Анатолий Ива
Писатель
Дроп

Дроп

Электричка опаздывала.

«Многообещающее начало», - нервно подумал Г-ов и который раз посмотрел на часики. Золотой браслетик блеснул. Уже на шестнадцать минут.

Вокруг фонарных шаров противно вились мотыльки. Возле урны, обеспокоенная слабым сквозняком, шуршала скомканная газета. Тоже противно. Единственную на платформе скамью окружали сотни разбросанных вокруг окурков. Расплющенных, не расплющенных, с фильтром. Свиньи!

Так всегда – продуманный до мелочей план и его виртуозное воплощение ставятся под угрозу краха какой-нибудь непредвиденной мелочью. Которую и предвидеть-то невозможно.  Превращая идеальную композицию в высосанный из пальца сюжет с низким гемоглобином.

Где-то там на пути рухнула ветвь столетней березы. Ни с того, ни с сего. Или Вася-шофер застрял на переезде без шлагбаума, потому что в его грузовике кончился бензин – возил левое сено и забыл заправиться. Или… Да какая разница!

Может быть, он сам опоздал, и электричка укатила раньше?  Нет. На платформе переминались еще несколько человек, кажущиеся совершенно одинаковыми, просто люди.  Не имеющие никаких примет, кроме одной – собрались уехать в город на последнем в этот день поезде. И в какой же день? В субботу. В субботу четвертого августа, тысяча девятьсот восемьдесят третьего года, как будет занесено в протокол через несколько дней, когда начнется игра «Что? Где? Когда?». Игра, в которой Г-ов обязан выиграть. Нет, не игра. Последствия мести.  Игра не имеет оправданий, месть оправдывает все. И делает ум фантастически изощренным и живым. А сердце мертвым. А тело не знающим усталости. В чем заключалась ошибка Раскольникова? Он не мстил.

Г-ов снова посмотрел на часики. Браслетик и стеклышко опять блеснули.  Уже двадцать минут задержки. Лишь бы пришла! Лишь бы пришла… Такси здесь и днем с огнем не найдешь.

И уже не изображая волнение, а действительно волнуясь, Г-в продолжил расхаживать по перрону, периодически останавливаясь и прислушиваясь. Его высокие каблучки в чуткой тишине ожидания стучали вполне отчетливо. Парик (казалось, его резинка уже оставила на черепе глубокую борозду) при каждом повороте головы, касался своими длинными, надушенными прядями лица, вызывая страстное желание его сорвать и швырнуть под платформу. Самое лицо изнемогало из-за толстого слоя крем-пудры.  Накрашенные ресницы чесались.

- Да вы не волнуйтесь так, девушка! – услышал Г-ов за своей спиной.

Он вздрогнул и обернулся. Рядом стоял старичок в широкой панаме и плаще-балахоне. Сладкая улыбочка, профессорская белая бородка. В руке набитая чем-то авоська.

- Извините, моя милая, что вас напугал. Огурцы, - старичок кивнул на авоську. -  В этом году чрезвычайно огуречное лето. А вот лук, увы, гниет. Раньше, чтобы предотвратить эту неприятность, брали самую обыкновенную…

- Почему электричка опаздывает? – перебил Г-ов, напряжением связок сделав свой голос женским. Несколько низким, но женским. Почти оперное сопрано. Этому приему научил когда-то школьный учитель пения, он же – ведущий драмкружка.

- В Веселово меняют пути, – старичок улыбался и рассматривал трикотажную кофту Г-ва. Ее еще вроде бы липкие для кожи пятна, расплывшиеся на рукавах и груди.  - Поэтому расписание изменилось. Вы не видели? Новое висело сразу над кассой, разве вы не заметили?

- Нет.

- Стало быть, сорвали, мерзавцы. Не волнуйтесь, через пять минут электричка прибудет. Еще успеем на метро. Сколько на ваших?

Г-ов опять блеснул стеклышком и браслетом. Усмехнувшись своим ногтям -  кроваво-красные, бросающиеся в глаза. Сейчас черные. Как и пятна на кофте. Довольно длинные (растил, наверно, месяц), имеющие заостренную пилкой форму, отчего кисть обрела некую изящность.

- Без четырех двенадцать.

Старик вынул из кармана свои, без всякого ремешка:

- А на моих без трех. Ждать еще минуту. А у вас часики, как у моей супруги! «Чайка»?

