Анатолий Ива
Писатель
результат

Результат

   В отделе Анатолия Владимировича появилось новое лицо. Личико. Свежее, по сравнению с остальными приевшимися фасадами, молодое, по сравнению с самим Анатолием Владимировичем, и очень привлекательное. До удивления на самого себя. В нем, точнее,  в ней было что-то реально магнетизирующее и реально останавливающее на себе взгляд. И вызывающее переживание из спектра чисто мужских тем. Причем, эффект приятности возник сразу при их первой встрече и не терял своей силы во все последующее время. Это уже десять... нет, тринадцать рабочих дней.

  Анатолий Владимирович занимал довольно приличную должность – он был начальником Торгового отдела в Межрайонной Налоговой Инспекции в чине Советника второго ранга.  Удельный социальный вес Анатолия Владимировича  позволял ему вытеснять из податливой среды отдельный кабинет, жалованье, о размере которого никто кроме тех, кто его выдавал, не догадывался, штат подчиненных женского пола в количестве восьми единиц. И еще командировки в столицу, совмещающие в себе полезное с приятным. Полезное всем, приятное Анатолию Владимировичу и его столичным коллегам-советникам.

   Фамилия Анатолия Владимировича вполне соответствовала его облику и деятельности. Звучная, запоминающаяся, не без скрытого изящества и с красивым окончанием.   По фамилии он назывался Неведомский. Как актер из «Русской Антрепризы». Который  еще с Элизабет Тейлор сподобился сыграть в кино «Синяя птица».  Они (Неведомский из налоговой и Неведомский  актер)  были во многом  похожи: калибром, голосом, ауричностью глубины и солидности.  А вот в возрасте разнились непримиримо – Анатолию Владимировичу недавно исполнилось всего только сорок два года. Или уже. Это он  стыдливо почувствовал, когда Резникова (вторая в отделе после него)  представляла Олесю.

  - Вот, Анатолий Владимирович, наш новый специалист. Будет вести  транспорт    и помогать Ирине Михайловне с документацией по камералке. Для начала. Правильно?

   - Абсолютно...

   Неведомский мог сказать все что угодно: «абсолютно», «ни в коем случае», «я тоже», «тридцать три»... Потому что в тот момент смысл произносимого значения не имел. Значение имело четко осознаваемое ощущение – его торнуло. Сильно, внезапно и глубоко. Без усилий со своей стороны, без предисловия, в разрез с ситуацией.  Оп! И он попался в сеть. Прекрасно понимая, что нет никакой сети, нет никакого умысла ее накинувшего, нет ничего специально спровоцированного. Чистая спонтанность его внутренней реакции. Оп! – и молодая Олеся Александровна Шугурова взяла  Анатолия Владимировича  за живое. Взяла так, что он после их официального знакомства несколько раз заходил к бабам (якобы для несложной консультации у Резниковой), чтобы иметь возможность порадовать свой заблестевший глаз. А еще внимательно не погнушался просмотром  личного дела поступившей на предмет уточнения подробностей: сколько лет и замужем ли? И где живет? И на всякий случай мобильник.

  Олеся... Красивое имя. Редкое имя. Романтическое имя. Славянское. У «Песняров» была такая песня. Олеся... Русалочье имя.  Очень Олесе идущее. Олеся... Как у Куприна. Девушка-весталка или что-то типа того.  Загадка... магнитка... конфетка.

  - Ты знаешь, Валерьян, - признался  Неведомский своему самому  близкому в плане бескорыстного общения приятелю, - ко мне такой вариант поступил, что я немею. Как этот самый... Супер!

  Признание произошло через два дня после знакомства с Олесей, в бильярдном клубе, где Анатолий Владимирович баловался американкой. Крепкое пиво, два подряд выигрыша и закуренная сигарета суммировали в нем откровенность. И пока «Валерьян» расставлял шары и протирал тряпкой пальцы, Неведомский  изливался, чувствуя облегчение и гордость, неизвестно чем:

   - Не думал, что в нашей сермяге  еще такие водятся. По всем пунктам высший класс. Уж сколько у нас в конторе, на любой вкус и цвет. И молодые, и как ты.  Шучу. И с грудями, и с задницами. И без грудей и задниц.  В обтяжку и наклонку. Но уже   не реагируешь, как гинеколог. Количество без качества. Но здесь, Валера! Ягодка, не побоюсь этого пошлого сравнения. Вот только с куста, в лучшем смысле этого слова. И без косметики. По крайней мере, мне так показалось. Валерьян, это эстетика:  фигура, голос, волосы, лицо... Где таких изготовляют? Супер. С одной стороны вроде ребенок...

   - Сколько ей?

   - Двадцать четыре.

   - Какой же это ребенок?

