не давалось». Особенно письмо. Но по физкультуре  - пятерка с плюсом!

   Летом Сережа (от маминой фабрики) уехал в пионерский лагерь. В  лагере ему понравилось. Там он научился плавать по-собачьи и плевать на три метра в длину. В лагере он узнал, откуда и как появляются дети...

   Второй и третий класс походили один на другой, как заляпанные чернилами крышки от парт: одинаковость распорядка, схожесть «изучаемых» предметов, та же Татьяна Викторовна с указкой. И лето меду ними мало чем отличалось от первой поездки в «Огонек». Единственное летнее приобретение - Сережа овладел  матом. Не шахматным, а разговорным. Пользоваться им оказалось очень удобным – одно короткое матерное слово выражало несколько разноплановых понятий. Прощай, «начальная школа»!

   В четвертом классе Сережа оставил Татьяну Викторовну и познакомился с другими учителями. С четвертого класса  началась кочевая жизнь – каждый предмет в своем кабинете. Каждый предмет – новая грань, новая плоскость, новая «область». В каждой области свои методы и свои законы; свои таблицы, графики, правила. Интересно, но тяжело. А раз тяжело, то и скучно.

   Четвертый класс отличался от третьего и второго не только геометрически возросшей    нагрузкой – в сентябре четвертого класса по общему семейному  желанию Сережу определили в музыкальную школу. Он стал учиться игре на баяне. Ему хотелось на гитаре, но  тетя Галя  (не она сама, а через нее)  подарила не гитару, а старый баян, поэтому выбор профиля исключался. «Главное, - как уверенно сказал папа, - Музыка вообще». И пока Сережа был четвероклассником, два раза в неделю он ходил заниматься Музыкой.

     У него получалось. Сережа делал успехи. Оказалось, что он обладает тонким слухом и прекрасной музыкальной памятью. Некоторую сложность и заминку вызвал переход на одновременную игру двумя руками – Сережа злился, капризничал, даже плакал. Но когда Сережа свои руки (один непонятный миг раздвоения внимания) «синхронизировал», игра на баяне перестала быть для Сережи мучительной и неинтересной. Он с легкостью  разучивал новые пьесы и потрясал своего Василия Борисовича скоростью и правильностью исполнения.

    В музыкальной школе Сережа был отличником. Примером. В отличие от школы обыкновенной, где из всех предметов пятерки ставились ему по истории, физкультуре и труду. С остальным было на тройку, с русским – ужасно.

    Из-за русского (грозящая  в четверти двойка) его не хотели принимать в пионеры. В пионеры! Но пожалели и, взяв обещание «подтянуться», приняли.

    Первый раз в жизни Сережа Грачев давал клятву. Так, как нужно ее давать – с верой в каждое клятвенное слово, с  сердцем, полным решимости  клятву исполнить.

    Он, его одноклассники, другие вступающие в пионерские ряды в белых рубашках замерли в зале Музея Революции. Окружив шеренгами  мраморный бюст Вождя. И хором, вызывая дрожание отмытых после зимы музейных стекол, чеканили:

    - Я (за многоликостью отдельное имя не произносилось)... вступая в ряды... горячо любить свою Родину... всегда выполнять законы...

    Неделю после Сережа ходил восторженно-вдохновленным. Он готов был перевести через улицу всех старух и стариков города! Он жаждал изучить все правила орфографии, обведенные в учебнике жирной рамкой, чтобы никогда не получать по русскому двоек! Ему хотелось застыть в салюте возле Вечного огня на Марсовом поле и несколько суток стоять, не шелохнувшись! Он мечтал о подвиге! Он чувствовал себя преображенным.

    Особая экзальтация, охватившая Сережу после пережитой мистерии, объяснялась впечатлением, производимым на него учителем истории Павлом Никифоровичем. Бывший фронтовик, Павел Никифорович, имел счастье  личного  знакомства  с «пионером-героем» Леней Голиковым, о котором мог рассказывать часами. Также часами  учитель истории мог рассказывать (глаза горели, волнение мешало говорить) о том, как до революции плохо жилось детям крестьян и рабочих.

   Но идеологическое возбуждение, нисколько не улучшив Сережину способность запоминать  орфографические правила,  ушло.  Алый галстук,  который не хотелось с себя снимать, утратил магическую силу,  и дальнейшее Сережино пионерство  свелось к еженедельным собраниям «отряда» и периодическим макулатурным  набегам на квартиры и рысканью по дворам в поисках ржавых труб...

    Между четвертым и пятым классами снова был пионерский лагерь. Все тот же «Огонек», в котором Сережа знал каждый корень на тропинке, ведущей к озеру, и каждую вмятину на футбольном поле...

   После этого заезда в Сережиной памяти произошла утряска, а  время заметно ускорилось. Чуть повзрослев, он уже не мог вспомнить, когда что было. Когда он первый раз попробовал курить? Когда начал прогуливать уроки немецкого и химии?  В какую зиму  сломал на катке ногу? Когда запил его отец?

   А  батя-Коля начал выпивать после того, как на него чуть не завели уголовное дело. И случилась эта история, когда Сережа ходил уже в шестой класс.

