Анатолий Ива
Писатель
Под руку с Пушкиным

Под руку с Пушкиным

                   

                                     

                            (послеобеденные размышления о Евгении Онегине)

                                                                  ***

                                       «Мой дядя самых честных правил,

                                          Когда не в шутку занемог,

                                         Он уважать себя заставил

                                         И лучше выдумать не мог.

                                         Его пример другим наука;

                                         Но, боже мой, какая скука…»

 

И точно, «бла-бла-бла», «лаб-лаб-лаб» «бал-бал-бал» … Страниц, эдак, на сто.

Не так все просто. Поэзия – искусство особое, требующее врожденной к ней (нему) склонности или соответствующего развития. Поэзия, как симфоническая музыка: рыдаешь или зеваешь в ожидании, когда закончится.  

Кроме того, поэзия – искусство мистическое. Поэтому не только музыкальная рифма. Но и она тоже.

Считается, что «Евгений Онегин» роман (стихотворный) о Евгении Онегине. Заблуждение.  «Евгений Онегин» - роман о женщинах. Роман, скрупулезно иллюстрирующий древнюю, как сотворение Адама, истину – «Все зло от баб»!  И дураков.

 Жизнь человеческую портят дураки и бабы!  Дураки портят, бабы – губят.  Не женщины, бабы.

«Евгений Онегин» -  роман-предупреждение, роман-пророчество.  

Рифмы порой заслоняют идею. Кружевные пушкинские ее загораживают напрочь, искажая смысловые доминанты сюжета. Чтобы разобраться, необходимо от рифм избавиться.

                                                                                  ***

На грязном, изжеванном колесами тракте экипаж. Ранняя сухая весна становится памятью – дожди, туманная сырость, как осенью.  Миновали Псков и въехали в бескрайние поля. На полях сквозь мелкие струи видны серые крестьяне спины. Они чем-то сосредоточенно заняты – боронят, разбрасывают вилами навоз, дерут растущее вдоль обочин лыко. Вдали бледной акварелью зеленеет лес. Между  тучами и лесом гордо реет буревестник. В экипаже тепло – угольная жаровня под сиденьем еще источает. На сиденье, закрыв глаза, раскачивается молодой интересный мужчина. Половина его головы (завитые щипцами букли, надушенные бакенбарды) занята петербургскими впечатлениями - нотариус, мебельный аукцион, сортировка необходимого платья и обуви… Вторая половина пытается представить, что ждет впереди: полуплешивый старик в постели, удушливый запах бесполезных лекарств, в сундуке и под периной накопленные деньжата. В углу покрытые пылью, с серебряными шпорами сапоги, на вешалке потертый мундир из зеленого велюра. Возле кровати таз для сплевывания мокроты.  И как обращаться к дядюшке – на «ты» или на «вы»?

За экипажем еле поспевает грузовая подвода – чемоданы, кофры, пакеты, саквояжи… В одном из чемоданов исписанная мелким, но ровным почерком тетрадь – попытки сочинить трактат «О небытии». Допишу как-нибудь на досуге - вон его сколько теперь будет. Или начну новый. Например, «Трактат о бытии».  Прощай, столица! Прощайте лощеные паркеты, Летний сад, Кунсткамера.

Пункт назначения – глушь. Украшенная речкой, дубравами, корабельными соснами, помещичьими усадьбами. Помещиков в глуши много.

Онегин еще не знает их точное количество, как не знает самых интересных и для себя опасных– семью Лариных и Володю Ленского. И не старается узнать. Услышав, как к парадному крыльцу, звеня бубенцами, подкатывают очередные гости, везущие политый кленовым сиропом тортик, он черным ходом к конюшне. Там в седло, и со двора да вечера. Где-то мычит голодный телок.

Забыл совсем – дядя благополучно помер!  Произошло сие, когда герой наш закусывал калачами в Острове. Приехал, похоронил, организовал генеральную уборку с хлоркой, бегло осмотрел свои новые владения. Заглянул даже на гумно и приказал не готовить себе грибов и свинины. Никогда!

Евгений, кстати, совершил общественно-благое дело. Отменил барщину, заменив ее посильным налогом – жалко стало мужиков, тоже люди, хотя и дикие. В натурах Онегинского типа легко уживаются противоположности. Например, презрение и жалость.

                                                                                       ***

Случилось так (Пушкин захотел), что Онегина и Ленского судьба поместила почти в одинаковые стартовые условия. Владимир Ленский недавно прибыл из «Германии туманной». Как его туда занесло? Принято считать, что учился в университете, вернулся бакалавром.  Сомнительно. Ему всего лишь восемнадцать лет.  Скорее всего, выперли после первого курса. Во всяком случае, оболтус редчайший – волосы, как у хиппи, башка, набитая идеалистической чепухой, и патологическая жажда влюбленности. Ленский – как бы лирический романтик с чистой, неопытной, пылкой душою.  Душою, имеющей в себе «вечно бабье».*

*См. Бердяева.

Ленский -  пошляк. Но пошл особой, замаскированной под чувствительность пошлостью.  Нас приучили: пошлость - есть некая грубость ограниченных чувств, инертность скудного ума (отсутствие самостоятельного мышления), равнодушие к высоким интересам и пр.   Нет, пошлость не зависит от размера претензий и способностей. *

*У Чехова, в «Учителе словесности» самый заглавный пошляк – учитель.  

 Если угодно по-другому, то Ленский обыкновенный «середняк», опора державы, назначение которого зорко хозяйничать, плодить детей, пить пунш, охотиться на куропаток. По праздникам, после обедни пососать на веранде кальян. А стихи? А ну их к лешему! Какими мы, однако, дураками выглядим в молодости. Я и газет-то не читаю.

В советском фильме-опере Ленского играл Лемешев. Это уже традиция - воплощенное целомудрие, не знающее коварства, свято верящее в мужскую дружбу.  Минус Чайковский, который погубил пушкинскую идею, расставив акценты по-своему. Ему (Чайковскому), «дрючком пропертый» женоподобный Ленский люб. Чрезвычайно.

В английском «Онегине» (1998) Владимир Ленский подан рыжеволосым и конопатым. То есть,  деревенским дурачком. Вот это близко. Поскольку жажда Ленским мечтательной любви сугубо в Толстовском духе – для здоровья. Но неосознанно, без самокритики.  Соответственно, периодическое жжение в обтянутых нейлоновыми панталонами паху, Ленским ошибочно принимается за вдохновение.

Тем временем душа его бурлит. Он - прости господи, поэт! Что-то невнятное себе под нос, без предупреждения громогласная декламация, молчаливое сопение. И румянец до шеи, еще не приученной к бритве. Не будь так глуп, не прилепись на свою кудлатую голову к Лариным (не к Онегину!), вышел бы из него… Никто бы из него не вышел. И не надо - великодержавный базис не нуждается в ярких индивидуальностях.