   - Я не в смысле возраста. Вроде совсем девочка, наивная и чистая, как в книжке про это самое. А с другой стороны, за сто метров веет женщиной. И готовым к употреблению темпераментом. Пьянящее сочетание. И я тащусь. И так тащусь, что мне даже на работу стало ходить приятно. Представляешь?

   - Так зацепило?

   - Честно признаюсь  – да! Давно так не было. Если вообще так было. И радостно, и страшно чего-то, и хочется. Чешется! Такая вот фигня. А я начальник. С одной стороны вроде как зависимость, с другой -дистанция. Знаешь, как ее зовут?

   - Откуда?! Надо сходить за мелом.... И?

   - Олеся.

   - Олеся?

   - Да. Ни Анжела, ни Вероника, ни Марьяна какая-нибудь. А вот так. Поле, солнце, сарафан и букет ромашек. Поэзия, Валерьян! Как глаза закрою, так мне и лезет такая реклама.

   - Раритетное имя.

   - И, главное, идеально ей подходящее.  И это еще один ее плюс. Она вся из плюсов. Даже по работе – во все почти с первого раза врубается. Супер! А у тебя...

   - Ты  играть  будешь?

   - Буду.

   - Тогда разбивай. И отпусти мой кий. У тебя свой есть.

   - А...

   - Разбивай, потом договоришь. Седина в бороду, бес в ребро. Вот и ты дожил до молодых. Разбивай!

   Больше об Олесе Неведомский никому не рассказывал. Да и не кому больше было. Не жене же?

   Анатолий Владимирович имел семью в виде жены и сына.  Но семья  последнее время его не особо обременяла. Сын второй год учился в Таможенной Академии, не нуждаясь для этого в личном участии Неведомского. Жена заморочилась на «Туристической астрологии».   Что это такое, Анатолий Владимирович  так до конца и не понял, но часто на несколько дней оставался один. О чем никогда не жалел. Он и сам иногда выезжал в загородный домишко с банькой, катерком и мангальчиком.

   Вот бы туда съездить с нею...

  Эта простая логическая мысль пришла Анатолию Владимировичу на второй неделе после того, как Шугурова приступила к работе под его началом. После того, как он признался себе в том, что переживает влюбленность. Свалившуюся на него так неожиданно и так приятно его придавившую. И производящую в нем  качественные изменения, заключающиеся в приливе душевных и физических сил, требующих выхода и манифестации. Вялотекущая рутина повседневности, прерываемая однообразным отдыхом с бильярдом, алкоголем и  общением с необходимыми для разных надобностей людьми, отступила под витальным напором в область сырой тени, ее покрывшей. Прежние,  несложные внешние интересы Неведомского заслонились прямым переживанием узконаправленной внутренней потребности – войти во взаимность со своей новой сотрудницей, осваивающей  у него под носом нелегкое налоговое дело.  А нос уже начал дрожать. И появилась слюна. И еще кое-что зашевелилось. А действительно,  почему бы  им не поехать на дачу? 

   Благоухающая роза дразнящей мечты (Анатолий Владимирович признался себе и в том, что как школьник, начал отдаваться мечтам) имела на своем крепнущем стебле несколько крупных шипов.

   Первый -  этического свойства - соблюдение кодекса правильных рабочих отношений. На работе ни с кем, и ни под каким соусом. Себе потом дороже выйдет: и сплетни, и прецедент, и репутация, и много какого шлака еще. На работе никаких связей. На работе только работа. Иначе карьере крест... Был у них Юрьев. И позволил себе с этой, как ее? С Соболевой. И что? Об этом все на следующий день узнали, Соболева ухмылялась, а идиот Юрьев не знал, куда деться. В итоге ни Юрьева, ни Соболевой.

   Второе – это самое положение. Он начальник. В какой-то мере вершитель судьбы: премии, продвижение, перспективы и горизонты. В его руках козыри. Но именно это и плохо, потому что зависимость исключает искренность и свободу ее проявления. Вроде как, из-под палки. Палка из-под палки. Что-то вроде деликатного изнасилования. Или голимой проституции. А гламурной проституции и завуалированного изнасилования Неведомский не хотел. Может быть, он сам от такого варианта и не отказался, но его чувство  нежное, розовое и ранимое, как новорожденный младенец, исключало всякий компромисс. Взаимность – на взаимность. Сердце к сердцу. А уж потом тело к телу.

  Эта щепетильность была еще одним проявлением влюбленности Анатолия Владимировича в свою младшую  сотрудницу. Потому что раньше он такими вещами не доставался – по любви, не по любви, какая, хрен, разница? Но с Олесей...

