Анатолий Ива
Писатель
Красный треугольник

Красный треугольник (Mash)

                                                                          1

За пять минут до обеденного перерыва на весь комбинат (как бывало накануне крупных праздников) из внезапно оживших репродукторов раздалось:

- Товарищи! Просим работников четвертого, восьмого, двенадцатого цехов и монтажной собраться в актовом зале.

Голос, искаженный трансляцией, тем не менее, узнали все. Вещала Раиса Полищук, комсорг конструкторского отдела. Только сейчас ее бодрое контральто было лишено светлых ноток радости. И каждый понял – что-то случилось. А кто не понял, тому Полищук еще раз бесстрастно повторила:

- Товарищи! Просим работников четвертого, восьмого, двенадцатого цехов и монтажной собраться в актовом зале.

Случилось! Но где?! С кем?! Когда?

И почему зовут из монтажной, четвертого, двенадцатого, восьмого цехов, а не из других? Но по этому поводу догадка была - только они работают в вечернюю смену.

Минуты через пять после гудка на обед (гудело одновременно с полуденным залпом Петропавловки) актовый зал был полон.  Стояли в проходах, перед сценой, давились возле двери, образовав толчею в коридоре.  Самые бойкие плотно расселись на подоконниках высоких окон, из распахнутых форточек которых поступала влажная весенняя свежесть, бессильная перед духотой набитого до отказа помещения.

Шептались, делали друг другу удивленные глаза, недоуменно пожимали плечами и ждали, что будет дальше? Дальше пока не происходило ничего.

Если не считать времени экстренного сбора, картина была привычной: в зале сидят и стоят пришедшие на собрание люди, на сцене длинный стол президиума, за ним пустые пока стулья, слева трибуна. Несколько в глубине висит похожий на киноэкран гигантский плакат, посвященный прошлогоднему Всемирному фестивалю молодежи в Москве: глобус-цветок с разноцветными лепестками и надписью: «За мир и дружбу».  

Когда из-за кулис появился похожий на колобка парторг комбината Карамыш, стоящий в зале гул превратился в плотную тишину. Такую, что стало слышно, как возле складов азартно разгружают арматуру. Вышедшие вслед за Карамышем понурые замдиректора Вишневский, главный инженер Лящус и высокий, никому незнакомый седой человек в темном костюме заставили о машине с прибывшей арматурой забыть.

Вишневский, Лящус (инженер нервно поправил очки) и седой человек в костюме сели, Иван Сергеевич остался стоять, внимательно вглядываясь в лица рабочих. При этом, как бы их совершенно не видя – бледное лицо парторга выражало крайнюю степень отрешенности. Кто-то кашлянул, Карамыш очнулся: одернул свой затертый френч и, что было признаком сильного волнения, провел ладонью по лысине. Осторожно и нежно, как если бы это была не ладонь, а собачий язык.

- Товарищи… Товарищи, мне тяжело говорить в эти минуты. Случилось… Случилось несчастье. Бросающее жирную тень на всех нас с вами!  Сегодня, то есть, в понедельник утром, не приходя в сознание, скончалась Лиза… (голос парторга пресекся, левую щеку дернула судорога) скончалась Елизавета Васильевна Мальцева. Такая вот у нас стряслась беда.

И, словно обессилев, парторг оперся руками о стол, навалившись на них своим полным, невысоким телом.

Страшная новость вызвала паралич. И общее чувство неверия - быть того не может!  Как же это?! Еще позавчера, в субботу… Мы же вместе с ней… Лиза! Разыгрывает парторг!

И каждый захотел, чтобы именно так и было, чтобы Иван Сергеевич вдруг ухмыльнулся, пружинисто распрямился, лукаво подмигнул и бросил:

- Шутка, ребята. С первым апреля!

И тогда зал грохнет ему в ответ хохотом:

 – Ай да подцепил, Сергеич! А мы уж и забыли, что сегодня первое. Ну и насмешил, всех перещеголял. Это тебе не «У вас спина белая!» или «Ты в говно наступил!». Пошутил так пошутил, парторг, задери тебя медведь! Умеешь, ведь! Вот умору устроил… Вместо обеда. Молодец!

Но нет. Парторг не пошутил. И не собирался. Напротив, в глазах его появился заметный стоящим у самой цены влажный блеск набежавших слез.

Пока Иван Сергеевич глотал возникший  в горле ком, по залу, набирая силу, пробежала волна:

- Как?!  

- Директорская дочка?!

- Да быть такого не может! Молодые так просто не умирают! Разве что с перепоя.

- Или в драке.

- Или, если утоп!

- Врешь, Сергеич!  

- Причина?!

- Хорошо проверили? Может, она просто крепко спит? Их же, молодых, и пушкой не разбудишь, особенно в понедельник!

- Почему?! Такая бойкая!

 - Второй разряд по бегу!

- Третий!

- А я тебе говорю, второй!   

- Она еще в прошлом году, когда ходили в байдарочный поход…

Карамыш поднял руку. Люди, удивление которых в эту минуту пересиливало скорбь, сразу смолкли.

- Изнасиловали нашу Лизу... Здесь, на заводе, перед самым концом вечерней субботней смены. В подвальном переходе между кладовыми и лестницей. Или на лестнице. Не знаю. Изнасиловали неистово. Не человек, а конь! Из вашей, товарищи, смены. Вашей! Четвертого, восьмого, двенадцатого цехов и монтажной. Потому что в вечернюю смену работаете только вы. Вы!

От волнения Карамыш не мог говорить. Чуть отдышавшись, продолжил:

- Вчера полдня несчастная Лизанька таилась, обливаясь слезами от стыда и боли, после обеда слегла, а сегодня отдала Богу душу. Такие вот у нас дела и обстоятельства…

Несколько минут стояла тяжелая тишина. Казалось, еще немного и она раздавит, расплющит доходящим до сознания смыслом.

- Кидай правее, дубина! Слепой, что ли?

- Да иди ты на хуй! Как могу, так и кидаю. А хочешь, сам в кузов залазай!

Это на разгрузке арматуры возле склада, услышав которое, инженер Лящус приказал:

- Форточки немедленно закройте!

Мигом закрыли, чувствуя неловкость перед начальством и седым человеком в темном костюме. Уличные звуки остались на улице. А здесь раздалось надрывно-хриплое:

- Да кто же это решился?

И затем лавина крика на двести глоток:

- У кого рука поднялася?!

- Да не рука, что пониже!  

- Сволочь!

- Козел лесной!

- Когда похороны?

- От изнасилования не умирают, знаю по личному опыту!

- Ты?!

- Я! Чего вылупился?

- Да кому ты нужна?!

- На букет собирать надо!  

- И на памятник!

- Бедная Лизанька! Бедный Чацкий! У них же на майские свадьба была намечена!

- Вот и погуляли. А мы хотели им радиоприемник подарить. Дела…

- Это надо ж умудриться. Снасиловать. Ладно бы в парке, или за гаражами.

- Или на пустыре. А то у нас, во время работы.  Эка!

- Ну!

- А как же…

Карамышу пришлось опять поднимать руку.

Когда наступило молчание, парторг выбрался из-за стола и подошел к самому краю сцены.

- Что будем делать, товарищи? – спросил он у зала, как прожектором елозя по рядам пристальным взглядом.

- Милицию вызывать!

- Расстрелять подонка!

- Чего стрелять? Яйца ему оторвать!

- И расплющить!

- Согласен, - ответил на последнюю реплику Карамыш, - Вот только, товарищи, кому?  За справедливым наказанием дело не встанет. Но наказывать-то кого?

Голос парторга обрел вдруг гневную стальную силу:

- Ежели ты здесь, подонок, то встань и покажься нам!  Покажься людям, которых опозорил, сволочь безмозглая и животная! Взываю к твоей комсомольской или партийной совести! Имей мужество сознаться! Она же почти ангелом была! На нее посмотришь, чище станешь. Ты на кого посягнул?! Тебе что, других наших баб мало? Вон их сколько. Одна Полякова чего стоит! Или Александрова, которую и насиловать не нужно, только намекни. А?!  

Все повернули головы в сторону легкомысленной Александровой. Та покраснела, потом, согнувшись, закрыла лицо руками. 

- Отвечай!!! – громкий вопрос парторга сотряс стены и вызвал отраженное от лепного потолка эхо. -  И лучше сейчас, а не тогда, когда мы тебя найдем. А мы тебя обязательно найдем, так ты и знай.

- И яйца оторвем и расплющим! – добавил кто-то, а инженер Лящус поморщился.

- Даю тебе, гадина, минуту на размышление! -  Карамыш задрал рукав френча и вперился в циферблат часов.

Ровно на шестьдесят секунд, в течение которых все ждали чуда – вот сейчас, хлопнув откидным креслом… Нет, никто.

Иван Сергеевич глубоко вздохнул и кивнул замдиректора Вишневскому. Громко двинув стулом, поднялся Вишневский. Вынул носовой платок, вытер со лба пот:

- Здесь поступило предложение вызвать милицию. Уведомляю вас, товарищи, что эта мера была уже принята. И теперь заведено уголовное дело. Вести его поручено майору Сологубу. Поэтому хочу вас познакомить. Андрей Федорович, прошу…

Рядом с Вишневским стоял теперь седой высокий, лет пятидесяти человек в темном костюме.

- Майор Сологуб, - сказал он, чуть кивнув. – И сразу хочу повторить за вашим парторгом.  Чистосердечное признание является одним из смягчающих вину обстоятельств. К ним также относятся явка с повинной и активное способствование раскрытию преступления.  Прошу это учесть, и своевременно воспользоваться возможностью облегчить свою участь. А теперь у меня к вам, товарищи, поручение. Прошу вас всех к завтрашнему дню приготовить письменное изложение своих действий, имевших место вечером тридцатого марта во время последней вечерней смены. «Я, такой-то, такой-то…», год рождения, домашний адрес…  С момента появления на комбинате, вплоть до выхода из проходной. Включая не только ваши рабочие операции, но все, что вы делали: с кем говорили, о чем, сколько раз покидали цех, когда, зачем.  Если поведение кого-либо из ваших товарищей показалось вам странным или чем-то необычным, вы также обязаны это указать. Кто себя вел подозрительно? Где это происходило? Когда, конкретно? Включая и то, в чем состояла эта подозрительная особенность. Прежде всего это касается поведения мужчин. Например, бегали глаза, кусал губы, часто выходил на перекур. Может быть, излишняя смешливость или молчаливая мрачность, бледность лица, повышенная потливость, дрожание рук и так далее.   Со стороны мы себя не видим, но от других, уверяю вас, спрятать свое состояние не можем. Это всем понятно, граждане? Ваши объяснительные записки - так их и назовите «Объяснительная» - будут приобщены к делу, в качестве свидетельских показаний. А также послужат вам же самим надежным алиби. Это касается всех, в том числе и женщин, физиологически к совершенному изнасилованию не способных. Обращаю внимание - важна каждая мелочь. Каждая. Любой, по вашему мнению, пустяк. Поэтому прежде, чем начать писать, соберитесь с мыслями, расшевелите память. Советую отнестись к моему заданию с максимальной ответственностью, учитывая, что погибла ваша подруга. Нельзя забывать о возможной уголовной ответственности за дачу ложных показаний.  А всех, кто в субботу, тридцатого марта лично общался с Елизаветой Мальцевой, прошу сразу после роспуска прибыть в помещение парткома. С рабочего места вас отпустят. Принимать буду в порядке живой очереди. Теперь еще одна просьба. Ходить в кладовую вам нужно теперь через улицу. Понимаю, что это лишний крюк, но ничего не поделаешь. Лестница и выход в подвальный коридор, чтобы вы не затоптали, то что еще не затоптано, будут закрыты на время ведения следствия.   Нарушители этого распоряжения будут строго наказаны.  У меня все.