Ленский богат. Что воспринимается, как компенсирующее многие недостатки качество. В помещичьих усадьбах Ленского с любопытством ждут – «иностранец». Новомодный фасон одежд, несколько резкие манеры, зажигалка «Ronson». И последний айфон, напичканный фотографиями – Кельнский собор, баварская пивнушка, Бранденбургские ворота, памятник Канту.

Онегин и Ленский пересеклись. Где? Где-то. Может быть, в лесу, набирая в бутыли березовый сок. Может быть, во время предобеденной верховой прогулки. Вызывая классовую ненависть у сеющих клевер пейзан, Онегин летит из Малиновки в Шепетовку.  Ленский несется из Шепетовки в Малиновку. Встречный ветер, топот копыт по убитому тракту. Скакуны чуть не столкнулись лбами.

- Не имею чести быть представленным…

- Онегин. Евгений Александрович.

- Ленский. Владимир. Можно без отчества.

Онегин не возражал. Чувство новизны (этот волшебный анальгетик) его уже оставило. Одинокие забавы перестали таковыми быть: сидеть у камина и смотреть на огонь, рассматривать дядюшкину коллекцию бабочек, раскладывать гранпасьянс «Тройка, семерка, туз», слоняться по ближайшему болоту с незаряженным ружьем, смотреть из окна второго этажа на дворовых девок. Все очень быстро Онегину надоело. Его снова начала глодать скука. Вечерами он пил найденное в погребе вино. Крымское. И чувствовал знакомый привкус во рту – сплин.

Слово за слово. Дошли до «Критики чистого разума». Затем сдержанно простились…

Первое впечатление от знакомства у обоих отрицательное. 

- Какой, однако же, дурак и болтун! – думал Онегин, лениво дергая поводья.

- Какой странный тип! – отметил Ленский, застегивая распахнутую грудь (белоснежное жабо, рубиновая на нем заколка).  – Точно у него все время болят зубы.

Это нормально. Некто (кажется, Ю. Лотман) не поленился и определил возраст героев на момент их встречи: Ленскому -18, Онегину – около 26. Разница почти в десять лет. Это значительно. Учитывая провинциальное сознание Ленского, а также среду обитания и стиль существования обоих. И темпераменты: Онегин остыл, Ленский пока еще искрит.

Но скучно, господа! От скуки сам с собой начнешь разговаривать, не только с Ленским. Поэтому они сошлись: камень и коса, лед и пламень, железо и стекло.

Незаметно вошло в привычку. До потребности ежедневного общения. До того, что стали «от делать нечего друзья». В самом деле, не с управляющим же? Не с лакеем же?  А с Ленским и в биллиард можно. В кегли. В шахматы оба не играли.

Евгений большей частью молчал, забавляясь бесконечной болтовней Ленского: природа космического зла, генеалогия морали, диалектика конструктивных отношений, есть ли жизнь за гробом, новое, только вчера написанное…

И, конечно, влюбленность, розовым пламенем согревающая Ленскому внутренности:

- Ты не представляешь, как она хороша! Ангел. Очаровательный бесенок! Ландыш пахучий!

- Да кто, господи?

- Да поехали! Сам увидишь. Я у них каждый вечер! Вылезай из берлоги, встряхнись!

- И в самом деле…

                                                                             ***

Ларины. Мамаша и дочурки.

Начнем с мамаши. Бывшая княжна Полина. Лет сорока, располневшая, похоронившая свое «женское» во вдовстве и жирах.

 Раньше многое было не так. В сорок лет женщина восемнадцатого столетия считалась старушкой-пенсионеркой. Не то что в «нынешнее время» - многие в сорок только начинают.

Любила когда-то гвардии сержанта. Пушкин не спроста дает эту мелкую деталь – тяга к военным в генах. Выдали замуж за другого. Доставалась. Из Москвы была перевезена в деревню. Стала зваться Прасковьей.  Доставаться перестала, отдавшись хозяйству: заготовка грибов, контроль над полевыми работами, ключи, амбары. По субботам баня, по средам порка провинившейся дворни. Сохранившуюся еще лицевую красоту прятала под чепцом.

Оперный вариант прекрасно ее обрисовывает.

Ольга Дмитриевна. Младшенькая. Светловолосая, лет пятнадцати с небольшим. Уже не нимфетка. Да никогда ею и не была. Простая и бесхитростная, как дюймовая линейка. Играет на клавикордах, вышивает. Часто хохочет, показывая белые и ровные зубки. Эротизмом не томится. Но Ленский ей нравится – симпатичный.  Уверена, что выйдет именно за него. Как пить дать.

Кроме Владимира Ольге нравятся: поручик Ржевский, корнет Оболенский, граф Домогаров, князь Никита Козловский, виконт де Бражелон и многие другие. Но Ленский как-то милее. Должно быть, оттого, что они схожи конституцией – оба коренасты, невысоки.

Теперь Татьяна. Худая, угловатая, высокая. В прежнюю мамашу. На момент знакомства Татьяне шестнадцать лет. Они с Ольгой погодки. Темные волосы, причудливо убранные - толстая, превращенная в крендель коса, гладкий затылок и висящие над ушками хвостики, вдруг челка, переходящая в высокую конструкцию, прошитую длинными костяными иглами. Сие – старания няни. Тона туалетов сдержанные, ближе к темному: атласно мышиный, вишневый, школьно-коричневый.  Но белизна кружевных воротничков и манжет режет глаза.

Месячные – мука.

О глазах. Глаза Татьяны обыкновенно грустны, как принято говорить, «задумчивы». Но иногда в них вспыхивают алмазы. А может быть, это просто отражается пламя свечи. Как бы то ни было, Татьяна – омут, населенный мифологическими существами. Эльфы, сатиры, странствующие рыцари, жаждущие насилия благородные разбойники…

До крайности нахлобучена бульварными романами (Устинова, Самойлова, Голоны). Любит смотреть на звезды. Зимой на матовые оконные узоры. Но не видит ни звезд, ни пальмовых ветвей. Видит она «его». Который бесцеремонен и скор. И ласков. И страстен. Который легко и стремительно может обнажить свою прекрасную плоть. Впиться своими горячими устами в ее сухие губы. Потом с треском разорвать вишневое платье, смять и бросить на ложе. Я твоя! 

Мысли эти шальные под запретом. Под постоянным надзором болезненного, ненужного ей целомудрия. Пред судом и цензурой педагогических стараний. И только во сне…  Если бы не сны, то сконцентрированное томление разорвало. Да еще дуреха-няня: то, расчесывая густые волосы Татьяны, коснется невзначай мальчишеских плеч, то чмокнет от избытка в шею. Или примется рассказывать, как ее выдавали замуж.

Вот кто нужен Ленскому! И жениться на ней можно раньше, и темперамент наградит отсутствие привлекательности. Да, Татьяна не привлекательна. Татьяна красива. Но потом, когда тело ее дозреет. Потом – раба любви, царица секса.