  А Олеся все больше и больше его притягивала. Потому что не переставала Неведомского изумлять. Скромностью, как ни смешно это слово, исполнительностью, врубчивостью, работоспособностью. И конечно, своей волшебной внешностью: светлыми волосами, которые могли сплестись в косу, могли завязаться в узел на затылке, а могли просто упасть на плечи. И большими голубыми глазами. И  рельефными губами. И темными бровями... А также  ногтями,  подмышками, лодыжками, коленями, запястьями, ушами, их мочками, прямым носом, родинкой на шее, шеей и ягодицами.  Вместе и по отдельности.

   Олеся за месяц своего пребывания в Торговом отделе была изучена со всех сторон.

   Анатолий Владимирович, появившись на рабочем месте, не отказывал себе  в удовольствии от подглядывания за Олесей   при каждом удобном для этого  случае. И наслаждался ее лицезрением без маскировки  у себя в кабинете, в коридоре и  в комнате баб, где раз в неделю проводил производственные совещания. 

   За  месяц своей работы Олеся Шугурова была сканирована полностью. Но только внешне. А внутри у Неведомского кололо вопросом – а как ей он? Лично он? Не как остроумный начальник и толковый руководитель, а в самом основном своем качестве. Как он ей, как мужчина? Или никак? Или (с ракурса искренних взаимных чувств)  поезд  уже  ушел? Тю-тю! И сколько ни мечтай, сколько ни ворочайся по ночам, сколько ни брейся перед работой и ни примеряй рубашки - бесполезняк? Потому что уже сорок два.

   Когда-то жена считала Неведомского красивым. Каким она считает его теперь, между ними не обсуждалось: ее больше беспокоили «гео-зодиаки», места «созвездий» и энергии двенадцати земных полюсов. Судя по всему, его внешность особого волнения у жены не вызывает, что впрочем, взаимно. Мнение жены в данном вопросе никакой ценности не имеет. Но Нине он нравится. Нине-то  он нравится! Так ей самой под сорок. Она воспринимает его в иной временной плоскости. А до Нины, как мужской тип он нравился Маше. Так это было пять лет назад. Да и Маша с Ниной никак на Олесю не проецируются. Они и она! Несопоставимо в корне. Любовницы и... и... она?  Как он ей?  Вроде  улыбается и смеется  над его шутками, охотно вступает в разговор, отвечает на вопросы. Но, как начальнику, на которого нельзя не отреагировать. А чисто по-женски? Чем глубже Анатолий Владимирович тонул в своем юношеском чувстве, чем больше он разогревался костром любви (через месяц он честно подытожил: «люблю!»), тем мучительней становилась для него неопределенность  в  отношении Олеси  к нему. Чисто в половом аспекте.

   Вся эта рефлексия нападала на него по вечерам и выходным, которые стали казаться долгими и пустыми. На работе же он внутренне краснел от своей слабости и отгонял от себя наваждение. А когда видел Шугурову,  то немел. Внутренне. Как мальчик. Как подросток. Как новобранец перед генералом. Как кобра перед факиром.

   Этот образ тоже работал, поскольку     «внутренности» Неведомского, помимо платонических припарок  жалило  неистовое конкретное желание.  Секса! Коитуса! Полового акта! Траха! Так, чтоб  повылезали пружины, чтоб  все кругом ходило ходуном, чтоб дрожали  стены и стекла...

   Неведомский  чувствовал в себе вдохновение на подобную мощь.

  ...Хотя бы один раз. До умопомрачения,  изнеможения,  пресыщения... Но искренне и добровольно, по взаимному влечению и потребности. По любви! А потом умереть...

   Анатолий Владимирович  чувствовал в себе решимость на подобный поступок.

   ...Умереть, если это понадобится!

***

   А пока прощупать, «чего как».

  В октябре, на втором месяце сердечного заболевания Неведомскому представилась возможность это осуществить. К тому счастливому моменту он уже знал – на обед Шугурова ходит во «Все свои», как бы корейский общепит средней категории.

   И он решился. Выскочив под мелкий дождь и переместив себя в пахнущий  жареным зал.

  Она сидела в углу, по правой диагонали от двери. Из их конторы сидел кто-то еще, но его появление было оправданным ситуацией: дождь, отсутствие зонта, естественный для обеденного перерыва голод.

   Так же, как он ее, она заметила его. Заметила, когда он брал себе символическое ведерко кофе. И махнула рукой, приглашая на свободное (так сложились звездные геомагниты) напротив себя место. И он сел. Улыбаясь от радости, как мальчишка и, пытаясь улыбку спрятать. И первую минуту робкой мальчишеской неловкости обжигал себе губы горячей жидкой дрянью, настраивая себя на неделовой тон. А она елаовощное крошево. Аккуратно и красиво.  А потом вдруг спросила:

   - А почему вы сюда зашли? Мне кажется, что вы в такие места не ходите. Даже на обед.