  Там, у бати на заводе что-то обрушилось, и кому-то сломало позвоночник. И виноватым сочли мастера смены Грачева, хотя перекос упавшей фермы  прошляпил инженер по технике безопасности. Инженеру верили больше, и мастеру Грачеву грозило до трех лет тюрьмы. Разбираться во всем приехала комиссия.  С привлечением к расследованию парткома и профсоюза.  Мучительная неопределенность положения придавила Сережиного отца настолько, что почти каждый день он возвращался с завода  поддатый.

    Появившись дома, угрюмый Грачев садился за стол и начинал ко всему придираться. Ему не нравился ужин, не нравилось то, что Сережина мама гладит белье или просто, ничего не делая, смотрит телевизор (был приобретен на десятую годовщину свадьбы). Ему не нравились передачи, не нравилось, если телевизор выключался. Его раздражал Сережин баян, горбатый чехол которого стоял на стуле у окна. Если окно было закрыто, Грачев ругал духоту, если форточка впускала свежесть, он с треском ее захлопывал.

   Вечерами, почти перед сном,  Сережа читал «устные уроки», сидя в своем секторе за шкафом, заслоняющим  тумбу с телевизором и кровать родителей. С тяжелым, плохо пахнущим сопением батя заглядывал к нему за мебель. Подойдя, он брал у Сережи учебник:

   - Все учишь? А ты знаешь, как в народе говорят? В народе, а не в интеллигенции!  «Век живи, век учись, а дураком помрешь». И ты, и я помрем идиотами... Вместо «спасибо»! Имей эту мудрость в виду. Поэтому, все   ложимся спать – мне завтра рано вставать.

   Он гасил прикрученную к задней стенке шкафа лампу и выходил. А Сережа не знал, что делать.

   Все ложились, и никто не спал. Поскрипев пружинами, отец вставал и садился у стола:

   - На кой все это надо? – вздыхал он,  трезвея, - На кой?

   Подобные сцены повторялись почти ежедневно - мама и Сережа, понимая положение, жалели Грачева и терпели.

   Комиссия разбиралась в деле около месяца. Потом отбыла, и Сережиного отца понизили в должности, вернув его в изначальное состояние рядового  «монтажника». Одно миновало, но другое осталось – обиженный судьбой Грачев выпивать не перестал. Наоборот. И тогда  начались скандалы.

    Потом отца уволили за пьянство на рабочем месте, и он подался в грузчики, устроившись в ближайший от дома гастроном.

    Так закончился шестой Сережин класс. А вместе с шестым классом закончилась музыкальная школа – баян, на котором Сережа больше не играл, отнесли в комиссионный...

   В седьмом классе Сережа уже не учился (если под «учебой» подразумевать добровольное усвоение школьной программы). Школа ему надоела. Он, став хроническим, бесперспективным троечником, школе надоел тоже. От него отстали: не обсуждали на родительских собраниях,  не взывали к пионерской совести на «советах отряда», не грозили, не увещали. Лишь бы приходил, лишь бы не попал на учет в Детскую комнату милиции, достаточно...

   В седьмом классе Сережа получил толчок, приостановивший его сползание в полное равнодушие и резко изменивший его отношение к самому себе (собственно, к себе никакого отношения не было – «нормальный»). Сережу избили  и отобрали у него деньги.

    Этот скорбный эпизод случился по дороге в мороженицу, где он, Игорек Петухов и Валерка Титов решили отметить  наступление долгожданных зимних каникул. Сначала наесться разноцветных шариков с сиропом, а потом в кино!

   Между мороженицей (Литейный) и местом  их встречи (угол Чернышевского и Салтыкова-Щедрина) находилась подворотня. Одна из многих  не замечаемых арок-подворотен, мимо которых они, смеясь, шли. У этой пришлось остановиться – из нее, перегородив дорогу, вышли двое. Произошло столкновение тел: Петухов налетел на какого-то высокого и носатого парня в курчавой ушанке. Ушанка слетела с головы парня, но второй  сумел ее поймать. Он был уже мужиком. Низкорослым, ничем кроме этого  не запоминающимся.

   - О! Вот он, козырь! – высокий схватил Игорька за воротник, - А ну все пошли сюда! Сало, побудь на стреме.

   Мужик остался на улице, а парень  потащил Петухова в темень. За ним пошли Сережа и Титов.

    - Деньги есть? – спросил носатый.

    - Нет! Пусти! – Петухов попытался освободиться.

    - Нет, честное слово, - буркнул Титов.

    Сережа не ответил ничего.

    Деньги, конечно, у них были. По рублю на каждого. Игорьку дала мама,Валеркин состоял из его и бабушкиной половин, а Сережин рубль был полностью его собственный, по копейкам накопленный за четыре месяца.

   Как только Сережин батя начал «работать» в гастрономе, в их семье роли переменились – добытчицей и кормилицей стала мать. А батька – сбоку припеку; иногда он приносил из магазина лук, мелкую подгнившую  картошку и обрубки моркови. Зарабатываемый мизер он  тратил на поддержание в себе   постоянного опьянения. Относительно вина Грачев скооперировался с Тряпкиным: у него пили, шумели, а иногда батя там же и дрых.