Но Ленский в манере Льва Николаевича – не старшую, а младшую. Потерпим, недолго осталось. Благо, есть способ. Тем более, что грудь какая! У «моей» Оленьки, у моего оладушка…

                                                                                  ***

Войдя вслед за Ленским в залу, Онегин сдержанно поклонился.

- Позвольте вам представить…

Затем легкие улыбки, одинаково бесцветные всем: хозяйке, впившейся в него глазками, полнотелой Ольге-Гретхен, присевшей в неуклюжем реверансе (скрипнул паркет), бледной и серьезной девушке-подростку, ее сестре. Не то, и не то: не девушке, и не подростку – страстной женщине, о том не ведающей. Улыбнулся каким-то прыщавым «кузинам», косоглазой девице неизвестной степени родства.

Чуткое обоняние Онегина тотчас уловило легкий запах пота – волнуются девочки. И особую, уже не носом, атмосферу – ожидание чуда. От него.

Не дождетесь. Еще слишком мало времени прошло с тех пор, когда весь интерес сводился к интриге обладания. К игре, завершаемой победным проникновением: в замужних, овдовевших, овдовевших и вновь замужних. Еще сильна оскомина от витиеватых интриг и флирта, разнообразного, но всегда одинакового. От поз, способов удовлетворения и ситуаций. Мимолетных поцелуев чьих-то будущих невест. Сухого дождя шпилек, шуршания туалетов, готовящих сюрприз, как правило, не совсем приятный – найдутся ли во всей России «три пары стройных женских ног»?

Но у Татьяны ноги идеальны – длинны, заманчиво широки в бедрах, с изящными лодыжками, Онегин это сразу угадал, а лодыжки увидел, когда Татьяна села за инструмент и принялась вяло музицировать. Ольга скверно пела, Ленский ей ужасно подпевал. Маман вязала. Кузины покачивали в такт дебелыми головами.

Потом пили чай с вареньями и баранками. Кроме Онегина и Ленского кавалеров в этот вечер, кажется, не было. За чаем разговаривали о Петербурге. Лицо княгини Прасковьи смешно отражалось в самоваре. Ленский вздыхал и сверлил блестящими зрачками раскрасневшуюся Ольгу. Татьяна молчала – ни одного вопроса.

Онегин «беседовал», отвечая то княгине, то Ольге, то прыщавым и картавым кузинам. Пресным русским языком, не приправляя его французскими вставками, эпитетами и метафорами.  Иногда умело прятал зевок: скучно. Да и спать давно пора -  догорающие каминные дрова звали в постель.

На обратном пути (луна, ярче дневного солнца, печной трубой высится кучерский цилиндр) не удержался и отомстил. За бездарный вечер – лучше бы читал Вольтера.

- Так, которая из них Ольга? Я, прости, их путаю с непривычки. Маменьку отличаю, а сестриц не удается.  Темненькая?

- С косой? Что ты! Это Татьяна. Бука, доложу, каких еще сыскать. Оленька – та, что нам пела и сидела супротив меня.

- А я, окажись на твоем месте, стал бы бить клинья именно к Татьяне.

- Отчего? – Ленский дельного совета не принял.

Онегин зевнул и вдруг выдал ямбом:

- Я, Вовчик, «выбрал бы другую,

  Когда б я был, как ты, поэт.

  В чертах у Ольги жизни нет.

 Точь-в-точь в Вандиковой Мадоне:

 Кругла, красна лицом она,

 Как эта глупая луна

 На этом глупом небосклоне

Выдал и закутался в замшевый плащ.  Ленский, затаив обиду, засопел.

В лесу, среди густых уже ветвей, подобно повисшему на стебле светлячку, жалко мерцал огонек - в сторожке лесничего горела лучина.  

                                                                         ***

Визит Онегина не прошел для Лариных даром. Да и для всех остальных помещиков и капиталистов. Онегин попал «в перспективу» - на него стали иметь виды (княгиня Прасковья, нянька Татьяны, Ольга, страшно довольная за старшую сестру). Шептались: еще один у Лариных жених; после Петровок свадьба, сразу, как сделают кольца; недолго музыка играла; ох, и трудно с ним будет Танюше.

А Танюше и без Онегина трудно. Это «он»! Решила она и стала бредить. Подобно Гурову из «Дамы с собачкой», Евгений всюду ей мерещился. В темном коридоре, ведущим на кухню, ловко спрятавшимся в кладовке, присевшим на корточки за клавикордами, в виде мужика, везущего воз хвороста.   Такие сладостные грезы! Он уже не Онегин, а Дориан! Или капитан Грэй, или Анатоль Курагин. Даже Айвенго! – открывает забрало, а там Евгений… Или прекрасный Иосиф, вернувшийся из египетского плена.

Она чертила схемы сада, усадебного участка, составляла общий план местности. И крестиками отмечала места ее с Евгением возможных свиданий. Скамейка под вековой грушей, паперть заброшенной кладбищенской часовни, лодочный сарай. Утром, окутанным густым, как кисель туманом; вечером, мягко спрятавшим во мраке крупные постройки. Ночью, когда в дымоходе заткнулись   сверчки. А то, в кабинете покойного папеньки! Она замерла в кресле. С портрета сурово глядит усатый Димитрий Ардальонович. Пофигу! - уж полночь близится, а Германа все нет…

Начало июня.

Татьяна в пеньюаре возле окна. Его только что отворила нянька. Самозабвенно заливается соловей, на пруду квакают счастливые лягушки. Приятно тянет дымком.

- А расскажи-ка мне, Родионовна, как тебя замуж выдавали?

- Да сколько можно, Танечка? Я ж тебе тысячу раз толковала! Поди, наизусть знаешь.

- А ты еще разок. – И протяжно, - пожалуйста...

Слушала минут пять. Потом вздрогнула и няню отослала, попросив перед этим подвинуть письменный столик ближе к окну.

Дальше знают даже те, кто «Евгения Онегина» не читал и не смотрел.

Дальше было написано знаменитое письмо: «Я к вам пишу - чего же боле?»

Цепкое письмецо! С перекладыванием ответственности на Евгения. И с упреками, смахивающим на шантаж – ты виноват, что в наш совхоз приехал и нарушил мой покой. Лучше бы я тебя не видела. Или раз в неделю. Посмотреть на тебя, послушать… и снова ждать. Ничего сверх этого! Или, если соизволишь… Нет! Решительно ничего – вздыхать, ждать и рисовать на запотевшем стекле сердечки.

Лепет, лепет, лепет: никто меня не понимает, я совсем одна, защити… Готова верной женой, матерью детей. И наиглавнейший вопрос -  я тебе как?

«Кончаю!»

Понять можно. И пожалеть. И очень хочется помочь – ведь, девочка совсем еще, рожденная в глуши дикарка.

На следующее утро письмо было дурехой-няней отправлено.