   - А я... дождь... зонт... А мне просто хотелось посидеть с вами, Олеся. В нерабочей обстановке. Я устал быть начальником. Просто посидеть, как... как я и вы. Вы допускаете такой вариант?

   - Допускаю. Очень приятно, если это так.

  - И даже больше. Хотите сладкого? Пирожное, например. Здесь продают пирожные, я не заметил?

   - Продают.

   - Будете?

   - Нет, Анатолий Владимирович, спасибо. Я стараюсь сладкое не есть.

   - Боитесь располнеть?

   - Нет. Просто не люблю. Вы допускаете такой вариант? С детства не люблю сладкого.

   - А кофе вы пьете?

  - Если хороший, то с удовольствием. Но не такой – она указала на бумажный символический стакан Неведомского, - простите. Запах есть, а вкуса нет.

   - А если... (Анатолий Владимирович мысленно перекрестился)  я вас приглашу выпить со мной хороший кофе? Как-нибудь? После, например (он еще раз перекрестился), работы?  Как  неначальник с неподчиненной. Просто по-дружески? Чтобы отвлечься от наших бумаг. Вы составите мне компанию?

   - Вы серьезно? – она коснулась своими голубыми глазами самого дна вспотевшего от волнения Неведомского.

   - Разве я похож на несерьезного человека? Конечно! Хоть завтра. Или сегодня.

   - Хорошо. Только сегодня я не могу.

   - А завтра?

   - А завтра можно.

   - Теперь недоумеваю я. Вы серьезно, Олеся?

   - А почему нам и не попить кофе? В непринужденной обстановке – и она по-детски улыбнулась...

  А может быть,  это вспотевшему от радости Неведомскому  так показалось. И сам разговор состоял из других слов и выражений. Но суть была именно такой – он набрался смелости и предложил, она с легкостью согласилась.

   Целый вечер он гонял в голове эту сцену, отыскивая  в своих фразах  пошлость и от нее морщась. Но как бы это ни выглядело, оно произошло. С первой попытки. Без особых рассусоливаний, ужимок и смешков. Олеся...

   И они пили кофе. Крепкий, густой, настоящий. В полумертвом, но приличном кафе. За разговором о чем угодно, кроме работы и личной жизни. Почти до закрытия заведения. А потом расстались. Она, вопреки его уговорам поехала домой (Автово)  на метро, а Неведомский  еще долго сидел в своей машине, одуревший от кофеина и  их первого свидания. В качестве его и ее. Безотносительно статуса, возраста и семейного положения. Просто, как... как... как, а хрен его знает, кто, но здорово!

   Сказка продолжалась. На работе Неведомский играл роль начальника, блюдущего служебную этику, Олеся оставалась самою собой, не проявляя никакой двойственности и ни одним жестом или мимическим изгибом не показывая на возникшую между ними связь. А связь возникла. И Анатолий Владимирович это чувствовал и от этого млел. А еще он чувствовал, что Олеся тоже чувствует их особую связь, и от этого млел еще больше. Сплошное мление. Плюс  руководство Товарным отделом. Сказка!

  Через неделю они снова ходили в кафе. Где Неведомский сместил акцент в сторону окончательной возрастной нивелировки, в шутливой форме потребовав, чтобы Олеся звала его «Анатолий». Для увеличения удовольствия он предложил выпить вина, но Олеся отказалась. И это ему понравилось. По естественности отказа и по контрасту  с Ниной, каждое свидание с которой не обходилось без бутылки, как минимум сухого. Вообще Нина (Неведомский ей не звонил уже месяца два) взяла на себя функцию отрицательного мерила.  Она делала все, что не делала Олеся. Нина курила, обожала торты, красила волосы, иногда вкрапляла в свой сленг эпитеты ненорматива, поливалась ядовитыми духами, часто смотрелась в зеркало и громко смеялась. Также  она не любила читать, не умела слушать и правильно понимать Неведомского, все разговоры сводила к жалобам на хроническую нехватку денег или недовольство жизнью. А Олеся...

   А Олеся сказала ему, Неведомскому, что он ей нравится. Как мужчина. Сильный, умный и ей интересный.  И именно поэтому  с ним  проводит время после работы. Это признание Анатолий Владимирович услышал примерно через месяц их целомудренных хождений  по кофейням и чайным.

   Еще через месяц они перешли на «ты», и Анатолий Владимирович чуть не замурлыкал, когда Олеся внятно и недвусмысленно дала понять, что прекрасно видит разницу между прогулками-свиданиями под дождем и мокрым снегом и «встречами» в замкнутом пространстве интимного уюта.  Он понял. И прошептал:

   - Хочешь, поедем ко мне на дачу? Прямо сейчас!

   - Нет, Толя. Я не исключаю такой поездки, но...