2

Почти в это самое время дома у Лизы Мальцевой появились санитары, чтобы забрать ее тело в морг на Кременчугскую (городское бюро СМЭ), где будет проводиться экспертиза. Санитаров ждал и встретил капитан уголовного розыска Сергей Чеботарев, возглавлявший оперативную группу, прибывшую в квартиру Мальцевых еще в восемь утра. В милицию о случившемся сообщил врач скорой помощи, первым произведший осмотр умершей и оставивший перед отъездом на новый вызов свое заключение. Цитата – «…смерть, наступившая вследствие аномального маточного кровотечения в запущенном состоянии»

После вывоза трупа капитан Чеботарев отпустил сотрудников, а сам остался с убитым горем отцом, понимая, как тяжело ему сейчас быть одному.

Сидели в кабинете Мальцева, курили, рассматривали фотографии, Мальцев рассказывал о Лизе. Капитан Чеботарев внимательно слушал, иногда делая пометки в блокноте.

Чтобы не беспокоили звонками, Мальцев снял трубку и положил ее рядом с телефонным аппаратом.

- Сегодня я не работник, - словно оправдываясь, сказал он капитану.

…Лиза была единственной дочерью директора комбината Василия Григорьевича Мальцева, овдовевшего на втором году войны.  Лизина мать (овальный портрет над письменным столом запечатлел светловолосую узколицую женщину) не зная страха и усталости, служила операционной сестрой в одном из полевых госпиталей Волховского фронта и погибла при бомбежке. Маленькая Лиза и Мальцев находились в эвакуации на Урале, где возглавляемое им предприятие наладило выпуск снарядов для крупнокалиберных авиационных пушек ШВАК и ШКАС.

После войны Мальцев снова так и не женился, считая совершенно невозможным привести в дом новую женщину.

- Вы же понимаете, товарищ капитан, - он крепко затянулся, -  что близкие отношения с другой были бы осквернением светлой памяти Наташи. Даже если бы хотел, то все равно не смог. Да, и не хотел, не до того – работа, пошедшая в школу Лиза.

Неизрасходованную любовь к жене Мальцев полностью отдавал комбинату и подрастающей дочери, при этом не докучая ей наставлениями и советами, в какие кружки ходить, с кем дружить, что читать, куда пойти учиться после окончания десятилетки. Лиза пошла в Педагогический - хотела стать школьным учителем ботаники и биологии.

 Это было заметно - комната покойницы (подоконник, книжные полки, специальный многоярусный стеллаж) была уставлена горшками, в которых густо цвели, удивляя своей формой и расцветкой, самые причудливые растения. Была даже кадка с мандариновым деревом, давшим множество маленьких ярко-оранжевых плодов.

- Это Лизанька из ботанического сада принесла. Еще она любила балет и бальные танцы. В Кировский театр ездила почти каждый месяц.

На стенах кроме таблицы Менделеева и пугающего анатомического атласа (почти в натуральный размер мужское тело без кожи) висело множество   фотографий из журналов. Чеботарев сразу узнал сцены из «Щелкунчика» и Юрия Григоровича в знаменитой роли Дон Кихота.   

На втором курсе института, в канун Ноября, Лиза познакомилась с Самойловым Алексеем - курсантом Военно-топографического училища. На танцах, благо, корпуса училища находились недалеко (улица Пионерская) от дома Мальцевых.  Познакомилась и в Алексея влюбилась. Что было вполне естественно – высокий, светловолосый, широкоплечий. Всегда веселый, приветливый, жизнерадостный. Постоянно аккуратный и подтянутый. Нравился Алексей не только Лизе, но и Мальцеву. А также его, Мальцева, сестре, взявшей на себя часть хозяйственных забот и обязательно навещавшей брата и племянницу два раза в неделю.

- Она, то есть, моя сестра Лена даже поселиться у нас поначалу хотела, когда мы вернулись из эвакуации. Но я не согласился. Во-первых, Лизу нужно к самостоятельности приучать, во-вторых, заскоки у нее. У Лены, сестры моей.

- Заскоки?

- В бога верит. Втемяшила, хоть кол на голове чеши. Свечницей в Спасо-Преображенском работает. Иконами все у себя увешала, мало ей храма.  Не хотел я, чтобы и у нас появились иконы и лампады. Да и разговоры разные со стороны сестрицы. Это сейчас моя Лиза…

Мальцев не договорил. Издав низкий горловой звук, он, чтобы скрыть подступившие рыдания, закурил новую папиросу.

- А сестра, ведь, еще ничего не знает. Боюсь звонить - известие о Лизиной смерти ее убьет. Позже поеду сам. Там и останусь. Не могу здесь находится.

Чеботарев кивнул. Мальцев держался прекрасно, но капитан видел, что душа его убита, и он уже никогда не сможет жить так, как жил до сегодняшнего утра.

Очень быстро курсант Самойлов стал их частым гостем – после музея, театра, кино или филармонии, куда Лиза с Алексеем ходили в его увольнительные, они всегда пили у Мальцевых чай. Или какао.

Если Лиза, можно сказать, только начала учебу в высшем учебном заведении, то Алексей ее уже заканчивал. А закончив… Как-то само собой стало считаться, что после окончания Самойловым училища они поженятся.  Но в мае того печального года случилось непредвиденное.

- Вот, видите? – Мальцев затянулся, полистал альбом, роняя себе на колени пепел и того не замечая. – Вот.

 И протянул капитану слегка размазанное любительское фото.

Полумрак, выхваченные вспышкой блестящие глаза и зубы смеющихся ртов, внушительных размеров торт с воткнутыми в него свечами, образующими цифру 19, и Лиза с распухшими щеками, эти свечи задувающая.

Чеботарев невольно подумал о том, как человека меняет смерть, как они непохожи – живой и покойник! Например, вот эта девушка на фото в белом, как у невесты платье и ее труп, который он тщательно осматривал, -  без возраста, с синюшным лицом-маской и серой от потери крови кожей окоченевшего тела.  

- Это у нас, как вы поняли, дома. – Мальцев взял у капитана фотографию. - В Лизонькин день рожденья. Собралось человек, наверное, двадцать. Так совпало, что событие пришлось на воскресенье, поэтому пришли все, кого дочка захотела пригласить. Простите, я пойду выпью воды.

Среди приглашенных была некая Анна, однокурсница Лизы, девушка явно ее старше.  Обращающая на себя внимание цветом и вызывающим покроем платья, развитыми женскими формами и какой-то магической поволокой больших карих глаз.

Вначале все шло самым обычным порядком – праздничный обед, легкое вино, поздравления, на которые не скупился сидящий рядом с Лизой Алексей. Перед тем, как произнести тост, он осторожно стучал лимонной вилочкой по бокалу. И тогда «взрослым», то есть, Мальцеву, его другу парторгу Карамышу и сестре Елене, казалось, что вместо банальных пожеланий Самойлов сделает Лизе предложение.

- «Когда еще, как не сейчас?» - наивно думали мы, - Мальцев захлопну альбом. - Это был бы для Лизаньки самый лучший подарок. Тем более, что пора определиться. Ходит, дарит духи, дорогие конфеты, водит в кино, в мороженицы. Голову девочке так вскружил, что не заметно только слепому. Но нет.

После чая с тортом были танцы под проигрыватель, специально для которых Лиза накупила новых пластинок…

Может быть, они объяснятся во время танцев? А потом всем торжественно объявят? Нет.

Самойлов танцевал с Лизой один только раз. Для вежливости. На все остальные танцы он приглашал не по годам зрелую Анну, которая ему не только не отказывала, прекрасно зная о чувстве Лизы, но всем своим видом выражала удовольствие. Они танцевали, ничего и никого не замечая, а сиреневое шелковое платье «шикарной» Анны переливалось, как кожа змеи. Ничего не понимающая Лиза невыносимо страдала, пытаясь делать вид, что ей весело… Больше Самойлов у них не появлялся. С Анной Лиза прекратила всякие отношения. В июне, в самом разгаре сессии она случайно увидела Самойлова, прогуливающегося с Анной под ручку вдоль канала Грибоедова. Так же, как когда-то ходили они. После этого Лиза отказалась посещать институт.

- Я не настаивал, зная, что подлец Самойлов нанес ей страшный удар. И как это невыносимо, каждый день видеть причину его позорного малодушия. Имею в виду эту наглую бабенку с выпирающими грудями и телячьими глазами. Как я потом узнал, Лиза, мечтающая выйти за своего курсанта, отказала в ухаживании прекрасному парню из их группы.  Вот так, товарищ капитан.  У вас не будет папиросы? Мои кончились.

- Прошу, - Чеботарев раскрыл портсигар.

- А может, помянем? Водкой?

- Не могу, Василий Григорьевич, служба.

- А я выпью! Простите, я на минутку...

Директор Мальцев уезжал на комбинат, а Лиза оставалась дома – лежать, обкусывать ногти и смотреть в потолок. И чахнуть, теряя румянец, прежнюю живость и желание что-то изменить. Квартира зарастала грязью, покрывалась пылью, копились горы нестиранного белья (уборкой, стиркой занималась только Лиза), а страдающая девушка не имела в себе сил выйти из оцепенения и начать что-то делать.  Помог парторг Карамыш.

- А ты, Василий, давай ее к нам, на комбинат. На конвейер поставим. Некогда будет скучать, и вся дурь у нее из головы уже через неделю выйдет.