Онегин получил, два дня отсиживался, на третий поехал к Лариным. Инкогнито – у ворот усадьбы спешился и спрятался в саду. Спрятался, чтобы помочь – «чем меньше женщину мы любим,тем легче нравимся мы ей…» Ключевое слово – «легче».

Да, при чтении письма-признания что-то шевельнулось. Но отстраненно, словно, не в нем. И словно, кто-то другой, а не он, произнес:

- Славная девушка. Храни тебя бог от всякой гнуси.

Вишневый сад. Несносно пищит комарье. За рекой стучит колотушкой сторож. В доме Лариных гости: занавеси нечетким негативом передают внутреннее движение – пляшут. Вот сгорбленная спина князя Домогарова. Его черная рука образует с другой, тоже черной рукой букву «Л». Похожие на стружку вихры корнета Оболенского, и голова, как тыква. Она склонилась к тюрбану чьей-то прически - шепчет очередную сальность. Ленский (выставил пузико, руки в боки) выделывается перед Ольгой. Ее также можно угадать по контуру груди. Словом, весело. И только Татьяне тошно. Она выбежала вон и сразу в сад.

Из кустов шиповника выходит Онегин - «минуты две они молчали»…

В течение которых Татьяна, зажмурившись, ждала, по крайней мере, поцелуев.  В худшем случае, легкого прикосновения к своему запястью.

Ничего, лишь где-то пискнула пичуга.  Онегин, кашлянул и сразу в лоб: благодарю за оказанное доверие, вы мне очень даже приятны, отношусь к вам теплее, чем даже брат, но…

Но жениться не могу. В той же мере, в какой не хочу воспользоваться вашими ко мне обманчивыми чувствами. Психика моя износилась, амурами я сыт по горло. Верю и вижу, что лучшей жены я никогда бы не нашел. Ежели б искал. А оно мне нужно? Нет! Оно мне не нужно. Полюбил-разлюбил. Через день после венчания. Вы в рев, я в гнев. С вашей-то душой? Вам, Танечка, только кажется, что вы влюблены. Это все гормоны и жирная пища.  И богатое, фантастическое воображение. Пройдет сия влюбленность, как хмель или понюшка кокаина.  И однажды вы обязательно встретите себя достойного. Отвечаю. Держите себя в руках. И будьте осторожны! Подлецов-совратителей полно. Даже в вашей умильной глуши. Крепитесь, дитя мое, крепитесь.

Взяв Татьяну под руку (она в изнеможении склонила голову на подбитое ватой плечо Онегина), он повел ее в дом. Никто, впрочем, не удивился его появлению. Лишь виконт де Вальмон мерзко хмыкнул…

                                                                                   ***

Все честно. Все предельно объективно. Хотя и больно – честность и объективность главные источники душевной боли. Сама виновата. Зачем поставила человека в затруднительное положение? Любовь? Нет, эгоизм. Любовь, по словам апостола П., «долготерпит», «своего не ищет» и проч. Татьяна Онегина не любила, она его хотела. Вещи разные. А вот «принадлежать» и «обладать» одно и то же.

Главные причины всех неразберих и заморочек – женская (бабья) нетерпеливость и жажда всеохвата. Сиди и не высовывайся! И терпеливо жди, не нарушая правил. То есть, принципа действия начал, мужского и женского.

Ачто ты думала? Столичный человек, прошедший огонь, воду, медные трубы Высшего Света вдруг в унисон тебе задрожит и прошепчет, тебе вторя:

- Я тоже хочу…

И бросится в объятья. Внеся сумбур в свой распорядок, воплотит твои фантастические сны. Нет, дорогая. Ты как трехлетний ребенок. Увидит красивую вещицу или конфетку и тянет ручонки – дай! А здесь целый человек. Так что, не обижайся. И никому не навязывай свою программу. Жди.

Но зарубка осталась. В Онегине. Какая-то неловкость, легкое чувство вины, словно бы он ее должник. Или перед нею уличенный лжец. Или Вронский относительно Кити.

Кити помянута неспроста -  с Татьяной случилась та же история, то же горькое похмелье. С той разницей, что Вронский откровенно Щербатских дурил, считая это офицерской нормой, а Онегин ни намеком, ни взглядом. И никогда после первого визита к Лариным не поехал, если бы не Татьянино письмо.

Осталась зарубка. Можно назвать ее «ранкой». Или уязвимым местом.

                                                                                  ***

Закон равновесия никто еще не отменял – одни страдают, параллельно другие радуются и веселятся.

Ленский и Ольга. Ленский в экстазе – он «честно признался себе, что любит свою Оленьку по-серьезному», что она ему дороже поэзии. Оленька не возражает. Они всегда и всюду вместе: на речке, на огороде, в сельской избе-читальне. Дабы касаться друг друга пальцами, делают вид, что играют в шахматы. Оленька придумала еще одну игру: то ей жарко, то ей холодно. И Ленский раз по двадцать на дню то накидывает на Оленьку тальму, то резво ее скидывает. Успевая несколько раз чмокнуть бахромчатый край или украдкой дернуть Оленьку за локон. Оба прутся. Бессонными ночами Ленский строчит элегии.

Невозможно представить в этой эйфорической ситуации Онегина. Онегин – аскет, одиночество его стихия. Полная наслаждения – он отдыхает от надоевшего до колик Ленского.

 Ранним утром совершает плаванье брасом (на другой берег Сороти и обратно), днем долгие пешие прогулки в тенистых дубравах, после несложного обеда бутылочка сухого вина для «стомаха».  Как у греческих монахов.  Дневной, два-три часа, сон. Вечерами вдумчивое чтение – Махабхарата, «Оккультная астрология», «Интегральная йога» Ауробиндо.

И помогло! Неожиданно и незаметно. От скуки и сплина не осталось следа. Лишь иногда он вспоминает свидание с Татьяной.  И чувствует… Укол? Не укол? Сжатие? Расширение? Холодок? Не разберешь, но чувствует.

А так все замечательно. Дни летят, как минуты. Вот уж и август: с утра до вечера скрипят телеги с урожаем, в полях поют девки-жницы, гуси потихоньку сваливают из России. Всюду стога, стога, стога… И скирды.

Вот уж сентябрь и октябрь: по утрам дорожные лужи покрыты хрустящей корочкой льда, вечерами изо рта выделяется пар. Стремительно падают листья. Ясени, березы, ольха и орешник совсем уже голые. Как там в Летнем саду? Да ну его! По барабану.

А там и декабрь – пора уличных спортивных забав: пруды усыпаны конькобежцами и хоккеистами. У турника (качели сняли, осталась водопроводная труба) набираются длинные очереди.

Черно-коричневый голый пейзаж украшают заиндевелые, обсыпанные снегирями березы, треснувшая от холода водонапорная башня, оплавленная замерзшими извержениями. В лесу раздается топор дровосека, красные флажки отгоняют голодных волков.