- «Чайка».

- А вон и она!

Там, куда Г-ов столько раз безнадежно смотрел, началось изменение: темный воздух стал светлеть и превращаться в яркое пятно в раструбе луча, от которого глянцево засветились листья растущих вдоль насыпи кустов. Послушался мягкий стук колес, отмечающий частые рельсовые стыки.

Очень скоро Г-в сидел в полупустом вагоне, за черными окнами которого был точно такой же. Рядом с ногами (голые ноги замерзли) гудели моторы. Но менять место не хотелось, так как возникало обманчивое впечатление, что моторы греют.

«Хорошо, что я говорил с этим грибом – еще один свидетель. Замечательный свидетель – чертовски наблюдателен, безмерно говорлив. Хорошо…»

Г-в стал представлять, как потом этот старик будет его описывать следователю – молодая женщина, среднего, скорее даже маленького роста, с небольшой грудью. Туфли на каблуках, летнее платье в полоску, кофта, рыжие вьющиеся волосы. Кофта, как мне показалось, была испачкана краской или чернилами. Во всяком случае, цвет пятен был темным.

- У нее что-нибудь было в руках?

- Да, была. Сумочка. Обычная дамская сумочка средних размеров с боковым замочком. И часики на золотом браслетике, марки «Чайка». Как у моей Софьи Андреевны. Да, вспомнил!  Еще маникюр. Вульгарный темный лак. И губы того же цвета. Голос низкий, должно быть, она курит.

- Вы это видели?

- Нет. Но понял, что девица страшно волновалась.

- Вы знакомы с Эдуардом Максимовичем Введенским?

- А как же! У нас в поселке его все знают. Замечательный, доложу, доктор. По женской части. Моей племяннице удалил полип. А что эта женщина сделала?

«А что я сделал?» - спросил Г-ов, глядя на свое отражение: вьющиеся длинные волосы, темные губы, черные из-за ресниц глаза. Светлая кофточка, небольшая грудь. Руки держат сумочку, сумочка на коленях. Колени уже не дрожат.  - Я убил. Введенского Эдуарда Максимовича. С величайшим наслаждением. А часики мои не как «у Софьи Андреевны», а как у Талызиной. А кофточка без всякого «как», кофточка ее…»

Почти у каждого есть минусы и недостатки. Также как плюсы» и достоинства. «Минусы» - свойства врожденные. «Недостатки» - качества приобретенные. Минус Г-ва – маленький рост.  Но если свой минус правильно использовать, он становится плюсом. Когда-то Г-ов занимался спортивной гимнастикой. Долго, упрямо и весьма результативно. И еще немного боксом. Гимнастика дала рукам и плечевому поясу необыкновенную выносливость, бокс – чрезвычайную силу и скорость удара.

Г-ов прикрыл глаза и начал вспоминать... То, что было очень давно, два года назад, на озере, сегодня.

Очень давно он родился. И сразу же после него родилась Наташа. Как таких называют? Двойняшки. Они двойняшки. Если бы Г-ов был девочкой, они были бы близнецами – так похожи. Так внутренне одинаковы. Поэтому так близки. Но со своими отличиями. Наташа до наивности доверчива, мечтательна, открыта и способна влюбиться в первого встречного. Даже если этот первый встречный киногерой. Отсюда открытки с артистами, вырезки из журналов, а потом мерзкий Жуков. Который прекрасно чувствует вот таких «романтичек» и ими пользуется. Как результат Наташина беременность, закончившаяся абсцессом после тайного аборта. Абсцесс – это мучительная, но быстрая смерть, когда скорая доехать не успела.

Аборт Наташеньке делал Введенский. Нелегально, поэтому за большие деньги и не в больнице. Где? Неизвестно, многое неизвестно в этой трагедии. Операцию он сделал очень «небрежно и халатно, без соблюдения элементарных санитарных норм». Так было записано в судебно-медицинском акте вскрытия. Дело закрыли за «отсутствием улик». То есть, о существовании Эдуарда Максимовича не узнали. Вернувшаяся поле него Наташа ничего не говорила. Только плакала и стонала от боли.