- Это, Ваня, не дурь. Это первая любовь.

- Пусть так. Но какой результат? К нам непременно! Не на конвейер, так в восьмой цех на сборку каркасов. Или в четвертый на пайку плат. А через годик-другой, глядишь, и в институте восстановится, если не решит остаться у нас.  Никуда ее ботаника не денется. Сегодня я к вам обязательно заеду, поговорим. Если тебя не послушает, то уж «дядю Ваню» (Лиза с малого детства звала Карамыша дядей Ваней) непременно.

Так Лиза Мальцева стала работать в восьмой сборочном цехе. А приработавшись и освоившись, стала ходить в драмкружок при клубе комбината. Там, на кружке она встретилась с Анатолием Рудаковым, тоже из комбинатских. Всю зиму ставили «Горе от ума», где Лиза играла Софью, Анатолий – Чацкого. После спектакля Рудакова так и прозвали «Чацкий».

- Хороший парень, - потухшие глаза Мальцева ненадолго ожили теплом, - простой, открытый, надежный. Электриком у нас работает. На Чацкого не очень-то похож и не такой красавчик, как Самойлов, но на мой взгляд вполне симпатичный.  Да и зачем мужику особая красота? Мужику нужны выносливость, трудолюбие, любознательность, верность. Разве не так? Поэтому, когда мне Лиза сказала, что они хотят пожениться, я только обрадовался – вот этот наш!  И, слава богу, выздоровела моя девочка! В мае намечали расписываться. И вот… Если бы я сразу заметил, по горячим следам! А сердце мне ничего не подсказало.

Увидев, что капитан не понял, Мальцев сильно затянулся, густо окутал себя дымом и пояснил:

- Я о субботе.

И снова уже третий или четвертый раз Мальцев стал рассказывать о том, что случилось, будто об этом (что рассказывал) забыл. Капитан, видя состояние Мальцева, не исключал, что так оно и есть. 

- Слышу – я в это время читал - пришла, тихо разделась и к себе. Дело обычное. После вечерней Лизанька не пила, не ела, только умыться и сразу в кровать. Утром не вышла к чаю, который мы обычно пьем вместе. Я спокоен. Пусть, думаю, поспит от души человек. На то воскресенье и дано, чтобы как следует перед рабочей неделей отдохнуть. Потом я пошел в гараж. У нас старенький «Москвичок», а я люблю поковыряться в моторе – сам, своими руками, не все же головой и горлом работать. Возился с катушкой зажигания часа два. Из гаража сразу поехал к Карамышу - мы с ним по выходным в шахматы сражаемся. Вернулся домой уже в темноте, около девяти. Лизина одежда на вешалке, значит дома. Зову: «Дочка!», в ответ тишина. Стучу к ней, открываю… Смотрю - лежит. И вроде, как спит. Странно, что так рано. А может и не странно. Здесь недавно в «Здоровье» прочел, что у человека тоже сеть  циклы. Подъем и спад. Может у Лизы, как раз период спада наступил, и все точно по науке выходит? Ладно.  А сегодня, около пяти утра, что-то меня, как толкнуло. Сон слетел. И слышу я стон. Тихий такой, тоскливый. И бежит у меня от этого детского стона по коже мороз, потому что я понимаю, что стонет дочь! Вбегаю. Горит ночник. Запах какой-то неприятный, сырой. Что с тобой? Она приподняла голову и меня, словно кувалдой: «Умираю я, папа…» Тихо так, уже полностью сдавшись смерти. Лицо белее бумаги.

- Да что с тобой, Лиза?

- Изнасиловал он меня.

- Кто?! Когда? Что же ты молчала? Где?

- Вчера, на работе. Когда я ходила на склад. Напал сзади и сразу стал халат задирать. И платье.

- Да кто, Лизанька?

- Не могу тебе, папа, сказать. И не потому, что не знаю. Теперь знаю, но ты…

- Что, доченька? – меня трясет, сердце вот-вот изо рта выпрыгнет.

Она так и не ответила. Сил говорить уже не было. Лишь прошептала:

- Прошу, чтобы меня отпели.

- Отпели?! –  Чеботарев удивленно вскинул брови. - Вы об этом не рассказывали.

- Разве? А что я рассказывал?

- Простите что перебил, Василий Григорьевич. Прошу вас, продолжайте.

- Нечего больше продолжать, капитан.  Все. Уронила Лизанька голову на подушку и перестала дышать.  А я бегом вызывать скорую. Приехали, да поздно. Под одеялом вся кровать кровью залита. Давно текло, много часов. Так, что слиплось уже все – белье, ноги, сорочка ночная.  А я… Понимаешь?! Я машиной забавлялся, в шахматы с приятелем весь вечер играл.  Нет мне прошения!  

Мальцев снова издал свой низкий горловой звук. Затем всхлипнул и быстро вышел из кабинета. Но скоро вернулся (от него пахло только что выпитой водкой) и произнес:

- Не о том я жалею, капитан, что моя дочь, единственно дорогое мне существо, умерла в расцвете лет, на пороге настоящей жизни, оставив мне черное горе и слезы. А о том, что не знаю, кто он? Который дерзнул на нее напасть, осквернить и изуродовать, лишив тем самым жизни. Найди его, Чеботарев! Из-под земли достань, и тогда я…

Закончить Мальцев не смог – зарыдал, капитана больше не стесняясь. Затрясся, по-бабьи всхлипывая и давясь слезами.

- Сделаем все возможное, Василий Григорьевич. Даю слово коммуниста – все возможное!

3

Прошло два дня.

Вскрытие показало, что факт вульгарного, пусть очень жестокого изнасилования теперь находится под вопросом. Собственно, зачем? Зачем было так неистово насиловать Мальцеву, если никакого семяизвержения за этим не последовало?  Ни в матке, ни в вагине, нигде снаружи следов спермы (самых малейших) обнаружено не было.  

Возможный ответ такой – для удовольствия обладания.  Тем более, девственницей. То есть, человек, на Мальцеву напавший, психически болен. Есть такие болезни, когда в женское тело, в ее половые органы важно просто проникнуть без доставляющей сладострастное блаженство эякуляции.С какой целью? Чтобы «коснуться сути», «поставить печать», «мистически» соединиться. Или для самоутверждения, мести, «порабощения», исполнения воображаемой клятвы, особого ритуала и прочие патологические фантазии безумца.

Эти тонкости объяснила майору Сологубу его жена – ученица академика Озерецкого, уже много лет заведующая одним из отделений (мужским) психиатрической больницы, номер которой значения не имеет.

- Видишь, Лида, - сказал Сологуб, выслушав объяснения, - у нас с тобой идеальная семья - сыщик и психиатр.  Очень удобно. Все бы так жили. Но теперь встает новый вопрос. Кто и за что мстил таким страшным способом Мальцевой? Кому было необходимо над ней самоутвердиться? Какая клятва исполнялась? И почему на комбинате? А не где-нибудь в укромном месте – на пустыре, за гаражами, скажем, или в парке? Нет. На лестничной клетке, скорее всего, при выходе в подвальный коридор.

- Этого я не знаю, Андрей. Все может быть значительно проще. Насильник - элементарный имбецил, живущий и действующий по своим перевернутым законам.  Или припадочный эпилептик, потерявший разум вследствие внезапного импульса, еще за несколько минут до припадка не знающий, что будет вытворять.

- Да, но на комбинате не работают имбецилы и импульсивные эпилептики. Во всяком случае, не должны. Но я обязательно проверю. Спасибо, Лидочка.

Еще один сложный, не поддающийся логике вопрос. Если целью нападения на Мальцеву было всего лишь проникновение, то чем оно производилось?

Парторг  Карамыш попал в десятку, назвав насильника «конем». Повреждения половых органов покойной вызывали изумление. Складывалось впечатление, что penis erectus психопата имел гигантские размеры и жесткость бамбукового дерева. Как будто в бедной Мальцевой ковыряли черенком лопаты.  И как она смогла после этого добраться до дома? С такими-то ранами? Почему сразу не пожаловалась отцу? Почему так долго молчала, истекая кровью и страдая от боли?

Кроме заключения патологоанатома Сологуб имел следующую информацию. 

В субботу, тридцатого марта, приблизительно в половину десятого (но не позже) вечера Елизавета Мальцева вышла из цеха и направилась в кладовую за новым крепежом. В цех она больше не возвращалась. И в кладовой девушка не появилась также. Хотя до нее почти дошла – в низу лестницы, за всегда открытой дверью в подвальный проход была обнаружена косынка (красные горошки на розовом фоне) Мальцевой, сразу опознанная ее подругами.  По всей вероятности, нападение и изнасилование было совершено именно там. Что ж, место удобное - тусклое освещение, максимальная удаленность от кладовой и рабочих помещений. Подтверждением догадки стала пуговица от халата Мальцевой, найденная там Сологубом. Также майор отметил, что влажная уборка лестницы и коридора, ведущего к кладовой, производится крайне редко – серый от грязи пол напоминал мозаику, составленную бесчисленными отпечатками подметок, каблуков, протекторами подошв.

После нападения Мальцева отправилась в раздевалку, чтобы переодеться.  В ее шкафчике висел рабочий халат (без той самой нижней пуговицы), имеющий сзади, в районе ягодиц небольшое кровавое пятно. Также следы засохшей крови были обнаружены на левой босоножке, в которые Мальцева переобувалась перед началом работы. Халат аккуратно висел на вешалке, босоножки аккуратно стояли внизу. На дверце рядом с зеркалом находилась фотография Майи Плисецкой.

Дежуривший в тот вечер вахтер Матюхин показал, что Елизавета Мальцева появилась на проходной в двадцать два часа пятнадцать минут ровно.  Матюхин в это время заводил висящие в проходной настенные часы. По словам вахтера, девушка была бледна и миновала турникет, с Матюхиным не попрощавшись.

- «Что-то вы сегодня рано, Елизавета Васильевна», - говорю. А она даже головы не повернула. Как будто меня нету. Даже обидно стало. А вон оно как… Непонятно, как вообще девка после всего, что пережила идти могла, товарищ майор. Яйца бы ему оторвать!

Суммируя полученные сведения, можно смело утверждать, что Мальцева была изнасилована в интервале от 21:35 до 22:00.

Сологуб также выяснил, что помимо Мальцевой в кладовую в течение смены ходили: Потемкина Светлана Петровна (четвертый цех), Горобец Елена Николаевна (двенадцатый цех), Чумаков Игорь Петрович (монтажная), Утин Владимир Степанович (восьмой цех), Доброселова Евгения Игоревна (четвертый цех), Жуков Николай Сергеевич (монтажная).  Но все они, за исключением недавно устроившегося на комбинат Жукова посетили кладовую задолго до установленного временного промежутка.