А Ленский все таскался к Лариным. Тройка его запрягалась в маленькую юркую коляску, высокий задок которой  расписан райским птицами. Правил сам - валенки, легко вмещающие остроносые лакированные ботинки, перетянутый солдатским ремнем тулуп, руки в толстых рукавичках, связанных и подаренных Ольгой.

Вдруг он нагрянул к Онегину. Отягощенный тетрадкой со стихами и самодовольной улыбкой.

Случилось это в начале января. Сразу после первого, но обильного снегопада. Снег в тот печальный год «выпал только в январе».

- А вот и я! – воскликнул Ленский, вбегая в гостиную.  – Ну, блин,  и намело.

Онегин оторвался от Блаватской:

- А я думал, почту привезли.

После, сидя у камина с кружками грога, беседовали: Ленский тараторил, Онегин дремал. Тема у Ленского одна – прелести его невесты. Наружные и внутренние: другой такой не найдешь и в целом свете. Понятно, что много девушек хороших, но такой, как Оленька еще отродясь не было!

И в эту минуту Онегин совершил ошибку – с дураками сам становишься глупей.

- Как там Ларины поживают?

- Помилуй, я тебе битый час о ней лишь и говорю. Ты что, меня не слушаешь? – Ленский покраснел, недоумевая.

- Я, собственно, о Татьяне Дмитриевне и княгине Прасковье.

- Нормально поживают, что им сделается. Да! Совсем мозги дорогой отморозил! – Ленский ударил себя по лбу. – Чуть было не забыл! Тебя на той неделе звали.

- Меня?

- Тебя. У Татьяны именины. Отказы не принимаются.

- Там столько народу набьется, что мое отсутствие никто и не заметит.

- Полно, какой народ? Только свои. Члены, так сказать, одного кружка. Сделай одолженье, снизойди.

И Онегин совершил вторую ошибку, он уступил:

- Так и быть. Так и быть.

 Ленский, шмыгнув, продолжил: Оленька, посвященная ей поэма, новый фрак, через две недели свадьба...

                                                                                    ***

Есть фатум или нет, пусть думают философы. Если есть, то он упрям. Намеченное обязательно доведет до конца, не увернешься. Не отмолишься, не открестишься - чему быть, того не миновать. И где же тогда свободная воля? Напрашивается ответ – нигде. Все места заняты дураками и глупыми бабами.

Но фатум дает намеки. Фатум предупреждает – будьте внимательны, скоро я надавлю. Прячьтесь.

Татьяна оправилась – времени прошло достаточно.  Во всяком случае, печаль с лица ее исчезла. Осталось выражение легкой усталости. Но где-то в глубине еще теплилась надежда, а вдруг как-нибудь волшебно, как-нибудь необыкновенно Онегина к себе привлечь. Приворожить!

И она, движимая дурехой-няней, ворожит. Возбужденная святками, колядками, неудачным гаданием на воске.

Для этого в бане (?!) под руководством полоумной Родионовны накрыли стол на два прибора, подвесили к потолку треугольное зеркальце, разбросали по углам восемь пуговиц, развернули ликом к бревнам Николу-угодника, сотворили еще какую-то чепуху…

 На Татьяне (она у себя в горенке, одна) главный ритуальный предмет – белый шелковый поясок с тремя узлами.  Перекрестившись, начала бормотать заклинание…

 Но на половине испугалась. Или совестно стало. Все вместе.

Скинула магический пояс, бросила его под кровать, разделась, задула свечу и нырк под одеяло.  Господи помилуй, спать!

Но уже поздно …

С этого места (Глава 5, часть Х, строка 14) текст становится фатальным.  Пасторали закончились.

Татьяне снится сон.

Ей всегда снятся сны, но этот очень-очень странный. И начисто лишен обычной сексуальной наполненности.

Видит Татьяна тайгу – снега по шею, ни огонька, голубые ели до небес. В высоком небе зеленой точкой плывет спутник. Внизу, в том месте, где стоит Татьяна, незамерзающий журчит ручей. И две жердочки через булькающие струи.  Их перекинул какой-то добрый человек.  Сугроб размером с мамонта. А из него вдруг… Дальше невнятица и погоня с медведем…

Вот Татьяна в сенях. За дверью, слышно, пьянствуют. В двери замочная скважина, обозначенная пятнышком света. Припала. И видит новую жуть – видит Бременских музыкантов. Еще какой-то журавль, говорящий череп, ануннаки, рептилоиды… И… И Онегин среди   этого… Среди этого Босха! Он рулит: мигнет – все давай ржать. Чихнет – мертвая тишина…

Потом, без предупреждений  ватагой рванули на улицу - дверь распахивается. Татьяна прочь, но ноги не слушаются. Морок продолжается – к ней тянутся свиные рыла, хоботы, щупальца. Под громкое улюлюканье и шипенье.

- Мое! – рявкнул Онегин нечисти.

Рептилоиды и скорпионы исчезают, сон становится «человеческим».  Онегин подхватывает обессиленную Татьяну и помогает добраться до угла – там лавка. Укладывает.  Он неистово возбужден, он хочет «овладеть». Язык высунут, капают сладострастные слюни, глаза безумные, руки тянутся к ширинке…

Все-таки прокралось, вылезло.  Эх, Танюша, не можешь ты без этого.

Входит Ольга. С нею, естественно, Ленский. С фонариком. Онегин озирается, кричит Ленскому:

- Отвали, не мешай!

- Сам отвали!

Они спорят, матерятся… Онегин хватает со стола длинный нож и втыкает Ленскому в грудь. Ленский хватает воздух ртом и валится, опрокидывая табуретки. Фонарик гаснет. Бабы истошно визжат, стены, как карточный домик падают…

Татьяна просыпается.

                                                                                    ***

Утром, еще сумеречно-серым (будильник показывает 8:38, в доме только начали топить печи и носить на кухню воду) Татьяна лезет в сонник - что означает приснившийся кошмар?

Странно. Зачем искать толкование? Тебе же показали? Уже без символов, «напрямую» – Онегин убивает Ленского. Нет, слишком очевидно. Что скажет Задека Мартын (автор сонника)?  «Медведь» означает партийные хлопоты, «ручей» - нестабильность эмоциональных состояний, «журавль» - Японию. Если все сложить, ничего хорошего не получится, получится «печальных много приключений».

Несколько дней после этого Татьяна пребывала в беспокойстве.

Через несколько дней после этого (по старому стилю 12 января) наступил праздник - Татьянин День! День ангела! Именины!

Часам к одиннадцати, даже раньше дом был полон гостей. А они все прибывали и прибывали. Лакеи сбились с ног, таская в гардеробную шубы. Поздравить именинницу приехал практически весь уезд, включая «Пустякова», поручика Ржевского, корнета Оболенского, его веснушчатых кузин, графа Домогарова, князя Козловского Никиту, «Петушкова» и прочих.  С ними прибыли мопсы, шпицы, болонки и слуги. Повсюду слышалось поцелуйное чмоканье, туфельное шарканье, смешки с присущим им сарказмом. Отвешивались поклоны и полупоклоны.   Под ногами путались дети. Весело! Здоровски!