    Мама обеспечивала себя и Сережу. И платила за квартиру. Поэтому о мороженом и кино с ней Сережа не говорил, но с каждой сдачи брал копейку. Они договорились – если Сережа  идет в магазин, то со сдачи  копейка его.  Но такое  отчисление бывало редко, так как на молоко, хлеб и макароны мать выдавала точные суммы.

     Иногда в магазине у кассы Сережа находил монетки...

    Поэтому он ничего не ответил носатому, а сунул руку в карман пальто, нащупал  рубль  (бумажный казался солидней, чем мелочью) и крепко   сжал его в кулаке.

     - Ну?! – повысил голос парень, - Я жду...

     Игорек первым вынул деньги.

     - А у тебя, цыган?

    Со своими полтинниками расстался Валера.

    - А ты, карапет? – носатый приблизился к Сереже, - Ты что, глухой?

    Сережа молчал, глядя в черное пятно пуговицы на куртке у парня.

    - Чего замер? Деньги давай. Если есть у них, должны быть и у тебя.

    Сереже стало обидно и страшно. Больше обидно. Он напрягся и еще  сильнее сжал свой скомканный рубль.

     - Ну, бля, если я найду, то тебе от этого мало не покажется. А  я найду! Лучше меня не зли... - парень протянул к Сережиному лицу ладонь, - Ложь капусту!

   Угроза не подействовала – Сережа сжал зубы и, деревенея телом, отодвинулся .

    - Ну, бля, смотри...

   Ладонь сложилась в кулак, а кулак быстро и сильно двинул Сережу в живот. Он согнулся и сразу получил удар по лицу. В глаза Сереже плеснуло чернотой, а  лопнувшая губа сразу пустила кровь. Третий удар упал ему на шею. Сережа упал на жесткий грязный диабаз недосягаемой для снега подворотни.

    Толкнувшись боком о камни, Сережа сразу поднялся. Но поднимаясь и ища равновесие, он вытащил из кармана руку и ее разжал. Скомканная бумажка выпала к ботинкам носатого.

    - Ну вот! А ты говорил, что капусты нет! А я говорил, что найду. А врать старшим нехорошо. За это, бля, наказывать надо. Но я тебя отпускаю.

   Он поднял Сережин жеваный рубль, расправил его, потом плюнул Сереже на пальто, и они с мужиком ушли...

    Раньше Сережу не били. Отец когда-то Сережу шлепал, но за дело. Шлепать и угощать ремнем – этот не бить, пусть даже бывает больно. «Бить» - это значит причинять боль ни за что. А быть битым  - это вместе с болью получить унижение... У них в школе бывали драки, но драться, не то, что бить. Драться – это почти «сражаться», а сражаются равные. Или  почти равные. А здесь бессилие и страх. Наглость и сила.

    После этого случая (Сережа несколько дней молчал, и один раз плакал от обиды) он записался в бокс. Сам. Придя после Нового года во Дворец пионеров. Найдя нужный корпус, нужную лестницу и нужную дверь. А в зале бокса прождав два часа главного тренера. Глядя, как гулко лупят по мешкам, со свистом прыгают на скакалках, танцуют на ринге. Слушая  скрип растянутых на тросах груш, кряхтенье, крики команд и шлепки ударов. Вдыхая запахи пота, силы и старания...

    В бокс его брать отказывались, поскольку запись закончилась еще в октябре. Но взяли по личному указанию главного тренера, углядевшего в щуплом и невысоком Сереже боксера-технаря. Сереже устроили проверку: на реакцию, скорость и выносливость. И Сережа (полный злости и желания мстить) придирчивые испытания прошел.

    Так он стал учиться боксу: правильно бить и правильно уклоняться от ударов. Тренер не ошибся –  у Сережи  «пошло». Он обладал отличной реакцией и поразительной быстротой мышечных сокращений. А позже в нем открылось умение самостоятельно выбирать тактику боя.

    После школы (ее посещение было обязательным – условие занятий в  секции) три раза в неделю Сережа ездил во Дворец Пионеров. На тренировках он до изнеможения прыгал на скакалке, отжимался, качал пресс, работал в спарринге и отрабатывал удары. Удары ставились на специальных тренерских перчатках «лапах» и мешках. Когда Сережа старался попасть в отмеченный кругом центр растопыренной «лапы», он не думал ни о чем – только, чтобы точнее  и правильнее ударить.  Когда же колотил   тугой, набитый песком мешок («корпус»), то представлял  парня из подворотни. Его серую длинноносую рожу, голос и то, как он, хрюкая, набирает слюну и плюет. Срабатывало безотказно – от вновь переживаемой обиды и неотомщенного унижения  Сережины ноги наливались прыгучей упругостью, руки становились пружинами,  сердце, качая ненависть,  начинало бешено  стучать. И он, не чувствуя усталости,  бил, бил, бил... Иногда вместо длинноносого  перед глазами всплывала пьяная опухшая физиономия  отца. Смущенный  Сережа замирал... и  шептал: «Уйди, батя, а то вмажу! Не лезь!»...

     В конце мая  Сережа был взят в спортивный лагерь. В конце августа он вернулся в город. Став другим, превратившись  в «спортсмена».