А вот Жуков вышел из монтажной почти в то же время, что и Мальцева, то есть, в девять двадцать.  И вернулся назад только без четверти десять!  Объяснив свое долгое отсутствие на рабочем месте тем, что вначале долго ждал кладовщицу, а после кладовой задержался в уборной по причине внезапного расстройства желудка.

- Не веришь, - ответил он мастеру – иди понюхай!

Подобный ответ был для Жукова характерным. Работал он с января, но уже успел себя показать рабочему коллективу со всех сторон – грубый, ленивый, хитрый, нахальный и до тошноты хвастливый. Предметом хвастовства являлись его бесчисленные победы. Как в драках, так и над женщинами, которых он «драл в хвост, и в гриву, пока не начнут икать».

- Бабы силу любят еще как! И только делают вид, что им обхождение нужно – цветы всякие, клятвы, шуры-муры. Не нужно бабе никаких нежностей и воздыханий, только прижми ее посильней, да без свидетелей и она твоя. Потом еще сама бегать начнет!

- Дурак ты, Жуков. И циник.

- Что ты сказал?! Щас как шарну за «дурака»! Так, что потом зубов и с фонариком не соберешь. Хочешь?

Никто не хотел.  И с Жуковым старался в конфликт не вступать – высокий, под два метра ростом, бычья шея, выпирающая челюсть, ручищи, как у кузнеца, великанские кулаки.  И…

- Вы бы, товарищ майор, видали егоный брандспойт. В кунсткамеру можно, за витрину.

- Не понял, что видел?

- Елду.  Не елда у Жукова, а целый хобот. А еще он на Мальцеву Лизу глаз свой жадный положил.

- Вот как?

- Так точно, товарищ следователь. Говорил, что, если бы она не была директорской дочкой, давно бы «прижал». Мы думали, что шутит. А теперь считаем, что это он Лизу-то изнасиловал. Больше некому. Не выдержал подонок. Подстерег, схватил, сжал, как клещами своими лапами и давай жарить! Как кобель текущую сучку. Арестуйте его, товарищ следователь!

- Так сразу? Мало для задержания оснований.

Но очень скоро обнаружилось еще одно основание, и достаточно веское – Жуков в кладовой не был!

Теперь он в КПЗ, в качестве главного подозреваемого. Завтра допрос.

4

Похороны Лизы с разрешения судмедэксперта были назначены на субботу, шестое апреля. Рано утром в четверг капитану Чеботареву позвонил директор Мальцев:

- Товарищ капитан, у меня к вам личный вопрос.

- Слушаю, Василий Григорьевич.

- Не хотелось бы по телефону. У вас найдется для меня минутка? Предлагаю встретиться.

- Конечно. Где и когда вам удобно?

- Может быть, днем?  У меня сегодня заседание райкома. Могли бы перед началом, а начало в одиннадцать.  Буквально два слова.

- Райком, как я понимаю, Ленинский?

- Да.

- Договорились, Василий Григорьевич.  Тем более, и у меня появилось к вам несколько вопросов. К без четверти одиннадцать я подъеду к зданию районного комитета, до встречи.

Крепкое, дружеское рукопожатие капитана лишило Мальцева неловкости и смущения.  Он сразу перешел к делу:

- Помните я вам говорил, что Лиза перед смертью просила об отпевании?

- Помню. Меня это, если честно, немного удивило.

- Я долго думал об этом. Но так и не придумал, зачем ей понадобилась эта дикость? Откуда? Неужели, сестра надоумила? Но, опять же, когда? И разве могли они говорить о похоронных обрядах церкви?  Нет. Зачем это Лизе? Но, видимо, было что-такое, что… Сложно сформулировать. Словом, я хотел бы, чтобы воля моей дочери была исполнена. Хоть так искупить вину перед ней. Понимаю, что это мракобесие, но пренебречь последним желанием Лизы я не имею права. Вот это я и хотел вам, товарищ капитан, сказать. Просьба у меня такая - нельзя ли, чтобы в ночь перед похоронами, над Лизой читались псалмы? Это сестра посоветовала, сказала, что псалмы равносильны отпеванию, а Лизаньку отпевать нельзя. Она, слава богу, не крещеная. А даже если бы и так, то приглашать на кладбище попа с кадилом и певчими я бы ни за что не стал. И как убежденный атеист, и как руководитель крупного предприятия и, тем более, как коммунист. Но вот компромисс с чтением псалмов и молитв, я считаю вполне возможным. Сестра обещала найти специалиста среди своих церковников, поскольку, сама это делать не может, у нее больные глаза. Или нет, товарищ капитан, не стоит? Как вы считаете? Всего одну ночь? В морге? Где-нибудь в уголке. Ради Лизы!

В голосе Мальцева послышалась мольба.   Чеботарев потер лоб:

-  Ничего в этом незаконного нет. Да и вам, знаю, легче будет.

-  Легче, товарищ капитан. Всего одну ночь с пятницы на субботу! Меня же совесть потом замучает. И сестра будет шипеть – еще один грех на душу взял… Она уже почти договорилась.     Кому это помешает? Тем более, ночью?

- Пожалуй, никому.

- Так значит, можно?

- Я позвоню о вас в морг. Думаю, там возражать не станут. Будем считать, что это один из видов ритуальных услуг

- Именно так! Спасибо вам, товарищ Чеботарев! Только ради дочери!  И за понимание спасибо.

- Не за что, Василий Григорьевич. А я хотел у вас спросить об Анатолии Рудакове. Как он?

- Как может чувствовать себя человек, невесту которого… (подбородок Мальцева начал дрожать) зверски изнасиловали?  До смерти изнасиловали! Как?! Карамыш мне говорил, что когда Толя узнал, то кричать стал: «Кто?! Я убью его! Убью своими руками!». Плакал втихаря. А потом такое замыкание в щитовой устроил. Слава богу, сам не сгорел. Но выпрямитель из строя вышел. Я говорил, что Рудаков у нас в бригаде электриков работает?

- Говорили.

- Забыл уже. Так вот после аварии, Рудакова ввиду его нервного состояния от работы срочным образом отстранили и отправили домой. Наша медичка выписала ему освобождение до конца недели. Я бы и сам на день-другой освободился, но не могу – дел по горло. Да и легче среди людей горе переживать, о себе забываешь. - Мальцев полез в пальто за папиросами.

- Это верно, Василий Григорьевич, с людьми горе слабеет.  То есть, Рудакова сегодня на комбинате нет?

- Нет. Выйдет в понедельник, восьмого апреля. Звонить ему пока я боюсь. Сестра звонила, а мне страшно. Да и чем я его утешу?

-   А я как раз собирался с ним поговорить.  Ну ничего, заеду к нему домой. До свидания, Василий Григорьевич.

Мальцев не ответил – он боролся с плачем, жадно глотая смешанный со слезами табачный дым. 

5

 В кабинет ректора ЛДС, больше похожий на зал заседаний, раздался осторожный стук. Очень осторожный, едва слышный.

- Входите, нечего царапаться.

На пороге появился Степан Швец -   круглолицый, крепкогрудый бравый молодец, которому к лицу больше бы подошла морская форма нежели черный, до пола длинный, смешной подрясник семинариста.

- Благословите, отец ректор! – сочным баском рявкнул Швец, быстро подошел к вылезшему из-за письменного стола протоиерею Михаилу (тоже в черном длинном одеянии). Затем молниеносно согнулся, коснувшись пальцами правой руки натертого паркета, резко выпрямился и сотворил ладони «корзиночкой».

- Бог благословит! – размашисто осенил его ректор и сунул для поцелуя свой «великопостный», то есть, деревянный наперстный крест.

На мгновение лицо отца Михаила (вылитый Джеймс Кук, если бы у него была русская седая борода, стриженая по-городскому) изобразило недовольное удивление, затем легкую горечь.

- Садитесь, Швец, -  он указал на ближайший к себе стул, коих было немало вокруг длинного стола, за которым проводились собрания педагогического совета семинарии. – Садитесь.

Отец Михаил остался стоять. Перед почувствовавшим неловкость Швецом и висящим на стене внушительным полотном «Бегство в Египет».

- Дело не в том, - начал ректор, - что курящий человек портит свое здоровье, тем самым занимаясь медленным самоубийством, которое, как вам должно быть известно, есть самый страшный грех.

- Самый страшный - хула на Святого Духа! Простите, отец ректор, вырвалось.

- Прошу меня не перебивать! Так вот, не в этом дело.  А в том, что идет третья неделя Великого поста. Крестопоклонная, как вам также должно быть известно. И поэтому ради Господа и его мук каждому верующему следует себя ограничить в самом для него приятном. В этом суть поста, а не в изменении рациона питания. Кто-то кладет запрет на сладкое, кто-то на мясо и рыбу, кто-то на вино. Вы меня понимаете?

Швец вскочил:

- Совершенно с вами согласен, ваше высокопреподобие. Но в табаке не содержится сахар, животный белок или алкоголь. К тому же, я читал, что до революции многие священники курили, за грех курение не считая. Просто привычка. Навык.

Отец Михаил изумился наглости, но спокойствия не потерял:

- А вы смелый человек, Швец. Это хорошо. Замечу, что до революции многое было не таким, как сейчас.  Очень многое. А посещение кино? В особый период покаяния и трудов доброделания?

- Кино?

- Да. Просмотр кинокомедии «Максим Перепелица»? Вас видели в кинотеатре. Да еще с девицей.

- Кто видел? Тот, кто сам там был? Спросите тогда, отец ректор, у него.

Отец Михаил вздохнул:

- Оставим эти глупости, и перейдем к вашей успеваемости. Все экзамены вы сдали на слабые тройки, а литургику вообще завалили. Как быть с вашей низкой успеваемостью? Вы для чего поступали в семинарию?

- Как для чего?  Богу служить. В священном сане, если Ему будет угодно. На все Его святая воля. Его святой воле, Господа нашего, было угодно оделить меня ясным и вместительным умом. Не то, что у вас, отец ректор. Ну не получается у меня запоминать! Особенно греческий.  Или патрологию с цитатами. Хоть ты тресни! Зачем мне греческий?  А литургику я пересдам. На следующей неделе обязательно. А что в кино ходил, так… Так я каюсь! Искренне. Простите меня, отец Михаил! Еще апостол Петр говорил прощать брата, если кается. Да и фильм совершенно глупый.  Простите меня грешного, отец ректор!

Швец вознамерился схватить руку ректора для поцелуя. Тот порыв Швеца сдержал:

- Каетесь?