   - Что «но»? Тебя что-то пугает? Возможность разочарования? Уверяю тебя, что... ты же сама говорила, тебе нравится мой жизненный опыт. Я не хвалюсь и не набиваю себе цену, но допусти, что мой  опыт  может распространяться и на другой вид отношений между мужчиной и женщиной. Не одни же разговоры разговаривать.  Можно попробовать. Ты ничем не рискуешь. Рискую я. Понимаешь?

   - Нет. Я не боюсь разочароваться в тебе, как в мужчине, но... Извини, ради бога, я не хочу тебя обидеть, но меня тошнит от запаха табака.  Тошнит.  А от тебя так сильно пахнет. Даже, когда ты не куришь. Это в тебя въелось. Прости. Такой запах! Иногда сильнее, иногда меньше. Но все равно ужасный. Я не смогу. Такая вот глупость...

   - А если я брошу курить?

   - Ради чего?

   - Ради этого, то есть, ради тебя? Помехи исчезнут?

   - Исчезнут, - прошептала Олеся, грустно улыбнулась и погладила Неведомскому руку.

   И Анатолий Владимирович, движимый   любовью, помноженной на страсть, решил бросить курить! В этом ему очень помогла конкретная целевая установка – он знал награду.

   С недельку он помучился, пораздражался, а потом, как рукой сняло. Его дыхание очистилось, исчез кашель, а пальцы перестали пахнуть табачным дерьмом.

***

  Линия жизни Неведомского на самом деле линией на являлась. А   представляла собой невероятно сложную  геометрическую фигуру, в  плоскостях которой отражались его домашняя жизнь,  заморочки  по работе, Нина, с которой он пересекся в гостях у Волковых и... и... и.... Чтобы описать хотя бы сотую часть жизненной  голограммы Анатолия Владимировича, нужен роман. Толстый, как «Война и мир».

  Жена Неведомского была довольна, что он теперь не курит. Но ее радость по поводу этого обстоятельства омрачалась возникшей между ней и мужем дистанцией иного свойства. Как только Анатолий Владимирович почувствовал в себе настоящую любовь, к жене он не прикасался. Без комментариев по поводу своего воздержания. «Так легли камни его Знака» - было единственным разумным объяснением холодности Неведомского, длящейся уже почти четвертый месяц.  

  С Ниной Анатолий Владимирович тоже больше не имел постельного контакта, так как по сравнению с Олесей она стала просто ходячим безобразием. Тем более, что много курила. В гостях у знакомых, где Неведомский  и Нина не могли не встретиться, он был уже после того, как бросил сам. И поэтому имел возможность  почувствовать на себе, как это, когда к тебе в лицо лезет  заядлый курильщик.

   В ноябре Анатолий Владимирович был в Москве по служебным делам. Но четыре отведенные на это дня провел в тупом режиме МНС РФ – гостиница. Никаких компаний и девочек по вечерам.

   А в самом конце месяца...

***

   Бросание курения имело свои плоды. Но не те, на которые Анатолий Владимирович рассчитывал. К нему на дачу (ему почему-то  представлялась дача)  они с Олесей не поехали, но  стали целоваться. Как водится у влюбленных,  в кино.  В односторонней темноте  залов. На последнем ряду. Два-три поцелуя на все полтора часа. Но какие!

  Анатолий Владимирович сам не знал, почему так по-детски тупит: с женой не спит, с Ниной поругался, а с Олесей только целуется.  Да и тупостью он это не считал: ведь если такое блаженство от одних только ее губ и прикосновений  к ее упругой, сводящей с ума груди, то каково будет, когда... Но когда? Когда они поедут к нему на дачу?

   Самым реальным поводом был Новый год. Тем более, что до него оставалось всего три недели. Обычно на зиму фазенда консервировалась.  Так оно и осталось для жены и сына Анатолия Владимировича, который периодически ездил к себе на участок протапливать дом и чистить снег. В тайне от домашних он готовился к предстоящему празднику.  Настоящему, а не  вымученному, заученно однообразному календарному переходу.  Празднику любви!

   А любовь в Неведомском пылала, и сдерживаемая рамками обстоятельств   Анатолия Владимировича выжигала. Своим темным  пламенем, терпеть который было в сладость. Иногда, правда, от жара становилось невмоготу, и тогда приходилось его тушить. Делалось это хорошей порцией виски. В одиночку.

   Напивался Анатолий Владимирович обычно после свиданий с поцелуями (подпирало так, что хоть на стенку лезь) и по воскресеньям. Олеся по выходным была занята, и они не виделись, довольствуясь телефонным воркованием.

  После  виски Анатолий Владимирович приходил в контору с красными глазами и половину рабочего дня не очень ясно соображал. Но сказывалось благотворное воздействие Шугуровой, и  уже после обеда Неведомский был свеж и собран.

   - Толя, я хочу с тобой поговорить, - сказала Олеся, когда они вышли после очередного сеанса.