И вновь за окном мелькает подкативший возок.  А вот и французик «Трике» (в очаровательном трико). А вот и длинноносый майор Ковалев. Ура! – будет бал под полковой оркестр.

Но чего-то все-таки не хватает. Поняли только тогда, когда распахнулись двери и появился Ленский. С ним Онегин.  

Ольга спряталась за веер. Татьяну обдало жаром и тотчас окатило холодом.  Покраснела, побледнела, учащенно задышала.

- Теперь порядок! – приняв от Ленского поцелуй в руку, заметила довольная княгиня Прасковья. – Прошу всех к столу. Прошу, господа, не стесняйтесь.

  Онегина, нарочно или нет, усадили «прямо против Тани».

Господи, он совершенно не такой, каким был во сне – спокойный, с легким изгибом губ, означающим ничего не означающую улыбку. И все же, тот… Господи, как я его боюсь! Как он мне мил, господи!

Татьяне хочется плакать, выскочить из-за стола, ей почти дурно. Онегин истерическое настроение именинницы уловил. И, что называется, «повелся» - надулся, рассердился. На экзальтированную Татьяну (думал, ее романтика относительно его персоны прошла, ан нет!), княгиню Прасковью, его заманившую в это сборище, паче на Ленского, который изводил его дорогой, делясь планами своей скорой семейной жизни. Зачем его, вообще, сюда позвали? Дразнить и мучать собой девицу? На хрена?

Онегин ошибается третий раз – он решает Ленскому отомстить. Уж кто должен помучиться, так это он.

Начались тосты. Хлопают пробки, шипят газами фужеры, чокаются рюмки, промакиваются   салфетками губы.

Вино возымело действие – несколько раз Онегин на Татьяну взглянул очень приветливо и нежно. Чем «сердце Тани оживил».

 Поевши, попивши, перекуривши, поигравши у камелька в вист, потянулись в танцевальную залу. В ней уже сидят солдатики с трубами и фаготами. Майор Ковалев подал знак, и грянул вальс…

Понесся по кругу князь Домогаров с очаровательной брюнеткой, за ним увлекся граф Никита Козловский с кузиной корнета Оболенского,  стала подключаться остальная молодежь. Онегин (за ним с любопытством следят сотни глаз) подходит к… Ольге. Учтиво приглашает, делает изящный тур и сажает польщенную его вниманием партнершу назад на стул. И начинает что-то ей мурлыкать. Она, жеманно изогнувшись и раскрыв белозубый рот, хохочет.

Через две минуты они снова танцуют! Ленский слегка офигел…

Затем исполнялась королева всех балов – мазурка. На ней уж отрывались, так отрывались – колонны дрожали. И вновь страшный для некоторых конфуз: распорядитель подводит к Онегину сестер Лариных.

Онегин ловит жадный взгляд Татьяны, досадливо про себя чертыхается. И (о боже!), выбирает младшую…. Ольге бы под любым предлогом отказаться. Ради сестрицы, Ленского. Но она уже ничего не соображает – Онегин ее пленил.

И снова они соединились в танце. И опять Онегин шепчет ей на ухо всякую чушь, иногда нежно пожимает руку выше локтя. Оленька сияет. Лицо ее горит блаженством дегенерата.

Ленский же бледен, как типографская бумага – он продолжает офигевать. Дождавшись перерыва, бросается к невесте. Срывающимся шепотом:

- Выйдем, поговорим.

- Не могу.

- Тогда станцуем.

- Не могу.

- От чего же?

- Я обещала это танго Егению Александровичу. Сейчас будут играть танго. Как я люблю танго! Нет ничего лучше танго! Аргентинского танго!

- Ах ты ж б…

И Ленский в бешенстве покидает бал…

                                                                                      ***

Казалось бы, что такого?

Приехал человек в гости. Начались танцульки, стал танцевать. Свободная воля – с кем хочу, с тем не танцую. Кому-то это нравится, кому-то нет. Вопрос: до какой степени? До любой, исключая возможность убийства.

Что такого? Вот в этом нужно разобраться. Протокольным образом.

Семейка. Непонятная семейка. Начиная с княгини Прасковьи. Через неделю свадьба второй дочки, а она устраивает пир горой и дым коромыслом. Мало того, что расходы – повод! Именины дочки первой. И что? Не более, чем тихое семейное чаепитие. Естественно с Ленским, куда теперь без него. Знает княгиня Прасковья о «душевной драме» Татьяны? Если да, то зачем звала Онегина? Зачем лишний раз травмировать ребенка? Если не знала, то разве не понятно? Появился человек в гостях, посидел у самовара, рассказал о Медном Всаднике, «Авроре», Эрмитаже. Похвалил клубничное варенье. Пару раз улыбнулся и тихо с горизонта исчез. И больше по собственной инициативе не появлялся. Целое красное лето и всю золотую осень. И половину бесснежной зимы. Да, после единственного визита Онегина пошла волна – хорошо бы Танюшку за него. А то совсем одичала. Но не легла карта. Расслабься, княгиня, вон их сколько еще – «Пустяков», «Петушков», поручик Ржевский, граф Домогаров, князь Никита Козловский, виконт де Шартрез. Оставь Онегина в покое, пусть его… Или решила дожать, потому что Танюше уж больно нравится? Так она ему нет. Или ты об этом ни сном, ни ведением? Так что ж ты за мамаша такая? А если знала, тем более не зови, подсовывай скорее другого! А если не знала, то что ты вообще знаешь?

Оленька. С нее спросу никакого. Но ответить все равно должна. Тем же порядком. Знала ли она о бешеной влюбленности сестры? Если да, то ни на вальс, ни на мазурку, ни на краковяк с Онегиным ни за какие шоколадки не пошла бы. Прикинулась бы больной, объевшийся, на все танцевальные номера занятой исключительно Ленским и корнетом Оболенским. А как иначе, милая?  Неа. Мы танцуем и поем. Стало быть, не знала…

 Странные отношения с сестрой. Или вы, на самом деле, не сестры? Или от разных отцов и в постоянном соперничестве? Но если и не знала (зачем? у нее Ленский и свои разнообразные чувства), то после вальса с Онегиным танцевать тебе больше нельзя – Володя будет волноваться. Не так может понять Володя. Или тебе все равно? А что тебе не все равно? Да что с тебя взять…

Татьяна. Вот уж…  Иди сюда!

Сон видела? Ольгу с Онегиным видела? Предчувствие беды имела? Так почему не остановила дуру-сестру? Почему не попросила ее вцепиться намертво в Ленского? Сразу после вальса! Сразу! Или дурноту изобразить, чтобы танцульки свернули? Ты же была на грани. За столом. Все заметили. Все! Заметили! Даже мопсы, болонки и дети:

- Смотрите, ребя! Танька сейчас в обморок грохнется!