- Каюсь.

- Ну что ж… Где покаяние, там и прощение. А где прощение, там и епитимия.

- Поклоны?

- Нет. Вам надлежит читать псалтырь над усопшим.

- В лавре?

- Нет, мой дорогой.  В морге. И не час-другой, а целую ночь.  Сегодняшнюю. И до завтрашнего утра, пока тело не увезут на кладбище. Если постараться, то можно всю псалтырь прочесть. А это такая духовная подмога новопреставленному, что лучшего и пожелать нельзя.  Святые отцы учили, что псалмы – самое сильное средство от нечистых духов.

- Так я… мне сегодня… Мне сегодня после вечерни в алтаре убирать! А потом еще…

- Не беспокойтесь, Швец! – перебил отец Михаил. - Незаменимых у нас нет. А посему! Сейчас вы зайдете к отцу Вениамину взять у него богослужебную псалтирь и методичку о том, как вам надлежит псалтирь читать. И свечи не забудьте у отца благочинного. Учтите, я полагаюсь на вашу совесть. И не забывайте, что на всех нас непрестанно смотрит Господь. И сейчас, и тогда, когда вы будете исполнять это послушание.

Ректор подошел к своему письменному столу, взял с него какой-то листок и вернулся к Швецу, круглое лицо которого несколько вытянулось.

- Вот это номер телефона Мальцевой Елены Григорьевны. Сестра очень уважаемого человека, поэтому без панибратства и чувства превосходства, знаю я вас, пижонов. Сразу же после обеденной трапезы позвоните Мальцевой и скажете, что от меня, она знает и вашего звонка ждет. С последних пар я вас отпускаю.

- А…

- Ну, что вы стоите, как Валаамов осел?

- Благословите, отец ректор…

Швец сделал быстрый поклон и сложил ладони корзиночкой.

- Бог благословит… - Отец Михаил осенил семинариста размашистым знамением и сунул ему в губы крест. – Идите!

6

После трех звонков, как было указано на табличке с именами жильцов, прошло минуты две. Затем защелкали замки. Дверь капитану Чеботареву открыла похожая на учительницу (таким почему-то было первое впечатление) женщина лет сорока пяти или чуть старше. Лицо еще свежее, но устроенные в высокую прическу волосы были уже тронуты легкой паутиной седины. Эта прическа и темная длинная кофта со стоячим воротником придавали ее замкнуто-строгий вид. Но вскоре оказалось, что мать Анатолия Рудакова весьма приветливый и разговорчивый человек.

- Сотрудник уголовного розыска? – не удивилась она. – Очень хорошо. А я - Нина Михайловна. Анатолия нет сейчас дома, но все равно идите за мной.

И они пошли по длинному скрипящему коридору, вполне типичной коммунальной квартиры, в которой проживают шесть семей.

- Вот и наша, - Нина Михайловна остановилась перед двустворчатой дверью, одна половинка которой, была превращена в вешалку. Внизу стояла двухъярусная полка для обуви, с которой Рудакова взяла смешные войлочные тапки без задников и бросила их капитану.

Когда Чеботарев снял пальто и переобулся, Нина Михайловна открыла дверь:

- Прошу. Осматривайтесь, располагайтесь, где удобно, а я сейчас чайник поставлю.

Анатолий жил с матерью. В большой, в этот момент освещенной  люстрой комнате с окнами на шумный Лермонтовский проспект. Левый угол комнаты был отделен от остального пространства недостающей до потолка перегородкой, задернутой цветастой занавеской. В правом углу громоздился платяной шкаф с зеркалами на дверцах, из-за шкафа, выглядывала часть узкой   кушетки. Впритык к кушетке, продолжая занимать место вдоль окошек, стоял письменный стол, заваленный чем-то, связанным с разобранными электромоторами и проводами. Имелся сервант, стулья, книжные полки. Но книги были везде – стояли высокими стопками на полу, на серванте, тесня цветочные горшки на подоконниках.

Под одной из книжных полок висела крупная фотография в рамке – сцена из «Горя от ума», флегматичная Софья и Чацкий (густые бакенбарды, черная кудрявая шевелюра, явно тесный фрак) с ней пылко объясняющийся.

Вошла Нина Михайловна с чайником.

- Это Толя и Лизанька на премьере. Толя в парике. И бакенбарды приклеили.  А Лизаньку украшать ничем не надо. Какая трагедия! До сих пор поверить не могу. Где справедливость? Садитесь, прошу.  

- Благодарю, с удовольствием.

Пока пили чай (соломка, вишневое варенье) Чеботарев узнал, что Нина Михайловна работает в библиотеке и любит, как она сказала, «лечить» приготовленные к списанию книги – поэтому их так здесь много. А ее Толя умелец на все руки: перегородку («там мой уголок»), вешалку, полку для обуви, люстру, торшер и утюг смастерил сам. Еще он собирался в этом году поступать электротехнический институт.

- Будет ли? Все наши планы теперь рухнули. И для него, и для меня. Да что я!? Мальчика жалко. А уж Лизаньку…

Нина Михайловна ненадолго зажмурилась, и Чеботарев понял, что Рудакова только кажется бодрой и неунывающей.

  -  Они ведь жениться хотели на майских, и заявление уже подали.  Когда я его тем вечером увидела… в понедельник, он сам был, как труп – бледный, холодный, оцепеневший, вместо лица маска. С работы его отпустили, спасибо добрым людям за сочувствие.  Сутки лежал не вставая. Только курил. Одну за другой, одну за другой. Я уж бояться стала, как бы он глупость какую с собой не сделал, пока я на работе. Вроде, отошел немного.

- А куда он ушел, вы не знаете? – спросил Чеботарев, отодвигая чашку.

- Вышел пройтись. Это его любимое выражение – «выйду пройтись». Сидит читает или с паяльником. И вдруг: «Пойду пройдусь!». Может пойти перед работой, или поздно вечером. Говорит, что на Обводный ходит, на чаек смотреть.  Вначале мне такое его поведение странным казалось, а потом привыкла.

- И как долго он гуляет?

- По-разному. Иногда возвращается скоро, а может и через два часа. Но это, когда гуляет вечером. Приходит тихо, старается не шуметь. А я все равно лежу и его жду.  

- Скажите, Нина Михайловна, а в ту субботу… когда было совершено нападение на Лизу, чем Толя занимался? Не вспомните?

- Я и не забывала. По субботам Толя ездит в планетарий.

- В планетарий?

- Да.  Увлекся сынок астрономией. Он же у меня впечатлительный и на все новое падок. До этого бредил альпинизмом и походами. С палаткой, по кручам, с чайником на костре. Потом театр, сцена.  Теперь вот вселенная, галактики, звезды. Как надолго не знаю, но с осени стал изучать звезды. Книги у меня в библиотеке берет, с нового года абонемент в планетарий купил.  Лекции у них по субботам, так он сразу после работы прямо туда. Начинаются, кажется, в шесть.

- Спасибо. И еще вопрос. Вот вы сказали по поводу странных прогулок Анатолия «вначале».

- Вначале?

- Ну, что вначале вам поведение Анатолия странным показалось? Что значит «вначале», Нина Михайловна?

- «Вначале» означает, после Толиного возвращения из Москвы. Он же прошлым летом в Москве побывал. Сколько у нас радости было, когда его от комбината делегировали на международный фестиваль молодежи! Он чуть не плясал – такая честь! Костюм ему новый купили, ботинки. Телеграмму мне оттуда послал. В одно слово с восклицательным знаком – «Счастлив!». А вернулся какой-то тихий, и не очень-то счастливый. Первые дни встанет у окна и смотрит… Долго стоит, словно что-то вспоминает и никак вспомнить не может. Потом прошло. Но начались его уходы на улицу, вот это вот «пойду пройдусь».  Но после, когда с Лизанькой познакомился, опять стал прежним – веселым и открытым. В драмкружке с ней познакомился. Жаль бедняжку, как ее жаль! Такая внимательная. На день рожденья мне вечноцветущую розу подарила. Хотите посмотреть?

- Хочу.

На подоконнике, в который упирался заваленный проводами письменный стол, находился горшок с пышным кустом, усыпанным маленькими желтыми розочками. Рядом высилась стопка потрепанных, изувеченных читателями книг. Чеботарев также заметил на подоконнике и пачку папирос «Любительские», лежащую в тяжелой стеклянной пепельнице с отбитым краем.  

Говорили они еще минут двадцать. Иногда капитан делал пометки в своем блокноте.

Рудаков так и не появился.

- Все, Нина Михайловна, мне пора. Жаль, что Анатолия не дождался.  Но если вы не возражаете, ближайшее время зайду к вам еще. Передайте сыну, что очень хочу с ним поговорить. И… - Чеботарев что-то написал в блокноте и вырвал листок, - мои номера, тот, что подчеркнут, служебный. Как я понял, в квартире телефона нет?

- Нет.

- Пусть Анатолий  мне сегодня вечером позвонит. Я уверен, что он нам сможет помочь.  Или вы, если ваш сын звонить откажется. В его состоянии от разговоров с сотрудником уголовного розыска легче не станет.

- Конечно, товарищ капитан. И телефон передам, и ждать вас будем. Идемте, я вас провожу – у нас замок сам не защелкивается.

Надевая пальто и переобуваясь, Чеботарев обратил внимание на туристические ботинки с толстой рифленой подошвой.  Задники ботинок были выпачканы глиной.

7

Допрос Жукова проходил легко, если можно применить слово «легко» к допросу. Майор Сологуб, задав два-три четких вопроса, полностью сбил Жукова с толку – его последующие объяснения стали противоречивыми, невнятными и сумбурными. А вскоре Жуков вовсе замолчал.

- Что вы молчите, Жуков?

- Думаю.

По тону бессильно произнесенного «думаю» Сологуб сразу понял, что Жуков готов сознаться.

- Это хорошо, что вы задумались. Только прошу не долго.

- А можно папироску?

- И папиросу можно. Главное, чтобы вы приняли правильное решение. Все теперь зависит от вас, ваша дальнейшая участь.

Жуков (бледный, испуганный, словно уменьшившийся в габаритах) курил, стараясь на майора не смотреть.  Смотрел в окно.  Там (за крупной решеткой) густо и наклонно валил мокрый снег. Жуков докурил, раздавив, чуть ли не расплющив окурок в пепельнице.

- Я хочу… признаться.

- Вот это разумно, Жуков! – Сологуб придвинул к себе протокол и обмакнул перо в чернильницу-непроливайку. - Я вас внимательно слушаю.