    Последний школьный год, восьмой по счету, Сережа провел согласно жесткому  спортивному расписанию: соревновании, сборы, тренировки... снова соревнования, тренировки и сборы. Свои усилия Грачев направлял  только в одну сторону – в сторону ринга, ставшего единственной площадкой его совершенствования. Проводимые бои  (еще не взрослые «наповал», но уже имеющие достаточную злость и напор) он в основном выигрывал. В его весовой категории основное значение имела не сила, а техника ударов и тактика поединка.  В этом Сережа преуспевал: скорость, непредсказуемость, молниеносное и верное реагирование на действия противника.  И также выносливость, позволяющая ему  оставаться   собранным,  свежим и полным энергии – каждый раунд, как первый...

    Тренер, тот самый «главный», теперь лично взявшийся готовить Сережу в чемпионы, его хвалил, им «гордился», «уважал, как спортсмена», «надеялся на него».  Это было приятно. Также приятным было  стоять на пьедестале и, краснея от волнения, получать награды (грамоты, медальки и дважды кубок). Приятным было ощущать в себе наличие и накопление  самого важного в жизни  качества - силы неуязвимо противостоять. Любому,  всякому.  Если понадобится, всем и всему... Я (сомнений на этот счет нет никаких)– это мои мышцы, их ловкость, умение ею распоряжаться.

     Весной Сережу вызвали в Военкомат на медкомиссию призывников. В Военкомате Сережа проникся новым, незнакомым ему духом  настоящего, «непридуманного»  Долга. Не перед далеким коммунизмом и пионерской дружиной, а перед «Родиной», которую олицетворяли снующие по зданию сосредоточенные военные и проводящие осмотр врачи. «Страна» – это школа, пионерский лагерь, секция, Ленинград.  «Родина» - это Военкомат и армия:  флот, авиация, сухопутные войска, ракетчики, саперы, десантники...   Армия –   только для мужчин; они – прежде всего для армии.

     - Ух  ты,  какой  мускулистый! -  одобрительно бросил Сереже  один из дядек в халате, - отличным будешь солдатом!

    Сережу взвесили, обмерили, определили у него объем легких и записали в танкисты...

    Экзамены, подводящие черту восьмилетнему обучению, не вызвали у Сережи никаких  переживаний: он знал, что «сдаст», не выучив ни одного билета – достаточно просто на экзаменах присутствовать. Такова привилегия  «перспективного» спортсмена,  который   не  просто обыкновенный ученик, но нечто   большее, уже имеющее самостоятельную, прикладную ценность.

   Так и получилось. На «устных»  Сережа вытаскивал билет, садился, переписывал на листок темы. Затем к нему подсаживался экзаменатор и, задав несколько примитивных вопросов, отпускал. На «письменных» (сочинение и  уравнения) необходимый для тройки минимум диктовался Сереже  еле слышным, но внятным шепотом учителя-ассистента. Это видели все, но никто не возмущался – таково Сережино вполне заслуженное право.   

   На прощальном вечере ему выдали  аттестат и пожелали дальнейших успехов на ринге. Через несколько дней Сережа уехал  на соревнования в Ригу, и   школа осталась в далеком прошлом - то есть,  в  покрытой туманом равнодушия скучной местности. Связанные с «оконченной» школой воспоминания   не  вызывали  у него абсолютно никакого отклика: ни радости, ни сожаления. Ничего.

    - Возноситься мы не будем, а будем продолжать работать над техникой, -сказал Сереже тренер и посоветовал ему определится в 64-е ПТУ, - Чем проще, тем надежнее. Тем более, что там наших знают и уважают. Григорьев его заканчивал, Нестеренко. Не в училище дело, Грачев. Для настоящего бойца главное, не «где», а «как». Но первое время – строгая посещаемость  занятий. Любых и без прогулов. Запомни.

    ПТУ, куда Сережа сдал документы, взращивало рабочий класс: токарей (он пошел на токаря), фрезеровщиков и слесарей-инструментальщиков. Все  конкретно, без гуманитарных отвлеченностей и  затей - глаза, руки, станок, ноги. Чертеж, резец, болванка, перекур (настоящий, в «курилке»). Или обед. Вместо класса – группа, причем, многие старше Сережи. Главный в группе «староста»; главный над группой «мастер». Еще один главный -  «воспитатель». Плюс робкие косвенные  учителя. Имен нет – есть клички. У мастера, воспитателя, учителей, учащихся.

   Но принцип выдачи училищного прозвища  отличался от школьного. В школе  менялась  фамилия: Грачев – Грач, Щербаков – Щерба; Красильникова – Краска...

   Клички в ПТУ выделяли основное (не обязательно явное качество) ее носителя. «Циркуль», «Медведь», «Мочалка», «Резина». С «Резиной» Сережа сидел за одним столом и очень быстро с ним сошелся.

  В 11-й «Т» группе  Сережу стали звать «Кирпич». За мускулы, приплюснутый нос  (Сережин дыхательный орган несколько раз страдал от пропущенных ударов), толстую шею, невысокий рост и молчаливую угрюмость. Кроме того, Сережа  багровел, когда ему становилось жарко. А в мастерских, где они учились работать на станках, всегда стояла пахнущая металлом промасленная духота. Поэтому точнее «Кирпича» никому  придумать не удалось.