   - Конечно. О чем? О нашей поездке?

   - Да.

   - Так мы едем?! Неужели на Новый год?! – дрожь, сосредоточенная в паховой области, охватила всего Неведомского.

   - Нет. Я с тобой поехать не могу.

   - Но почему, Олеся? Почему? Ведь мы же договорились! Ты же обещала! Курить я бросил. Сижу дома. К жене не прикасаюсь.  Ночами не сплю. На работе только о тебе и думаю. Когда, Олеся?!

   - Потерпи еще немного.

   - Сколько? Почему ты не хочешь поехать со мной? Представь: полночь, тишина, ели, усыпанные снегом, звезды... Бьют куранты, шампанское... И мы... Одни... И нам никто не мешает. Олеся!

   - Ты серьезно ко мне относишься?

   - Конечно! Я люблю тебя!

   - И я. Я тоже очень серьезно к тебе отношусь, Толя. И я по ночам не сплю, а думаю о тебе. И я тоже не могу дождаться того момента, когда мы сможем принадлежать друг другу полностью. Но именно мое чувство к тебе меня останавливает.

   - Не понимаю.

   - Я не исключаю те последствия, которые могут быть после того, как... как это произойдет.  Я не исключаю возможности от тебя забеременеть.

   - Но мы же современные люди, неужели...

   - Молчи! Это мои проблемы. Я даже иногда хочу, чтобы такое случилось.

   - Олеся, я...

   - Молчи! Но я хочу... пусть между нами все будет чисто.

   - Что ты имеешь ввиду?

   - Без алкоголя. Не надо никакого шампанского. Мне не нравится, что ты пьешь, Толя. А ты часто пьешь, я вижу.

   - Но...

   - Это твое дело. Но пока мы с тобой поддерживаем такие отношения, и пока я... Словом, пока мы не переспали, воздержись от выпивки. А потом делай, что хочешь.

   И Олеся замолчала. И пока Неведомский вез ее домой, не произнесла ни слова.  Не отвечая ни на один его вопрос. А когда они расставались, она чмокнула его в щеку, улыбнулась и тихо произнесла:

   - Подумай, о том, что я сказала.

   - Это условие?

   - Да. Тебе решать.

   В тот же вечер (благо была пятница) Анатолий Владимирович принял вискаря. Большую  мужскую дозу. Еще одну дозу он принял в субботу, а в воскресенье поехал в баню. И с понедельника начал трезвую жизнь. Удивляясь себе и той силе воздействия, которое на него оказывала Олеся. Нет, чтобы на все забить и жить, как прежде...

  Новый год Неведомский провел дома, попивая мутный «Швепс». На весь  ваканс  Олеся вынуждена была уехать с родителями в Финляндию. В новогоднюю полночь она прислала Анатолию Владимировичу SMS: «Скоро!»

    Сила любви делала чудеса. Неведомский не пил. И не хотел. Предвкушая долгожданное «вот-вот», которое все не наступало. А потом возникло  новое препятствие.

   После того, как Неведомский бросил курить, он начал полнеть. Катастрофически быстро. Рубашки и брюки перестали на нем  застегиваться. Тело, освобожденное от борьбы с ядами, как тесто полезло во все стороны. Анатолий  Владимирович и до этого не мог похвастаться особой стройностью, а теперь и вовсе. Да еще   до такой степени, что самому   противно.  И он честно  представлял себе: дача, мерцающий камин, свеча. На его широкой и низкой кровати лежит она. Нагая (прилагательное «голая» как-то  к Олесе не лепилось), совершенная, безукоризненная. Волосы ниспадают на точеную грудь: торчат одни сосочки. Белеет живот, под ним темнеет треугольник. Дразнящие бедра сомкнуты, но ждут, чтобы разомкнуться. Розовеют пяточки... И вот подходит он. Как стекло трезвый, не копченый. И начинает раздеваться... Слетает потная рубашка, с оторванной на животе пуговицей, бряцает пряжка ремня, заменяющая оторванный на поясе крючок... или после душа. На ковер падает полосатый халат и на обозрение вываливается его вздутое брюхо. И вспухшая, почти бабья  грудь. Он делает шаг к ложу. И видно, как  трясутся его толстые волосатые ляжки. А он чувствует, как дрожит его арбузный зад... Тьфу!

   Поэтому отяжелевший Неведомский  пока не настаивал – ему было себя стыдно, и этот стыд очень сильно его обламывал. Вплоть до бессилия в ключевом моменте. Вот он идет к ложу, волосатый и жирный, как кабан, а там, где надо стоять – висит. Это тоже, подобно трясущейся заднице  чувствуется, хотя из-за живота и не видно. Висит и не поднимается, потому что главные силы ушли на  подавление комплекса физической неполноценности. А он не давится... Тьфу еще раз. И еще сто пятьдесят.