- Я… - Жуков покраснел, лоб его покрылся потом, - не был в кладовой!

- Это нам известно. И?

- И на Мальцеву не нападал! И на горшке не сидел. Я… Я… Я в раздевалке нашей шарил. По карманам рылся и шкафчикам. Вот…

- Допустим, - Сологуб заиграл желваками. – Допустим, что было именно так. Но согласитесь, Жуков, что лучше прослыть мелким воришкой, опозориться на весь комбинат, чем признаться в совершенном изнасиловании. Ловко придумали. А я было подумал, что…

- Доказать могу! – перебил майора Жуков, перейдя почти на крик.

- Тише, подозреваемый, тише. Мы не на футболе.

- Тогда, в субботу я вынул из кармана Петухова портсигар. Он и сейчас у меня. Дома, то есть, в ящике с инструментом лежит. Съездите, проверьте. А у Петухова спросите, когда портсигар у него исчез.  А в авоське у Дидоренки я нашел чекушку водки, выпитую наполовину. Ну и допил! И это проверьте! Я ничего вам не вру. А у Самойлова из кошелька взял двадцать пять рублей. Там у него еще пятак позеленевший лежал. Я точно запомнил. Спросите у них.

- И как давно? – на миг спокойное лицо Сологуба обрело выражение крайнего презрения, но майор сразу овладел собой.

- Чего давно?

- Вы этим занимаетесь?

- Как устроился, так и проверяю. Раздевалку, в смысле.  Я ведь, любой замок шпилькой отомкну, гражданин майор.

- А вам не кажется, что эти действия не являются несовместимыми?

- Какие?

- Мелкие кражи, выпивка на производстве и нападение с целью изнасилования? Изнасилование, черт тебя дери! Кхм… Одно влечет за собой другое. Почему украсть у товарища можно, выпить водки во время ответственной работы можно, а лишить девушку невинности нельзя? Как вы считаете, Жуков?

- Считаю, что они не соединяются. В смысле, напасть на бабу. Не способен я… - побледневший было Жуков снова залился краской.

- Совесть не позволяет?

- Какая совесть?! Здоровье не дает. Я же… Я же бессильный.

- Вы хотите сказать, что вы импотент?

Жуков кивнул:

- К кому только не ходил. И к докторишкам, и к бабкам на заговор, и к цыганке на ворожбу.  Какую дрянь только не пил и не ел! Ничего не помогло – не стоит. Висит, чуть не до колена, сволочь! А сил встать не имеет. Вот она, какая правда и чистосердечное мое признание…

- Что ж… - Сологуб отодвинул протокол, вынул расческу (с растерянностью майор боролся с помощью расчески) и зачесал назад упавшую на лоб длинную седую прядь. – Продолжим допрос после того, как я проверю ваши показания. 

- А домой? Я же сознался. Как вы просили, чистосердечно. Не хочу больше ночевать в камере!

- Рано еще вас отпускать, Жуков, рано. Все это пока пустые слова, не подтвержденные реальными фактами.

- А вы собаку позовите! Пусть она вам докажет, что не был я там, где на Лизку директорскую напали.

- Интересно, это каким же образом?

- А таким, что у меня грибок на ногах! Самого тошнит от вони. Суньте вашей ищейке мой ботинок под нос и пустите. Куда угодно побежит, но только не туда, не в подвал. Не был я там ни разу.

- Так и не были?

- Так и не был. Зачем мне кладовая? Зовите собаку. Пусть докажет!

- Не кричите, Жуков. И успокойтесь. И вот здесь внизу подпишите. На сегодня закончим.

После того, как Жукова увели в камеру, майор убрал папку в сейф.

И глубоко втянул носом воздух…

Действительно, он имел отвратительно кислый привкус потных ног. Майор подошел к окну распахнул форточку и закурил. Снег валить перестал, и теперь с крыш начало шумно капать. А среди побелевшего от метели двора стали проступать черные пятна канализационных люков. Медленно начинались сумерки.

- А чем черт не шутит? – подумал Сологуб, - Я и сам намечал. Верно!

…Все, в чем признался Жуков, оказалось правдой – украденный у Петухова портсигар, двадцать пять рублей у Самойлова, в кошельке которого до сих пор лежала зеленая от коррозии пятикопеечная монета, выпитая водка Дидоренко.

В поликлинике, в карточке Жукова, несколько лет назад заведенной районным урологом, был записан диагноз – «…смешанная (органическая и психогенная импотенция) третьей стадии, на фоне врожденного макрогенитализма».

- Что это значит, доктор?

- Это значит, товарищ Сологуб, что больной безнадежен. Как мужчина-производитель и любовник.   И это, заметьте, при таких фантастических размерах детородного органа. Вы видели?

- Видел.

- Согласен, страшно.  Но именно эта… кхм, чрезмерность и является главной причиной полового бессилия вашего Жукова.   Уже давно и без всяких перспектив. Поможет ему разве, что чудо.

- Благодарю вас, доктор.

- Не за что. Рад был помочь следствию. Всего хорошего.

Жена пояснила Сологубу ситуацию с Жуковым.

- Это вполне обычное явление, Андрюша. Называется оно «компенсацией». Бахвалиться тем, чего сам полностью лишен. Трусы обычно рассказывают о своем героизме, лжецы подчеркивают любовь к правде и истине, импотенты все, как один либо неотразимые Дон Жуаны, либо неутомимые Казановы.

- Теперь многое с Жуковым понятно. Вот видишь, Лида, как хорошо иметь жену-психиатра!

- Хорошо вообще иметь жену. Бедный твой Чеботарев. Такой приятный, неглупый. Почему он до сих пор не женился?

- Ищет себе под стать. Между прочим, в субботу он к нам придет в гости. Так что, будь любезна, смастери свои знаменитые биточки в томатном соусе. Не все же теории разводить. И мой любимый капустник испеки.

- Слушаюсь, товарищ майор!

И они засмеялись…

Той же ночью, после окончания работы  вечерний смены (4-й, 8-й, 12-й цеха и монтажная) на опустевшем комбинате работала ищейка Альма в сопровождении своего верного проводника старшего лейтенанта Ушкова.  Вместе с ними находились майор Сологуб, капитан Чеботарев и присутствовал парторг Карамыш с ключами от нужных помещений.

Начали с обуви Жукова. Понюхав его растоптанные пахучие штиблеты, ищейка взвизгнула и пустилась кружить: по раздевалке, оттуда в монтажную, там возле верстака Жукова, оттуда в коридор, в уборную, в курилку… Куда угодно, только не вниз.

После того, как Альма честно заслужила три кусочка сахара, Сологуб решил попробовать иное. Пошли в раздевалку женскую, и Альме дали понюхать «вещдоки» - халат и босоножки Мальцевой, захваченные Сологубом специально для этого.  Даже не понюхать, а как следует внюхаться. То есть, проводник держал вещи Мальцевой у собачьего носа, пока овчарка не заскулила.

- Это зачем? – спросил парторг.

- Для того, чтобы Альма нашла нужную «ноту». В каждом запахе есть своя особая нота. Бывает, - пояснил Ушков, - год прошел, а нота все держится. Особенно в гнили.  Это нам оно воняет, а собаке вкусность. Как зверю. Она уже четыре разложившихся трупа нашла, умница моя! Ну и кровь имеет ноту, рвота, моча.

И случилось! От халата Мальцевой Альма рванула к ее шкафчику. Затем к дверям раздевалки. Затем к выходу на лестницу. И дальше, стремительно вниз, к подвальному коридору. У двери в коридор, собака  несколько раз гавкнула. Потом потащила Ушкова (и остальных) к кладовой.  Мимо кладовой! К другому подвальному входу, через который теперь попадали в кладовую, чтобы получить необходимое. Вход (козырек, белесый люминесцентный светильник) сразу с улицы – несколько ступенек вниз. На улице было темно и слякотно. С черно-серого неба сыпала мелкая противная морось.

  Альма рвалась во мрак. Ушков и капитан Чеботарев зажгли фонарики.

- След, Альма! След! – подбодрил собаку Ушков, и она побежала к площадке перед низким зданием гидролизной. Через нее в грозящие острыми ветками кусты. В кустах была протоптана петляющая дорожка, приведшая к глубокой траншее.

- Вторую неделю трубы меняем, - прояснил потом Карамыш. – Закон подлости сработал. Зиму продержались, а чуть потеплело - прорвало. И не воду, канализацию, что б ее!

Перепрыгнув через траншею, Альма взлетела на скользкие навалы глины, выбранной стоящим впритык к забору экскаватором, похожим сейчас на спящего мамонта. Ткнув носом в штукатурку высокой стены, Альма залилась громким лаем…

7

В пятницу вечером, в судебном морге на улице Кременчугская семинарист Степан Швец начинал готовиться к чтению Псалтири.  

 Мальцева Елена Григорьевна, с которой он созвонился после обеденной трапезы, объяснила, как и куда добраться и попросила его приехать к девяти вечера.  Она же встретила его у проходной Боткинской больницы.

Кроме шоколадки (чтобы не хотелось спать), двух пачек папирос Швец взял с собой чемоданчик. В нем лежали пучок свечей, две бумажные иконки («Воскресение» и «Казанская»), подрясник и увесистая, еще дореволюционная псалтирь. Главным достоинством этой мудреной толстой книги был крупный церковно-славянский шрифт, позволяющий читать ее практически в полной темноте.

До того момента, как Степан Швец вошел в небольшое, очень тусклое и холодное помещение, называемое «Прощальный зал», он думал, что читать придется над какой-нибудь  бабушкой, которую ласково зовут «Лизанька».  И был очень удивлен, что покойницей оказалась не старуха, а молодая девушка. Швец мог бы назвать ее красивой, если для начавших разлагаться трупов все еще важно это качество.

Низкая широкая скамья с открытым гробом стояла вдоль левой стены помещения. Больше в нем не было ничего: голые крашеные серым стены, в углу гробовая крышка, бетонный пол, напротив входа почти под потолком узкое окошко.  Над входом еле живая лампочка.

- А как же я буду… - Швец хотел спросить у начавшей всхлипывать Мальцевой, на чем же ему располагаться, но не договорил. 

В зал вошли двое. Грустный мужчина с властным подбородком и барашковым воротником на пальто (совсем, как у ректора) и щуплый усатый дядечка в замызганном «белом» халате. Как понял Швец - отец юной покойницы и ночной сторож-санитар.

- Мне бы столик, - попросил семинарист после знакомства.

- Сделаем! – пообещал санитар. – Сейчас люди уйдут и сделаем.

- Надеюсь на вашу добросовестность, - хмуро выдавил из себя отец покойницы, вяло пожал Швецу руку и вышел из зала.