   По субботам в ПТУ (полутемное безразмерное фойе) устраивались «Вечера отдыха». Ставились колонки, запускался пропущенный через усилитель  магнитофон. Чем громче, тем лучше. Тем веселее трястись. Подобная музыка Сереже не очень нравилась, но было для него в этом пронзаемом разноцветными лучами  топтании нечто,  вызывающее шальной задор и радостное чувство единения. Единения ради него самого, без цели и задания – «со всеми». 

  На вечера можно было (а для поднятия  авторитета было нужно) пригласить знакомую девушку. Девушки в училище приветствовались. За их предназначение и место в жизни будущего рабочего. Танцы в обнимку и поцелуи замечаний не вызывали – нежно  мять свою девушку нормально.  Дежурный  воспитатель выгонял только за «пьяный вид», который достигался выпиваемым в туалете портвейном. Пить вино - также было признаком цеховой сопричастности.  Так же, как и общее курение. Так же, как и обладание   девушкой. Тоже курящей и тоже иногда пьющей вино.

  На этих пунктах Сережа из общности сокурсников выпадал.  Он не курил. Никогда не пил и даже не пытался, сколько не предлагали,  попробовать, и не имел девушки.

   Курение исключал бокс, налаженная  «дыхалка». Да и не было у Сережи особого любопытства относительно ощущений курильщика. Табачный дым был для него без всяких оговорок вонью.

  Вино, водка, наливки ассоциировались у Сережи с отцом, превратившимся за  годы пьянства в совершенно чужого, отвратительного человека. Ни за какой балдеж и веселье, даваемое алкоголем  Сережа не стал бы уподобляться спившемуся Грачеву. Своего полутрезвого-полупьяного батю он презирал и не желал повторять ни одно из его действий, тем более такое. Примером для подражания был боксерский тренер Олег Борисович, полностью заменивший (так Сереже казалось) отца,  наставника и покровителя.

    Девушки Сережу не интересовали, потому что он о них не задумывался. А не задумывался, потому что было не до девушек – все время и силы забирал бокс, лестница победного  восхождения: первое место на Городских, третье на Республиканских, Третье на Всесоюзных Юниорских. И присвоенные разряды: первый юношеский... второй «взрослый»...

В июне у них была практика на заводе. В слесарных мастерских – к  токарным станкам их пока не допускали. Поелозив с неделю  рашпилем по зажатой в тисках «серьге», Сережа уехал  в  спортивный лагерь «Школы Олимпийского резерва» (домики с комнатами на двоих, врачи, баня с паром, фрукты на обед, кино через день).

   В конце августа он вернулся в Ленинград. В начале сентября поехал с училищем в «колхоз» убирать урожай - отдохнуть и  «побаловаться» после олимпийских нагрузок. И вот тогда (там, в Ондорово, на вязком от дождя, прилипающем к сапогам  поле) спортивной карьере Сережи Грачева наступил конец... Забрасывая на впряженную в трактор телегу очередной ящик с картошкой, он оступился, потерял равновесие и вывихнул себе плечо.

   Вывих оказался подлым – рука, если она просто «висела» или медленно двигалась до уровня груди, не беспокоила. Но стоило ею сделать резкое движение или взмахнуть, как плечевой сустав пронзала острая, вызывающая судорогу боль. Такая резкая, что приходилось руку опускать, освобождать от всего, что ею держалось и ждать, когда судорога, а за нею неприятное ноющее чувство (пробирало до пальцев) исчезнет.

   Рентген ничего не показал. Хирург ничего не нашел. Витамины и физиотерапия ничего не дали.

   В ноябре, после безуспешных Сережиных попыток привести руку в порядок,  Олег Борисович потерял к нему тренерский интерес.  С «Большим» и всяким другим спортом было закончено. А заодно прекратились сопутствующие занятиям льготы, оказавшиеся вовсе не такой мелочью: он больше не получал бесплатную карточку на трамвай и автобус и бесплатные талоны на еду.   Грачев Сережа стал  обыкновенным «пэтэушником», Кирпичом.

   Перемена судьбы не стала жизненной трагедией. Оказалось (он был сильно удивлен сделанным наблюдением), что не заниматься боксом не так уж плохо. Он от бокса устал. Только этого не замечал, находясь в непрерывном и напряженном вращении:  тренировки – соревнования – тренировки. Гостиницы, поезда, спорткомплексы, залы... Ринги, судьи, противники, гонги. И постоянное желание спать. И постоянное преодоление. Изнеможения, сонливости, голода, нервной дрожи. Потому что: «Давай-давай! Можешь лучше! Старайся! Старайся! Не ленись! Работай! Работай!»... А теперь не надо. Теперь можно вечерами гулять по улицам, ходить в кино, читать. Чем плохо?

   Также (стоило Сереже сменить прежнее ленивое пренебрежение на необходимую заинтересованность) он   узрел   красоту   предстоящего после училища труда: быть токарем – неплохо, быть рабочим – правильно. Тем более, что ничего другого нет; другому теперь неоткуда взяться. И может быть, эта простота положения – самое лучшее. Грачев ощутил сладкий вкус металлообработки. Он и не предполагал, что скучное вытачивание втулок и болтов  может быть таким увлекательным и даже поэтически-таинственным процессом: гудит электрической мощью шпиндель; свистит зажатая  в суппорте болванка, к ней на  каретке плавно подбирается его резец, чтобы миллиметр за миллиметром начать снимать ржавчину и грязь... И получать стальной блеск. И горячие  спирали длинной синей  стружки, чем-то похожей на елочные гирлянды, но острой и опасной порезом, если ее потрогать пальцем... Но он это знает, он осторожен, он управляет послушным станком, придавая заготовке нужные размер и форму. А нужные размер и форма полученной детали – это польза. Чудо и польза... И время исчезает. И хочется еще... Потому что очень интересно. Потому что стоять у станка  гораздо легче, чем прыгать на тренировке...