О Жукове, Введенском и Талызиной Г-ов узнал уже потом, найдя Наташин «дневник» - несколько мелко исписанных общих тетрадей по девяносто шесть листов. Не глаза зеркало души, а дневники, написанные по ночам. Нашел их совершенно случайно в совершенно неожиданном месте. «Совершенно случайно» не бывает. А что? Вызревание готовности. Да.

Как Г-ов понял из Наташиных записок, Талызина работала в женской консультации в регистратуре и поставляла Введенскому клиенток.  Жаль, что и ей нельзя размозжить голову.  

«Минус» Талызиной – вьющиеся, не поддающиеся нормальной перекраске рыжие волосы. Такие проще носить распущенными. Основной ее недостаток - тяга себя навязчиво демонстрировать: душиться сладкими духами, чтобы благоухало в радиусе нескольких метров; носить яркие платья, красить губы блестящей темной помадой.

Перед тем, как прийти на дачу к Введенскому Г-ов ходил по поселку и спрашивал каждого встречного:

- Простите, вы не подскажите, где живет Эдуард Максимович? Он мне объяснял, но я, кажется, заблудилась?

Г-ову подробно объясняли, называя кто «девушкой», кто «дамой», кто «гражданочкой».  Ему было приятно. От того, что его принимали за бестолковую дуру и от предвкушения встречи. Долгожданной встречи.

Звонок в калитку. Через несколько минут появляется он. Высокий, плотный, осанистый, как оперный певец. И с такой же самодовольной и сытой актерской физиономией, которой очень подходит имя «Эдуард», а не Иван, Петр, Федор.

Недовольная, слегка надменная мина:

- Что вам?

Мгновение холодного испуга – а вдруг разоблачит?!

Закатное солнце било Введенскому в глаза. Он щурился.

«Минус» Введенского была его близорукость. «Недостаток» - ненасытная жадность к деньгам.

- Простите… что осмелилась вас беспокоить. Меня направила к вам Лидия Сергеевна Талызина. Вот.

Г-ов быстро открыл сумочку и вынул рекомендательную записку, которой когда-то Талызина снабдила Наташу. Почему она у нее осталась? Теперь неважно. Вложенная в одну из Наташиных тетрадей записка Введенскому -  факт удачи.

«Прошу не отказать в осмотре. Необходима консультация (подчеркнуто двумя чертами). Ваша Л.С.»

Сколько таких записок получал Эдуард Максимович?

- Введенский пробежал глазами по бумажке. – Странно. Так, что с вами? 

Г-ов, как бы в смущении опустил голову. Так, чтобы волосы закрывали лицо. И забормотал, следя за придушенными голосовыми связками:

- Несколько дней странные выделения. И запах ужасный. А сегодня началось кровотечение. Я боюсь. Уже третий месяц… вы понимаете. Что мне делать?   Деньги я привезла. Пятьдесят рублей. Пока хватит?

- Прошу вас тише. – Введенский высунул голову в переулок, осмотрелся. - Проходите. Фу-у-у, нигде нет покоя.

Кроме записки, носового платка, ключей, помады и кошелька в сумочке Г-ва лежал рифленый молоток-топорик, каким делают отбивные.

Когда вошли в дом (по каменной дорожке они быстро миновали клумбу, бежевую «Волгу», изогнутую садовую скамью с подушкой), Введенский указал:

- Туда. Сразу ложитесь и приготовьтесь. Я сейчас.

- Приготовиться? Как?

- Оголитесь до пояса и, если есть нужда, себя промокните.

- Конечно.

Г-ов оказался в небольшой прохладной комнате с кушеткой, на которой желтела клеенка и торшером, способным менять положение лампы.

Очень скоро   появился ставший доктором Введенский - в очках, белом халате, с инструментами на подносе. Руки, как заметил лежащий на кушетке Г-ов, были в мутных резиновых перчатках.

- Приготовились?

- Да.

- Тогда раздвиньте ноги.  Как можно шире. И задерите повыше подол платья.

Эдуард Максимович устроился на табурете, включил свет, и что-то взял с подноса:

- Я просил вас задрать платье.

- Пожалуйста.

- Ч-ч-что  это? – прошептал изумленный гинеколог.

Г-ов не ответил. Он ударил молотком в левый глаз оцепеневшего Эдуарда Максимовича. Не очень сильно, но достаточно для того, чтобы стекло разбилось и воткнулось в глазную мякоть. Она брызнула, из-под нее мгновенно побежала густая кровяная струйка.