  И поэтому, когда Олеся предложила Анатолию Владимировичу пойти вместе с ней в тренажерный зал, он согласился. Преследуя три цели. Первая – иметь дополнительное время, чтобы находиться рядом с ней. Второе движение  не такое рыцарское, но очень резонное – Олеся постепенно к его диспропорциям привыкнет. Вначале он будет в костюме, потом перейдет на майку и спортивные трусы. А от этого один шаг до полного финального оголения. Третья цель – любопытство: а вдруг занятия действительно помогут? 

  И вместо кино они стали ходить на спорт. И занятия им  действительно помогли. Олеся знала какие-то древние упражнения с атомным эффектом – жир быстро  и необратимо перерабатывался в  мускулатуру. Устойчивую и рельефную. Без особых телесных истязаний.  Собственно для этого, как понял Неведомский,  Олеся и затащила его в спортзал. Она не нуждалась ни в какой коррекции и после разминки на беговом станке все время уделяла ему. Показывая, как нужно приседать со штангой, поднимать ноги  или  размахивать гантелями. После тренировок Анатолий Владимирович   блаженно спал – переработанное фитнесом либидо давало ему панорамные сновидения, лишенные нездоровой возбуждающей деталировки.

  Крепкий нормальный сон также оказал на Неведомского благотворное воздействие – он стал  настолько спокойным, что езда   по городу совершенно перестала его выматывать и доставать.

  К апрелю Анатолий Владимирович заметно преобразился. С его  лица ушли отеки и складки, и  вместо них прибыл легкий румянец. У Неведомского заметно раздвинулись плечи, резиново  вжался живот, бицепсы налились сталью, а в икрах и бедрах появились пружины.  Все стало легко и пофигу.

  Все, кроме самого главного – рвущейся на волю целенаправленной мощи, от которой могут задрожать стены и стекла, которая в щепки истолчет его загородную кровать... На которую больше нет терпения, и никакие физические нагрузки ее не пережигают. Тем более, что Олеся  продолжает очаровывать и манить. Вернее, еще больше манит, очаровывает и приручает.

 

   Еще немного и он взорвется...

   - Ну, как там у тебя на даче? – спросила Олеся в пятницу утром, занеся Неведомскому на подпись бумагу. Первую секунду он не понял вопрос:  «ты» на работе не употреблялось. Ни Анатолием Владимировичем, ни Шугуровой. – Але! Как на даче, полезла травка?

   - Не знаю. Давно там не был. Все дела, все работа, все спортзал, все бесконечный флирт. А что?

   - Может, съездим, посмотрим, Анатолий Владимирович? Если у вас будет время?

   - А... когда?

   - Да когда вы сможете. Вы же решаете. Кто в отделе начальник?

 - А завтра? – прошептал Неведомский, глядя через приоткрытую дверь на Резникову, вскрывающую принтер.

   - Можно и завтра.

   - А... сегодня? – еще тише прошептал Анатолий Владимирович и облизал пересохшие губы.

   - Можно и сегодня. Вечером. Часов в...?

   - Девять...

   - В девять, если вам удобно.

   И Олеся улыбнулась. И медленно закрыла глаза. Многозначительно и многообещающе . А потом быстро вышла...

***

    «Вот и дождался... Вот и дождался...» стучало в черепной коробке у Анатолия Владимировича все оставшееся рабочее время. «Вот, наконец, и дожил...» продолжало стучать, пока он собирался дома, на ходу придумывая причину, по которой едет с ночевкой на дачу. «Вот и пришло...» постукивало в мозгах, пока он ждал Олесю у «Автово», и они  ехали загород. Машин было по-прежнему много, но они не отвлекали: «Дождался, сукин сын, дотерпел...».  И все оставшееся время (выгрузка, растопка  отсыревшего камина, разгон котлов, подключение воды, легкий ужин) в Неведомском прыгало: «Дождался! Еще немного!».

   А потом наступило то, о чем грезилось с плюс-минус вариациями. Неяркое пламя поленьев, знаковая свеча, задернутые шторы, застеленная и разобранная кровать. А на ней она. Нагая, как в снах, с распущенными волосами и темным треугольником там, где ему положено быть. И Анатолий Владимирович в халате, только что обмывший свое тело  под теплыми струями не до конца нагревшегося душа. И уже не стыдно полосатую драпировку скинуть. И сделать последний шаг.

   Миг, вобравший в себя месяцы необыкновенной, чистой жизни наступил. И замер...

 Олеся лежала неподвижно и нежно улыбалась. Без призыва, напряжения, нетерпения, требования. Просто улыбалась. Как Джоконда. И смотрела на Неведомского, застрявшего в фантастичности момента. Потом вдруг  стала серьезной, привстала на локте,  и Неведомский увидел ее глаза. От соединения каминной подцветки и лунного свечения, угадывающегося за шторами, они казались зелеными. И казалось, что  жгут.