   К концу  второго курса он стал «Лучшим по специальности». Был никаким – стал лучшим, получив за это вымпел. 

    - Заслужил ты его честно! Это главное, - сказал Сереже мастер Егоров, проникшийся к нему симпатией, - По мне хоть ты кто. Хоть сын министра, хоть бывший боксер -  не смотрю на анкеты. Если ты небрежен и думаешь, скорей бы закончилась смена, то я такому руки не даю. Кем бы ни был. Но! Но, если человек любит свое дело -  а я это сердцем чую - и как огня боится брака, такого я уважаю. Даже люблю.  А у тебя и глаз точен, и терпение не подводит, и трудолюбие твое живое и искренне. Меня не с этим обманешь. За это я тебя и уважаю, как равного! Так, что, Грачев, цени. Я тридцать лет отдал токарному делу! А дело токарное – художество, если его с душой раскроешь...

   В мае у Сережи  заболела мать. У нее начались приступы астматического удушья, вызванные накопленной в легких пластмассовой пылью - у себя на фабрике  она выплавляла мыльницы, расчески и футляры для зубных щеток.  После больницы мать уехала в хвойный санаторий, поровну  разделив оставшиеся у них деньги: десять рублей себе, десять – Сереже. Поэтому, когда Егоров предложил ему в зачет летней практики  пройти «трудовое крещение», устроившись  в «настоящую рабочую бригаду», он сразу (Егоров еще не закончил расписывать прелести ответственного, сдельно оплачиваемого  труда)  согласился.

    Часть их группы откомандировывалась на «Русский Дизель», часть на «Металлический завод», а Сережу взял к себе Пал Михалыч - старый друг Егорова:

    - Он из тебя сделает токаря, обещаю!

    Пал Михалыч возглавлял токарный участок на текстильном Комбинате имени Тельмана. Комбинат  в три смены перерабатывал узбекскую баранью шерсть в ленинградское техническое сукно. Как несовершеннолетний, Грачев работал на час меньше остальных и только в первую смену, начинавшуюся в   семь  утра.

    Сережа выполнял настоящее производственное задание - Пал Михалыч поставил его на вытачивание похожих на гильзы   втулок, необходимых для каких-то   прядильных барабанов.  Поначалу, каждые полчаса к нему со штангенциркулем подходил   Пал Михалыч. И не найдя к чему придраться, шмыгнув носом,  отходил. А потом проверять перестал.

   Платили Сереже (раз в месяц без аванса)  за количество – чем больше гильз, тем   больше зарплата. Операцию он освоил быстро, и очень быстро дошел до требуемой  нормы – выходило около шести рублей в день. И еще два пакета молока: один его законный, второй Пал Михалычев.   

   В три часа он был уже свободен,  получив в качестве компенсации за ранний  подъем солнечную половину летнего длинного дня. Выйдя из проходной, он шел (перебежать проезжую часть) на Неву загорать и купаться. Лишенная набережной  река с   горами песка и щебенки на заросших пыльными кустами берегах, со  старыми лодками, полузатонувшими баркасами и остатками сгнивших  причалов казалась Сереже совсем другой Невой. Вода прозрачно-серая, ледяная, быстрая.  Как будто он оказался далеко-далеко от города, в каком-нибудь диком северном поселке.

   На Комбинате  работали девушки. Только девушки, одни девушки, много девушек. Мужчины (их цех, слесарка, наладчики) растворялись в несметном количестве девиц. Они были везде:   в шумных до глухоты прядильных цехах,  столовой, управлении, лифтах, у автоматов с газированной водой, на территории, на проходной, идущие на Комбинат, с Комбината уходящие. Группами, парами, одиночками. С платочками и без, в платьях и рабочих халатах, с сумочками и налегке. Молодые и не очень. Красивые и обыкновенные. Громко смеющиеся, громко разговаривающие, громко отпускающие в сторону Сережи двусмысленные  шутки.  Грачева заметили. С ним заигрывали. На него обращали внимание. Особенно в столовой.

   - Эй, мальчик с пальчик! Как тебя зовут? Ты почему такой красный?  Не стесняйся. Садись к нам, не пожалеешь...

    И он однажды сел. И познакомился, удивляясь легкости знакомства. Одну звали Рая, вторую Марина. Рая понравилась Сереже больше – одного с ним роста, темные глазки, косичка из-под белой косынки, расстегнутая верхняя пуговка.  

     Рая жила в общежитии. Ей было семнадцать лет, и уже год она работала в чесальном цехе. Она любила кино, карусели и орешки в жженом сахаре. Разговаривать с Раей было легко и приятно. Они каждый день встречались в столовой, и каждый день Сережа собирался пригласить ее в ЦПКО кататься на лодках...