- А чего?

- А корсет у ней тугой.

                                                                                ***

Следующим днем Онегин долго валялся в постели. Курил, стряхивая пепел в перламутровую раковину (дядюшкин сувенир, привезенный из Ялты), слушал, как столовую лениво метет флегматичный Пахом и сожалел. О том, что так нелепо ввязался во всю эту именинную бодягу. Сожалел, что чрезмерно увлекся «наказанием» Ленского, танцуя лишку с расфуфыренной Ольгой Лариной – а все-таки, странный запах у нее изо рта. Зря пил вино, выходит. А как не пить?

Колокольчик, затем топот стряхивающих снег ног, кашель. Неужто Ленский? Молодец, не обиделся, понял и простил. Сейчас мы с ним холодного пивка за вечную дружбу.

Но нет. Входит Зарецкий.

Пушкин выставил на доску новую фигуру – Зарецкого. Мужчину средних лет, весьма потертого и страдающего множеством хронических заболеваний. По этой причине трезвенник, вегетарианец, проповедник либеральных идей. Когда-то гремел в округе: проигрывал в карты деревни, пил, как лошадь, наводил ужас на ярмарки, тискал девок, какие подвернутся под руку. И был заядлым дуэлянтом. Любил Зарецкий подначить и уголёк раздуть во всепожирающее пламя. После микроинсульта завязал с разгулом и стал слыть за философа-стоика. Глаза его за счет увеличительных очков казались громадными и полными светлых мыслей.

Но страстишка замутить дуэльчик осталась. Это между нами.

Минут пять говорили о пустяках. При этом Зарецкий нетерпеливо мялся. И на полуслове вынул записку, сложенный втрое листок «Онегину от Ленского». Подойдя к окну, Онегин скользнул взглядом по кривым строчкам… Приглашение на дуэль.

- Что ж, - секунду Онегин колебался, - я согласен.

Выполнив миссию, Зарецкий сдержанно раскланялся и отбыл.

Вот оно как далеко заехало. И из-за чего теперь бодаемся? Ладно, Ленскому восемнадцать, еще желторот. Но он? Почему не отказался? И почему дуэль? Почему нужно стреляться? Надо было извиниться за вчерашнее и тем покончить.  Поздно. И за что, спрашивается, извиняться?

И все в таком духе.

                                                                                          ***

Ленский метался по кабинету. Листы с недописанными стихами кружились вокруг него белыми вихрями. На улице тоже начало потихоньку вьюжить.

Завтра у меня поединок! Завтра (на мельнице «до рассвета») я встану к барьеру. Завтра я стреляюсь! И может быть завтра Онегина не станет. Я проучу этого столичного волокиту! Он у меня еще попляшет! Он у меня еще на коленях будет просить пощады! Пощадить? Кхм, вечером решу.

Побегав по кабинету, Ленский проголодался. А после завтрака захотел увидеть свою Оленьку. Забыв о том, что бессонной ночью мечтал эту сучку задушить.

Когда со стола убирали посуду, выглянуло солнце. Его бледный лучик ласково коснулся серебряной сахарницы. Добрый знак! Еду!

Через час Владимир выбирался из саней возле дома Лариных. Ожидая при этом встретить раскаяние и потупленный виноватый взор невесты. И тишину, как будто в доме покойник.

Не тут то:

«На встречу бедного певца

Прыгнула Оленька с крыльца,

Подобна ветреной надежде,

Резва, беспечна, весела,

Ну точно та же, как была…»

- Куда же вы вчера пропали, Владимир? Мы вас везде искали. Везде-везде!

И у Ленского отлегло – она ж еще дитя! Боже, как люблю ее! И вижу – она меня любит! Еще больше, чем когда-то! Господи, как я счастлив!

Весь день они бегали по анфиладам, играли в мяч, пятнашки, шахматы, перебрасывались полными нежности взглядами. В сумерки Ленский вспомнил и загрустил.

- Владимир, что с вами? Вас точно подменили.

- Ничего-с, Ольга Дмитриевна. Ровно ничего-с. Мне, к сожалению, пора.

И понуро удаляется вон.

А уже у себя, проверив пистолеты, потренировавшись, их вскидывая и держа прямой рукой, Ленский отбивается от совести и грусти Шиллером. Не идет! Тогда сам. И сочиняет знаменитую арию Лемешева: «Куда, куда вы удалились, Весны моей златые дни?»

Вместо того, чтобы послать Онегину срочную записку:

- Прости, Александрыч! Такую дурь затеял! Иду на мировую. Прости!

И на этом инцидент с острым приступом патологической ревности был бы исчерпан.  Так просто, так по-человечески.

Ленский   записки не написал. Что поделать, он же - поэт.

Пока сочинял арию, примеряя разные размеры, пролетели глухие ночные часы. Лег прикорнуть, а тут и Зарецкий стучит в ставню кнутом.

                                                                                 ***

День Онегина был прост. Еще раз перечитав вызов, выкурил папироску, вымыл голову, попил кофейку. Погулял по дорожкам парка (их скребут каждые три часа). Пообедал, глотнул вина, зевнул. Сидел в библиотеке, рассматривая картинки в старой подшивке «Vogue». На бильярде сыграл сам с собой несколько партий «американки».

А там, и полдничать. А там, и стемнело. После ужина сразу лег спать. Ему не снилось решительно ничего.

Чуть было не проспал. Поэтому, галопом: мыться, бриться (порезал подбородок), глоток какао, одевание, укладка волос… Захватив «ящик боевой», уселся в сани, усадив рядом слугу-француза:

- Трогай!

                                                                                 ***

Утренняя ночь. Похожие на дым, растянутые по небу волокна облаков. Луна. Мрачная, страдающая от одиночества и холода. Тихо. Искусственными блестками переливается зеленоватый снег.

Плотина, мост. На мосту блестит бутылочный осколок. И переминается Ленский: где Онегин? Неужели струсил? Ха-ха.

Нет, чтобы одуматься, набраться духа и превратить все шутку:

- Прости, Александрыч, давеча погорячился я немного. Вот мои губы – давай обнимемся. Нет, Ленский все более и более накаляется. Хотя морозец знатный.

Вдруг сани. Двое. Лошадей привязали у двух дубков. Медленно, проваливаясь по колено в снег идут.

Ленский! Еще есть время! Ну, же!

- Простите, господа, что заставил вас ждать. Но.. - Онегин вынимает и показывает часы, - я не опоздал. Приступим?

- Где ваш секундант? – спрашивает Зарецкий.

- Вот он, - отвечает Онегин, указывая на слугу. – Мьсе Гильо. Малый честный, хотя по-русски ни бум-бум.