   И вот тогда Неведомский почувствовал у себя в хребте шипучее движение. Оно началось  где-то в самом низу, там, где располагается копчик. В детстве Анатолий Владимирович, катаясь на санках, саданулся  этим местом о камень и знал, что такое «копчик». Опознавание и уточнение этой подробности произошло молниеносно. Та же стремительность сопутствовала и дальнейшему продвижению шипучей струи вверх по спине. И чем выше она поднималась, тем сильнее становилось переживание. Восторг, блаженство, экстаз... От которых становилось трудно дышать и хотелось во весь голос рыдать от счастья.

   Когда божественное шило пронзило Неведомского до макушки, его накрыл мрак, и в нем исчезло все. Он, Олеся с зелеными горящими глазами, сползающий халат, камин, дача, мир и осознание того, что все исчезло. А вместо этого пришло нечто волнообразное и не имеющее названия. Первый наплыв окончательно Неведомского растворил. А  вторая, уже не такая могучая волна принесла с собой Космический Смысл, простирающийся на Всё и за его пределы.   Но и этот всеобъемлющий смысл  был смыт третьим приливом, открывшим жизненную Суть. За сутью накатило постижение закона человеческой Правды.

  И тогда Неведомский понял! И прежде всего, в чем эта правда заключается. И потрясенный пониманием рухнул на ковер...

   Утром он очнулся на кровати. Укрытый одеялом. Халат висел на стуле. В камине лениво шевелился огонь. Сквозь шторы угадывался солнечный свет.

   Олеси не было. Но это Анатолия Владимировича уже не беспокоило. Он встал, окатился холодной водой, напился чаю и позвонил жене...

***

  В понедельник Резникова доложила ему, что Шугурова по семейным обстоятельствам увольняется, и на работу больше не выйдет. Анатолий Владимирович принял известие совершенно спокойно. Единственной реакцией на новость была процедура удаления олесиного номера из памяти мобильного телефона.

   «Понимание» -  тайна Неведомского. Никому не мешающая, а ему помогающая жить. Жить согласно «пониманию». Теперь он ведет непримиримую войну со взятками и должностным мухляжем. Безжалостно перекрывая налоговые лазейки и разоблачая хитрые махинации. На своем посту Неведомский рационально беспощаден и беспощадно дотошен. И это надежно его защищает, потому что он  не собирается менять свою новую стратегию. 

   Жене  Анатолий Владимирович устроил фейерверк. Они отправили сына на три дня в круиз, а сами...  Дрожали стены, рассыпалась в труху кровать, а жена летела на седьмое небо, простив все обиды и недоразумения.

   Два раза в неделю Анатолий Владимирович посещает спортзал, по воскресеньям совершает пешие прогулки по городу.   Или ездит с женой и сыном (если его удастся заманить) на дачу.

   Нину больше не встречал  и встречать не собирается.

   А вот Валериана видел.

  Совершенно случайно Неведомский оказался в районе бильярдной, куда некогда ходил убивать время. Приятеля он заметил через окно – Валериан изогнулся над столом и примеривался кием. Рядом   переминался  какой-то лысый тип и что-то Валериану рассказывал.  «Сделать их, что ли?» подумал Анатолий Владимирович, и поддавшись мысли, зашел. 

   - Какие люди! – вскричал Валера, - Сколько лет, сколько зим! Что, на солененькое потянуло? И где же ты пропадал? Звонишь ему, зовешь, а он ломается. Ну, колись, что сейчас мутишь?

   - Валера, - прервал лысый, - мы будем доигрывать?

   - Да! – Валерьян переключился на шары.

   Кстати, - он снова оторвался, - хочу вас познакомить.  Толя,  это Виктор Сергеевич. Человек из порта.

   - Витя,  это Анатолий Владимирович - наш резидент в налоговой. Главный мытарь. Сейчас  мы доиграем, а потом за пивком продолжим общее знакомство. Пять минут!

   - Так вот, я дорасскажу, – лысый  глянул на Неведомского и улыбнулся, - ... а после этого со мной началось. Влип, как пацан. Уж сколько баб через меня прошло, хвастать не буду. А здесь какое-то помрачение. Типа, любовная магия. Если бы верил, так бы и решил. И главное, самому приятно. Тащусь. Каждый божий день. Как увижу, так и тащусь. Потому что все при ней: бюст, круп, ноги. И мордашка с глазками. Звать ее Оксана. Типа, василек на поле. Я  не понимаю...

   Неведомский дослушивать не стал. Он хлопнул Валерьяна по спине, кивнул лысому Вите и вышел из душного зала. Хотелось пить.