За ним промакивая  слезы, вышла Мальцева.  

- Завтра к восьми утра прибудут, - сказал санитар. – А ты, как мне сказали, обряд совершать будешь?

- Буду.

- Семинарист?

- Семинарист.

- А я Сергей Николаевич.

- Степан.

- Такое, Степа, у нас бывает. Редко, но бывает. И попы приезжают, бывает. Морг-то особый, следственный. Это тебе не проходной двор. Так что ты хотел?

- Столик бы…  Книгу свою положить. Она такая тяжелая, что на руках долго не продержишь. А мне читать всю ночь.

- Так вот и всю ночь?

- Да.

- А кто тебя проверит? Побормотал часок и домой.

- Бог все видит. И еще за прослушание. Оно выше поста и молитвы. Поэтому всю ночь вычитывать и буду. А не бормотать. Может, разок покурить выйду, для проветривания. А так всю ночь.

- Ты я вижу, герой. Табуретка не подойдет?

- Нет это слишком низко. Не на коленях же мне стоять?

- Ну тогда ступай за мной, поможешь.

И Сергей Николаевич повел Швеца по коридорчику к обитым сталью дверям с надписью: «Посторонним вход строго воспрещен!».

- Там у нас вскрывают и биохимия, - пояснил санитар.  – Идем.

В прозекторской (запах формалина, разделочные столы, над ними конвелары, разные шкафчики и полки, уставленные банками с органами и их остатками, на полу кафель со стоком и резиновый шланг) они взяли высокий столик-этажерку для инструмента. Тяжелый, железный, с резинками на ножках.

После того, как импровизированный «аналой (столик) поставили рядом с гробом, Сергей Николаевич спросил:

- Что еще?

- Где тут туалет? И где у вас курят? И куда мне деть верхнюю одежду?

- Туалет, как выйдешь, направо в самом конце. Курить можешь на улице возле мусорной урны, для одежды я тебе сейчас принесу стул. Ну и посидишь, когда ноги устанут. Или не будешь? Из принципа?

- Буду.

- То-то…

Принеся стул, Сергей Николаевич хлопнул Швеца по плечу:

- Ну, спокойной ночи, семинария! Я к себе на пост. Без нужды не беспокой, хочу вздремнуть. Возить обычно начинают к утру, вот и надо пользоваться возможностью. Еще набегаюсь.

И санитар скрылся за стальными дверями с табличкой «Вход воспрещен».

Первым делом Швец вышел покурить. Хорошенько, чтобы затошнило и   очень   долго снова не хотелось. Накурившись, он вернулся в зал, и занялся приготовлением. Отодвинул от гроба «аналой» (Швец решил, что он стоит слишком близко к покойнице), положил на него псалтырь и с помощью спичечного коробка поставил рядом с книгой иконку «Воскресение». Иконку «Казанская» Швец определил в гроб, согласно инструктажу, проведенному отцом Вениамином – так, чтобы мертвая «смотрела» на божию матерь. Для этого Швец прислонил икону к выпуклости, образованной сложенными под саваном руками.

 «Совсем, как спящая!» -  подумал Швец, рассматривая лицо девушки. Чувствуя при этом неприятный магнетизм – не хочет смотреть, а все равно смотрит.

Действительно, покойница казалась спящей. Как спят очень уставшие люди – глубоко, сладко, в полном равнодушии к происходящему вокруг.

Швец уловил идущий от тела гнилостный запах и сразу вспомнил прозекторскую: плавающие в мути чьи-то мозги, почки, кишки… От этого ему стало «не по себе», которое состояло из забравшегося в живот страха. Пока еще легкого.

- Ну ничего, справимся, – пробормотал Швец и стал зажигать свечи.

Четыре («крестом») он прилепил на скамью с гробом. Одну на свой столик. Еще три установил на покрытом столетней пылью узком оконном откосе. Стало значительно светлее, и низкий зал словно раздвинулся ввысь.

После этого Швец снял пальто, пиджак и натянул свой смешной и узкий подрясник. Через минуту почувствовал, что начал мерзнуть.

- И это перетерпим. – сказал он вслух, удивляясь тому, что голос значительно уменьшает робость. - Нужно только громче читать. Для смелости и усиленного кровообращения. Если уж совсем окоченею, накину пальто.

Швец сделал глубокий вздох, бросил еще один  взгляд на гроб:

- Ну… Господи, благослови!

И перекрестившись, затараторил:

- Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас. Аминь. Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе. Царю́ Небесный, Утешителю, Душе истины, Иже везде́сый и вся исполняяй, Сокровище благих и жизни Подателю, прииди́ и вселися в ны, и очисти ны от всякия скверны, и спаси́, Блаже, души наша. Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас…

Прочтя вступительные молитвы и необходимые тропари, Швец перешел непосредственно к Псалтири, ее первой «кафизме», отрапортовав которую, возгласил:

-  Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежде на жизнь вечную новопреставленную рабу Твою Елизавету. И, яко Благ и Человеколюбец, отпусти ей грехи, пренебреги ее самообманом, умали, освободи, оставь и прости ей все грехи… бу-бу-бу… бу-бу-бу… и Сына и Святого духа, аминь!

На все ушло двадцать пять минут. Так показали ручные часы Швеца. А ему показалось, что миновал целый час или полтора.

- Медленно, но ничего. Справлюсь с божьей помощью. Ничего. И не такое бывало.

И тут Швец заметил, что у него открылась особая способность – он мог читать маловразумительный текст, и одновременно думать. О том, как завтра будет рассказывать об этой ночи. Может быть, отпросится у ректора с занятий и отоспится, а вечером, пойдет на свидание (розовощекая Маша со Второго хлебозавода), а потом в кино. Ну и что, что Великий пост…

Но и это не все. Швец мог не только одновременно читать и думать о завтрашнем дне. Он также чувствовал холод, желание курить, слышал, как потрескивают свечи, и видел в голове картинки.  Неуместные, навязчивые и страшные. Швецу виделось, что пока он читает, тело под саваном начинает двигаться. Медленно съехала к стенке гроба иконка – это мертвая выпростала руки. Вот теперь она их поднесла к лицу и понюхала. Подняла голову. Открыла глаза… И увидела в двух метрах от себя Швеца. И улыбнулась зловещей улыбкой… И опершись руками о гроб…

Швец посмотрел на гроб. Все было так, должно было быть – спящая девушка, как одеялом накрытая белым атласом погребального покрывала, волосы закрыты платком. Лицо неподвижно. Ресницы подчеркивают длинный разрез глаз. Рядом потрескивает вскипающим воском свеча, где-то медленно капает вода.

- Вот дочитаю (читалась уже пятая кафизма) и выйду перекурить. А потом кусну шоколадку. Нет, рядом с трупом никаких шоколадок не хочется. Но покурить схожу. Господи, помилуй меня грешного!

Швец дочитал, что наметил, накинул на плечи пальто и быстро вышел. После каменного холода похоронного зала, казалось, что на улице тепло. В больничном корпусе кое-где горели окна. Ветер размазывал серые тучи по черному небу. С Невского донесся долгий   автомобильный гудок.

Курил Швец медленно и долго. Одну, вторую, третью. Дым потерял необходимые Швецу свойства - не было ни легкого тумана в голове, ни расслабления в теле. Каждая затяжка вызывала тоску и сильное нежелание возвращаться.

- Терпи! – подбадривал себя Швец. - На земле нет ничего вечного. Рано или поздно наступит утро. Сколько сейчас?

Часы показывали без четверти полночь.

- Черт! Самое время для нечисти. Ну ладно, хватит! Мужчина я или нет?!

Вернувшись, Швец сбрасывать пальто не стал. И смотреть на гроб тоже. Специально за этим следя.

- Во имя отца…

Через час, в течение которого в голову Швецу лезла все та же чушь (покойница пытается вылезти из гроба, но у нее не получается), он снова сделал перерыв.

- Мой страх от самовнушения, - громко произнес он, вернувшись после курения в зал. – А мы его клин клином! В лобовую атаку!

И вместо того, чтобы талдычить псалмы, Швец стал смотреть на гроб. Не отрываясь, стараясь не моргать, «мужественно».  Минуту, две… Трещали свечи, где-то продолжала капать вода...  

Когда улыбающийся, полностью освободившийся от надуманных страхов Швец собрался подойти ко гробу, чтобы еще больше утвердиться в победе над самовнушением, случилось следующее.

Под саваном прошла легкая волна, отчего иконка тихо съехала с тела. А тело девицы… Ее тело задвигалось! Не все, только между сложенными руками и шеей. Что-то на груди у мертвой зашевелилось и стало вспучивать накидку, из-под нее выбираясь или под ней судорожно дергаясь. Готовый упасть в обморок Швец отчетливо увидел косо падающий из окна рубиново-красный луч, очень похожий на луч киноаппарата. Свет луча был сильным, болезненным для глаз, но при этом рассеянным и как от пыли «густым». Странный луч преломился в треугольник или воронку, основание которой приходилась точно на место шевеления савана.  Дерганье ткани усилилось, и сквозь нее, как сквозь воду, совершенно беспрепятственно проступила скользкая, вытянутая к затылку головка безобразного чудовища – открытый, хватающий воздух рот, в нем длинные зубы, черные, похожие на сливы глаза, тонкая стебель-шея…

Короткие волосы Швеца встали дыбом, а он от ужаса оцепенел - ни закричать, ни перекреститься, ни броситься вон.  Только стоять с отвисшей челюстью и выпученными глазами.

Вылезающий уродец был «прозрачным». Как изображение, благодаря красному лучу, совмещенное с трупом. Так бывает, когда опоздавший во время сеанса пробирается на свое место в первом ряду – по лысине и спине скачут копыта и катятся колеса тачанки.

Головка издала шипение, яркий свет луча сразу потемнел, и отвратительное «нечто» было стремительно всосано в световую воронку. Воронка сузилась, и красный поток исчез…

Только после этого Швецу вернулась способность двигаться.

- Дьявол! – хрипло прошептал Швец. – Это был дьявол! А я не верил.

Около шести утра проведать Швеца заглянул Сергей Николаевич. Семинариста в зале не было. Тускло горела над дверью лампа, пахло воском, на столике лежала раскрытая книжища, рядом иконка. На сиденье стула шапка-ушанка, под стулом чемоданчик.

И гроб, в котором лежит закрытая саваном девушка. Как будто она не умерла, а спит.

А семинариста не было.

8

Сразу после похорон капитан Чеботарев поехал в парикмахерскую, потом (свежий, мастерски выбритый, приятно пахнущий одеколоном) к майору Сологубу.