     В тот день (закрытые тучами, пасмурные сумерки)  собирался дождь. Было душно, пахло бензином и пылью. К обеду духота стала тяжелой и вязкой – Сереже все время хотелось пить и клонило ко сну. Мешающая работе вялость прошла только тогда, кода после обеда Рая, вдруг (!) взяв Сережу под руку,  предложила немного  пройтись?

    - Ты видел щенков в гараже? Хочешь, посмотрим?

    - Хочу. А где здесь  гараж?

    - За транспортной площадкой. Сейчас...

    Где-то начало громыхать.

    - Ну вот, наконец-то идет гроза, - Рая прижалась к Сережиной руке. Как он  почувствовал, грудью и животом. -  А я боюсь молний. Вдруг ударит! А ты?

    - А я не боюсь. Говорят, что когда идет гроза, нельзя бегать и находиться в воде. Тогда не попадет.

    - А что ты делаешь в эту субботу? – спросила Рая и улыбнулась.

Сережа хотел сказать ей о лодках, но не успел – совсем рядом кто-то закричал:

    - Горим! Вызывайте пожарных! Склад горит! Звоните в пожарную часть, а не то все здесь сгорим!

     И началась суматоха. Вначале смешная, словно кто-то специально пошутил, чтобы все забегали,  но с каждой минутой перестающая быть глупым развлечением. Из главного здания и неизвестно откуда высыпал народ. Все те же девушки, среди которых попадались и работники мужской принадлежности. Они толкались, испуганно озирались и не знали, что делать. Кто снова убежал в здание, кто-то, наоборот, прибавив смятения, выбежал. Запахло дымом. Густым и едким.

     В этот момент (Сережа так с Раей под ручку)  к ним подбежал похожий на грузина расточник-Шевченко. Его потное темное лицо было вымазано копотью или сажей:

    - Грачев! Ты здесь?!  А чего стоишь, как столб?!

    - А что нужно делать?

    - Как что?! Бежим на сырьевой склад - поможешь тюки выносить! Не держаться же в такую минуту за бабу, мать твою ети?! Видишь, кругом бабье царство – ни одного мужика не найти, мать твою туда же! Бежим.

    И они с Шевченко побежали.

    Загоревшийся склад сырья находился сразу за гаражом, в четвертом корпусе,  через бревенчатый навес примыкая к кирпичному массиву  главного корпуса. Из распахнутых железных ворот объемными клубами валил   желто-серый дым.  Периодически из дыма выбегали мужики с большими тюками на плечах, кидая их на асфальт, в кусты сирени, в сточную канаву – лишь бы дальше от ворот. Уткнувшись полозьями в сломанные поддоны, между выброшенными тюками стоял выкаченный из склада погрузчик.

    - Не дрейфь, Грачев!- Шевченко хлопнул Сережу по спине, - Горит в глубине. Это,  мать его, так только кажется, что горит рядом. Будем спасать, что сможем. Шерсть, чтоб ей, ценное сырье! За мной! Бери с самого края!

    И Шевченко, плюнув, исчез в дыму.

   За ним бросился возбужденный Сережа. Он пришел в сильное волнение. От приближающейся грозы, от взявшей его под руку Раи, от кажущегося   приключением (как в кино про войну) пожара.

   Густой, ползущий слоями дым мешал дышать и смотреть. Но все же, смотреть и дышать было можно, если прищурится и пригнуться почти до самого пола - пол был бетонный, затоптанный черными следами. На стене и где-то на самом верху висели  лампы, дающие   тусклый, но все же пробивающий дымную пелену  свет.

    И тюки оказались не тяжелые – вполне подъемные и носимые. Они стояли длинными, тонущими в желтой седине многоэтажными рядами. Ряды разрывались проходами, уводящими,  неизвестно куда. Упаковки с шерстью хватали из ближней кладки и выволакивали на улицу. Сорок шагов туда – сорок обратно... Отдышался, и снова... Отдышался, и опять на склад. Не сложно. И не страшно.

    На пятом тюке у Сережи заболело плечо. Не сильно, но, все же, ощутимо. Работе это не мешало, но несколько снизило скорость обратного движения.

    Подбежало еще несколько человек. Освобождение горящего помещения (огня Сережа так и не видел) пошло быстрее. Но вместе с увеличением быстроты действий увеличилось и количество дыма. Он уже не плавал слоями, не накрывал густыми мутными волнами, а пер. Со всех сторон, с шипеньем и тихим свистом. До едких слез режущих глаза, выжигающий кислой горечью   грудь. Где-то совсем явно начало трещать пламя. Скоро на склад было не зайти. Самые смелые еще заскакивали, но большинство уже не лезло, а растерянно топталось у входа. В цех устремлялся одуревший от дыма Шевченко, еще один мужик в комбинезоне и Грачев. Его охватил восторг спасителя народного добра – он уже не чувствовал боли в плече, головокружения, жары, усталости и жестяной, скребущей горло горечи. Он играл в героя.

   Но внезапно безумная  игра закончилась – в  дымной глубине что-то грохнуло, в ответ задрожали стены, и штабеля уложенных друг на друга тюков превратились в падающую гору. Из-за нее вспыхнуло пламя, и в его красном  свете стало видно, как давит Шевченко – тот не успел отскочить и уклониться от обрушившейся на него массы. Шевченко завалило. А огонь, сделавший прозрачным  удушливый  дым,   широкими подвижными языками, принялся лизать место завала.