Введенский даже не застонал. Он просто медленно повалился на успевшего сесть Г-ова.  Г-ов остановил падение, схватив Эдуарда Максимовича за волосы. Жесткие и курчавые, как у терьера. И ударил молотком в правую глазницу, вбив частицы стекла и сломанную оправу Введенскому в голову. Потом хлестко двинул молотком ему в рот. Так, чтобы сломались передние зубы. Потом в нос, который приятно хрустнул и совершил необходимую метаморфозу - одновременно сплющился и вспух, и пустил уже настоящие, обильные ручьи крови.

Потом Г-ов отбивал пальцы бесчувственного Эдуарда Максимовича, дробя ему фаланги и превращая их в бифштекс.

Последней точкой в процедуре был удар, продырявивший Введенскому макушку.

Г-ов бросил скользкий молоток в тазик с непонадобившимя гинекологическим инструментарием и вышел из комнаты, отставив торшер горящим. На кухне (мебель новая, на столе электросамовар, большой современный холодильник, плетеное кресло), в каком-то ведре с водой он старательной вымыл руки и ушел.

Дверь вагона распахнулась:

- Приготовьте билеты пожалуйста!

Г-ов открыл глаза.

По проходу шли два унылых мужичка в железнодорожной форме. За окном начались пригородные огни. «Разумовку» уже проехали, значит, через три остановки будет город.

Когда контролеры ушли, Г-ов снова отдался воспоминаниям. О том, как учился ходить на каблуках, делать из ваты искусственную груд, красить глаза и губы, как часами за каждым из персонажей следил. Начав с Жукова.

У Жукова, за исключением тупости, очевидных «минусов» не было – высокий рост, античные пропорции, голубые глаза. К недостаткам можно отнести раннюю любовь к алкоголю, сладострастие и полное отсутствие совести. Фактом удачи надо считать любовь Жукова к дальним походам с кострами, палатками и ночевками под гитару и водку на берегах водоемов.

Г-ов отомстил Жукову год назад. В живописном сосновом лесу. На рассвете, когда туман еще не рассеялся, а птицы не проснулись.  Полутрезвый еще Жуков вылез из палатки, которую делил с очередной своей девицей, и побрел опорожнить желудок. Поэтому подальше от лагеря.

Г-ов окликнул Жукова, и когда тот обернулся, угостил его колючим, как рыбий скелет стволом   засохшей елки. Ударил превосходно – одна из веток, самая длинная и острая воткнулась Жукову в артерию. Брызнуло прочти на метр. От камня в висок не брызнуло ничего.

 Г-ову хватило сил дотащить тело Жукова до муравейника, где растревоженные муравьи мгновенно облепили, истекающую кровью голову.

Вот так…

На вокзале Г-ов взял такси. И назвал адрес Талызиной. Ее «факт удачи» состоял в том, что жила она на пятом этаже в квартире с балконом, где сушила белье. Свое и сожителя. Именно с балкона Г-ов и добыл ее кофточку, став ненадолго верхолазом – трос, привязанный к основанию антенны, ловкость тела и максимальная осторожность. Тоже на рассвете, когда все спят. Да, риск страшный. А что поделаешь?

Теперь нужно было кофточку вернуть.

На чердаке Г-ов переоделся в свой спортивный костюм и кеды (они ждали его в спрятанном за дымоходом рюкзаке) и в три часа двадцать пять минут нового дня бесшумно спустился на балкон. Буквально на миг, чтобы засунуть испачканную кровью кофту под стоящую на балконе тумбочку. На тумбочке пахучая герань…

Потом он гулял по городу, оставляя в помойных бачках веревку, туфли на высоких каблуках, от которых до сих пор у него ныли стопы, бюстгальтер, парик, платье, сумочку и чью-то нечаянную радость – золотые часики.

Дома Г-ов был в шесть утра. Выпил полчайника, прямо из носика воды. Ацетоном, от которого хотелось кашлять, бесследно стер с ногтей лак, коротко их постриг.   Принял душ.

И еще влажный, с мокрым ежиком  волос упал ничком на кровать.

 Чтобы перевернуться на спину, зевнуть и разлепить слепые еще глаза:

- А теперь просыпаться! Просыпаться….