- Тогда начнем-с…

Зарецкий и француз вынули из ящиков пистолеты, насыпали в стволы пороху и пуль, утрамбовали шомполами. Готово. «И каждый взял свой пистолет…»

Подробности можно опустить, все, как в опере.

Стали сходиться. Онегин поднял руку, Ленский жмурит левый глаз и тоже руку поднимает.

Онегин целится в воздух…. Нажимает спусковой крючок… Но промахивается – не успевший выстрелить Ленский падает лицом в снег.

Евгений отбрасывает пистоль, бежит к Ленскому:

- Володя! Володя! Ленский, ты меня слышишь?!

Не слышит, кончается Володя. Грудь его мокра от крови.

                                                                          ***

Обидно. За Ленского – так рано. А мог бы… Да ничего не мог – превратился бы очень скоро в «обывателя». Но был бы жив.  Хотя бы. Да, жив был бы. Обидно.

Но более обидно за державу. Доигрался Пушкин. Дописался. Ведь он не «Евгения Онегина», а сценарий своей смерти написал. Или предвидел. Судьба поэта. Его ответственность.  

Через шесть лет подобное повторится на Черной речке. И французик будет. И мрачная одноглазая луна. Из-за бабы Наташки Гончаровой.

И пальнет в нашего Пушкина граф Монтекристо, отмщая за вольное обращение с пророческим даром. Храни сей дар от суеты! Коль, ты ПОЭТ.

И с Лермонтовым подобное приключится – «Герой нашего времени» наоборот. Обидно за державу.

                                                                     ***

На этом можно было бы закруглиться. Но есть еще один эпизод, неверно истолкованный «традицией» прочтения. Школьной по уровню – вот, мол, Онегин получил по заслугам. Отказался, а потом локти кусал. И поделом: нечего влюбленными девушками кидаться и поэтов влюбленных убивать! А на Татьяне надо было там же в саду жениться, а перед бедным Ленским извиниться. И с Ольгой не танцевать – только с Татьяной. Вот.

Разберем эту щекотливую для старшеклассниц тему.  

Сразу после похорон Онегин исчез. Он тоже был на кладбище, но стоял вдали от могилы, за высокими березами, никем не замеченный. Так не замеченным и уехал…

После траура у Лариных появился какой-то потрясающий улан: метр девяносто, усищи, сабля. Шутил, каламбурил, подсыпал комплименты княгине Прасковье. Поглядывал на Ольгу (в те частые мгновенья язык его оглаживал прикрытую усами сочную верхнюю губу), она на него. И как-то получилось, что сделал предложение. За ним последовала тихая, без помпы свадьба – после нелепой (или трагичной) гибели Ленского, Ларины ассамблей больше не устраивали. Через неделю пора улану в полк, в Улан-Батор. Прощайте, маменька!

Татьяна, напротив, мужской вопрос закрыла. Как только узнала о дуэли и трагичной (нелепой) смерти Ленского, впала в созерцание. Все видит будто бы впервые. Или будто в последний раз. После отъезда Оленьки отдавалась медитативной многочасовой ходьбе по окрестностям.

Начало июня: субботний вечер, на реке возле костерка уютно расположились рыбаки (ведут себя пока тихо), где-то с народным пением кружится хоровод, Татьяна в поле. Идет, созерцает. И незаметно оказывается перед усадьбой Онегина: портик, утопающий в сирени, заколоченные досками окна, миниатюрная статуя Венеры Милосской в чаще отключенного фонтана. Дай, думает взгляну, как жил он, душегуб. Разбудила ключницу, вошла. И долго бывшее жилище Онегина изучала. И снова изучала, вернувшись на следующий день – листала оставленные Онегиным книжки, прикасалась к кое-каким его вещам и вещицам. Все пытаясь разгадать – да что же он за человек такой?! То есть, находилась в полной с Онегиным «сонастройке». По-другому, несознательно продолжила на него ворожбу, запустила прерванный процесс…

Княгиня Прасковья, видя, что отрешенность Татьяны усугубляется, решается на переезд в Москву.  Телеги с мебелью, замотанные в скатерти портреты, шкатулки с драгоценностями. Связки книг, сундук с холстинами и шерстью, мешки со столовым серебром. В карете, на подушках, лицом в сторону движения устроили княгиню. Постаревшая, поседевшая, пуще располневшая, с накрашенными губами.  Медленно выехали за ворота усадьбы.  

                                                    «Простите, мирные места!

                                                     Прости, приют уединенный!

                                                     Увижу ль вас?..» И слез ручей

                                                     У Тани льется из очей…»

В Москве устроились недурно. Татьяна по-прежнему созерцает.  Княгиня по-прежнему мечтает выдать ее замуж. Отсюда московский бомонд. На одном из балов внимание меланхоличной Татьяны было обращено (постаралась ее тетушка, толкнув в бок) на заезжего господина довольно крупного размера. По слухам, чрезвычайно кроткого, добродетельного, имеющего дипломатический или генеральский чин…

Где скитался Онегин? Неизвестно даже Пушкину. Но через несколько лет вернулся в Петербург. И тем же днем попал на вечеринку. И там увидел…

Не может быть! Но как похожа! Каким ветром ее сюда занесло? Странно. Но как похожа…

Онегин убрал лорнет и быстрым шагом подошел к князю N, хозяину дома.

 - Скажи-ка, князь, кто эта женщина? Лицо ее мне кажется знакомым.

- Которая?

- Вон. В малиновом берете.  

- Ну ты даешь! Это ж жена моя – Татьяна. В девичестве Ларина.

- Ты женат?

- А то. Уже два года. А вы что, знакомы?

- Были… когда-то.

- Да что, брат, «когда-то»! Сейчас. Идем, я тебя заново представлю.

Подошли, обмолвились незначительными словами. Татьяна и бровью не повела. Потом поправила на князе орден и «ускользнула».

                                                                                ***

А Онегин в нее втюрился по самые пятки!

Да. Как следствие успешно завершенной магической манипуляции. Пусть запоздало и не к месту - для замыкания цепочки оставался «личный контакт», и он произошел.  И молния шарахнула, пронзив аж до пят!  Онегина Татьяна таки приворожила. Отсюда легкое повреждение его манер и поведения. Включая некую маниакальность, безудержное многословие и постоянное сексуальное возбуждение. 

Говорят, что Пушкин написал «Десятую» главу романа. Ее постигла участь второй части «Мертвых душ» - пепел и клочки. В них «цареубийственный кинжал», намек на тайное общество.  Ученые литературоведы «революционную» версию активно поддерживают – куда девать одержимого Евгения? Только на Сенатскую площадь. Пестель, Рылеев, Якушкин с кинжалом, Муравьёв-Апостол, Онегин с карточкой Татьяны в нагрудном кармане мундира: «Ратифицируем конституционную монархию! Адаптируем монархическую конституцию!»

На этом все, «читатель». Чем бы поизящнее закончить?

Только рифмой:

                                                И плывет корабль дураков.

                                                  Не видать пока берегов…