    Тогда Сережа бросился на огонь, потому что все было отлично видно: куда отбрасывать тюки, где должен лежать Шевченко, куда его потом  тащить.

   Через минуту он уже не мог дышать. В глазах потемнело и страшно застучало в висках, но силы еще были, и руки еще могли раскидывать рулоны.

    Зажатого Шевченко согнуло пополам. Глаза закрыты, изо рта текут грязные слюни. На ощупь он был мягким. Неестественно мягким, тяжелым и  скользким от пота. Сережа дернул Шевченко  за руки (он не отреагировал) и потащил его на воздух. Вернее, попытался тащить  - мешал жар, тошнотворный газ, разбросанные прожженные тюки,  из которых наружу  полезло их волокнистое содержимое. И полное бессилие: ползти, терпеть, сдвигать с тяжелого неподвижного пола цепляющееся за него  резиновое тело Шевченко.

    Он заплакал. Впервые за много лет, по-детски, давясь слезами и горькой слюной.  Внезапный плач был вызван охватившим его страхом и отчаянием: еще немного и он потеряет сознание.  И тогда они с Шевченко...  А тянуть его нет никакой мочи. И  бросить нельзя. И нельзя уже  оставаться здесь ни секунды... И двигаться невозможно.  И никто им не помогает и не поможет...

    Он полз. Куда-то туда, где, как ему казалось, должны были находиться ворота. Зажмурив разъеденные глаза, отрыгивая из обожженных легких трижды переработанную смесь.

    И  вылез... Ему помогли... Их с Шевченко вытащили...  Те, кто растерянно и трусливо ждал снаружи.

    Но этой помощи Грачев   не почувствовал. Грачев Сережа, он же Кирпич, ничего не мог чувствовать. И ничего не мог видеть и слышать. Ни низкого воя прибывших пожарных машин, ни высокой сирены примчавшейся скорой. Он не почувствовал, как его раздели, не увидел света, когда ему отогнули опухшее нижнее  веко, не услышал, как врач скорой помощи отругал медсестру комбината за то, что она не сделала  укол ацизола...

    В больнице его сознание на миг вернулось в тело. Этот миг случился после капельницы, которую поставили, чтобы промыть кровь от смертельной окиси углерода. Сережа вздрогнул, приоткрыл невидящие воспаленные глаза, а потом снова замер, уже не отвлекаясь от того, что с ним происходило. Он возвращался назад, ломая оставшиеся в памяти  перегородки: огонь, Рая, трамвай, Нева... мать, отец, тренер, кожаный мешок с песком...  ноты...  колесо от велосипеда, жук в спичечном коробке, портрет Ленина... «они», «мы», «эти», «я»...  Потом, с увеличением разреженности  не осталось почти  ничего – ни «этих», ни «тех»; ни «я», ни «его». Только «нечто». Вне способа его опознавания: ни там, ни здесь; ни везде, ни негде. Просто...

 

***

 

    Вот и все. Индивидуальная эволюционная программа «4-го уровня» завершена.  Воплощений в антропоидной форме больше не будет. Никогда! Прощай, Адам!

   Необходимо отметить, что  существуют крайне  «неблагоприятные» зоны рождения и  пребывания в  человеческом теле. Неблагоприятность равнозначна исключительности предоставленных возможностей («Духовный скачок»). Таких зон на Земле  три.

    По степени утяжеления условий:

    Первая зона. «Холод и Мрак».

    Гренландия XVI  века (привычный отсчет от Р.Х.).

    Вторая зона. «Страх и Кровь»

    Бассейн реки Амазонки; индейские племена. Любой временной отрезок, исключая 1325, 1733, 1847, 1906, 2008 годы.

    Третья зона. «Обман и Лень».

    Россия. Начало XX века (отсчет от Р.Х) и «дальше», вплоть до ...

    Не дай, как говорится, Боже, угораздить! Особенно  сюда, к нам, ленивым и обманутым.  Хотя как посмотреть и смотря чего захотеть...

    Но, слава Абсолюту – тем лучше, чем хуже! Все позади: карма (-,0,+) отработана, цель воплощения достигнута, необходимые качества приобретены. К Базовым Матричным  Свойствам (БМС) присовокуплены   ПРОСТОТА, НЕПОРОЧНОСТЬ,   ЖЕРТВЕННОСТЬ.

    В своей следующей персональной проявленности То, что  было Сережей Грачевым, «Грачом», «Кирпичом» обоснуется на планете Мустроль (Mustrolle), находящейся в одиннадцатой планетарной цепи звезды Коцо (Ckotzos).

    На Мустроле овладевают (БМС) ВЛАСТЬЮ, СПРАВЕДЛИВОСТЬЮ и МИЛОСЕРДИЕМ. Сценарные роли строго ограничены – попеременное пребывание «судьей», «прокурором», «защитником», каждый из которых равным образом является «обвиняемым».  В соответствии с новым заданием у Сережи будет шесть крыльев, восемь глаз и  чешуйчатое тело с гребенчатым хвостом. А звать его (в первой попытке) будут...

    Но это тайна, раскрытие которой - сюжет нового очерка.