- А вы помолодели, Сережа. И стали совсем мальчишкой.

- Рад стараться, Лидия Дмитриевна!

- Идемте, сейчас обедать будем.

Пока обедали о деле не разговаривали, просто с большим аппетитом ели приготовленные женой Сологуба биточки в томате. С картошкой и маринованными грибами (собирал майор, страстный грибник). И только после, когда была убрана посуда, майор, пересев в кресло, спросил:

- Ну как, Сережа, прошло мероприятие? Есть что-то для нас важное?

Сам Сологуб занимался «рутиной», продолжая тщательно изучать «Объяснительные». Своему помощнику капитану Чеботареву он поручил поехать на похороны и незаметно для всех понаблюдать за поведением присутствующих на этом печальном мероприятии. 

- А у вас, Андрей Федорович?

- А у нас в квартире газ! Ах ты, хитрец! Ну хорошо, начну я. И не стесняйся Лиды, кури.

- Благодарю.

Чеботарев с удовольствием закурил.

- Сейчас не буду касаться того, что я обнаружил в донесениях, а коснусь нашей операции с ищейкой. Первое - следы на траншее. Сорок второй размер, подошва рифленая, какие бывают на горных ботинках. Следы ведут в обе стороны. Человек, напавший на Мальцеву, прекрасно знает территорию комбината и здание, в котором работала Мальцева. То есть, он тоже работает там. Но не в вечернюю смену. В субботу он оказался на комбинате только лишь для совершения изнасилования. Чтобы проникнуть на комбинат, преступник выбрал самый удобный и безопасный для себя способ. Как понимаешь, минуя проходную, где его обязательно бы узнали.  И время подгадал самое удачное – темно, сыро. Может быть, у него были колебания или раздумья. По ту сторону забора я нашел несколько папиросных окурков, на том месте, где он в нерешительности топтался. Ловкий, перемахнул через забор без помощи приспособлений. Во всяком случае, в достаточном радиусе я не обнаружил ни ящика, ни лесенки, ни иной подставки. Ловок, но курит.  Папиросы марки «Любительские». Курит манерно, две-три затяжки и бросает, до конца не докурив. Второе, не менее важное.  Почему собака взяла след? Ведь прошло более суток? И сколько людей ходили по лестнице в кладовую, затаптывая нужные нам следы? А потому, Сережа, что глина из траншеи насквозь пропиталась запахом нечистот. Это мы с тобой его не чувствуем, а для собаки отловить подобные флюиды - пустяк.

 - Нота?

- Именно. Поэтому мы еще раз пройдемся с Альмой по всем мужским раздевалкам комбината. Завтра, в ночь с воскресенья на понедельник. Что-то обязательно обнаружим, я уверен.  Мне Ушков говорил, что дерьмо очень въедливо, так просто от его аромата не избавишься. А у ботинок насильника такая подметка, что глины в ней на десять экспертиз с избытком хватит.

- Да, но если не будет носить эти ботинки на работу?

- Не исключаю, но проверить обязан. И между прочим, экскаваторщика. Говорят, что он бывший заключенный. Есть еще кое-какие мыслишки, но обнародовать их (майор подмигнул Чеботареву) не буду, чтобы не сглазить. Теперь   ты.  Ничего странного не углядел?

- Углядел, Андрей Федорович. И на кладбище, и до похорон. А погодка была сегодня… Солнце, теплынь. В такой денек не на кладбище нужно быть, а в парке. Или за городом. А здесь могила, слезы, черные платки, оркестр с похоронным маршем. Мальцев на себя непохожий, чуть не шатается, сестра его набожная со свечкой в руке, девочки с комбината платочками носы утирают. И видно, что испуганы, подавлены, боятся, а вдруг и на них вот так же нападут.

- Да, обстановка на комбинате тревожная, нервничают люди. Пересуды, слухи, взаимные подозрения… Ну и?

 - Молодец парторг, сильную речь двинул, встряхнул людей. Войну вспомнил, погибших. Призвал продолжать трудиться и жить дальше. Ради павших. Молодец!

- Да, хороший мужик Карамыш. Побольше бы таких.

- А вот Рудаков Анатолий, несостоявшийся жених Мальцевой...  Сейчас, после того как вас послушал, я многое вижу иначе. Рудаков принес букет гвоздик штук на триста, охапку целую. Ни с кем не говорил, так и молчал все время.  Мать его чуть не за руку водила.   А когда тело предали земле и могилу начали засыпать, рыдал, как ребенок. И все грозил: «Я найду его! Найду!». Искренне, без тени фальши. Так не сыграешь.

- А зачем ему играть? И грусть его вполне понятна и дезориентация от горя. Причем здесь фальшь?

- А при том, товарищ майор, что Рудаков тоже курит. Не «Беломор», как вы или я, папиросы марки «Любительские». Занимался туризмом, лазил по горам и имеет туристические ботинки. Лично видел. Может быть, сорок второго размера. Кстати, задники испачканы глиной.

- Вот как?! Очень интересно.

- Я накануне заходил к нему домой, но не застал. Хотел поговорить с ним сегодня сразу после похорон, но пожалел парня. Да и при мамаше его не хотелось.   Поеду к Рудакову завтра с утра. Заодно и ботинки толком осмотрю. Или сразу заберу на исследование.

- А что он делал в субботу?

- Ходил в планетарий. Так мне сказала его мать. Вернулся поздно. Но это в его манере. Гулять, неизвестно где по ночам или ранним утром.

- Интересно. Продолжай, Сережа.

И Чеботарев подробно рассказал Сологубу о том, как ходил к Рудаковым.

Едва он закончил, в гостиную вошла жена майора с большим подносом. На нем, дразня обоняние, лежал румяный пирог с капустой.

- Ох ты! – воскликнул Чеботарев.

- Не пора ли вам, товарищи сыщики, сделать перерыв?

 - Пора, Лидия Дмитриевна. Вы, как всегда правы.

- Тогда к столу.

Сели, разлили чай. Сологуб и Чеботарев энергично принялись за пирог, его нахваливая.

Наевшись пирога,  Чеботарев спросил:

- А как у вас на работе, Лидия Дмитриевна? Есть что-нибудь поучительное?

Когда в гости к Сологубу приходил капитан, Лидия Дмитриевна всегда рассказывала ему смешные курьезы, забавные случаи, а то и ЧП из своей специфической практики.

- Век живи, век учись. К нам, Сережа, недавно приезжал профессор Нечипоренко из Киева. Читал лекцию о лунатизме и способах его лечения с помощью гипноза. Очень обширное и перспективное направление.  

- Вот как? – Сологуб удивленно посмотрел на жену. – А ты мне не говорила.

- Так сейчас скажу, Андрюша. Вы же оба знаете, кто такие лунатики?

- Это которые во сне по крышам бродят и как канатоходцы ходят по проводам с закрытыми глазами? Проявляя чудеса осторожности и… - Чеботарев заметив рядом с собой лежащий на скатерти кусочек капустной начинки, быстро его взял и положил на тарелочку, - внимательности. Не то что, некоторые. 

Лидия Дмитриевна улыбнулась:

- Почти так. Но не совсем. Лунатизм, или по-другому, сомнамбулизм - заболевание, возникающее вследствие незрелости нервной системы, депривации сна, нервного перевозбуждения и ряда других, пока невыясненных причин. Не знаю, ходят ли лунатики по проводам, но ряд действий они все же совершают. То к чему привыкли, будучи бодрствующими.  Например, моют посуду, глядят белье, готовят и даже водят машины. Представляете?  Находясь при этом в состоянии сна. Точнее, полусна. Почему так происходит, пока непонятно. Но совершенно, очевидно, что существует некий «пусковой механизм». Вот именно этим, поиском и блокировкой пускового механизма сейчас занимается Нечипоренко. Довольно молодой, Андрюшиных лет, а уже профессор, докторскую пишет. Умница величайший.

- Спасибо, - буркнул Сологуб.

- Ты тоже умница, не переживай… Еще одна особенность снохождения. После пробуждения больные об инциденте ничего не помнят. Потому что, во-первых, процесс запоминания во время сомнамбулизма отключен, а в0-вторых, у них нарушен процесс извлечения событий из памяти. Поэтому Нечипоренко решил начать отсюда, с восстановления памяти путем гипноза. Для чего? Для того чтобы вместе с больным нащупать то место в психике, где начинается сбой в ее нормальной работе. Есть определенные успехи. К тому же, Нечипоренко с помощью гипноза пытается помогать страдающим амнезией. Вот такие новости советской психиатрии, милые мужчины.

Чеботарев улыбнулся:

- Благодарю, Лидия Дмитриевна. За пирог и за лекцию.  И сразу хочу задать вопрос, а вы когда-нибудь применяли гипноз?

- Персонально я?

- Вы.

- Пыталась, но не считаю себя специалистом в этой области. Я сторонник медикаментозного лечения. Так как, твердо знаю, что причина большинства психических заболеваний органическая. А что такое органика?

- Химия.

- Молодец, Сережа.

- Молодец, - подтвердил Сологуб. – Только вижу устал наш молодец. Иди, Сережа, отдыхай. Завтра после встречи с Рудаковым сразу мне позвони. А теперь вы, капитан, свободны.

- Слушаюсь, товарищ майор.

И все засмеялись...

9

После трех звонов, как было указанных на табличке с фамилиями жильцов, не прошло и пяти секунд. Дверь капитану Чеботареву открыл Анатолий Рудаков. Можно сказать, они столкнулись – Рудаков был в весеннем полупальто, кепке, на ногах (Чеботарев сразу посмотрел на его обувь) начищенные до блеска элегантные ботинки.

- А я к вам.

- Вы из уголовного розыска?

- Да.

- Мне мама говорила, что вы приходили. А я как раз сегодня собирался вам звонить. Вчера не мог, извините.

- Я знаю, ничего страшного. Пошли (Чеботарев хотел сказать «пройтись», но передумал) погулять?

- Нет, мама в молочный послала. Да и мне папиросы купить надо.

- Прекрасно. Если вы, не возражаете, я пойду с вами. Погуляем немного, поговорим. Да и маму вашу смущать своим присутствием не буду.

Приятное, несколько деревенское лицо Рудакова осталось прежним – чуть задумчивое и грустное. Ни тени испуга, настороженности.

- Конечно, товарищ капитан. Идемте. Только, если можно, вначале заглянем в гастроном за папиросами.

- Не возражаю. Да и мне тоже табачок нужен.

Они зашли гастроном и купили – Рудаков пачку «Любительских», Чеботарев «Беломора».

- На Обводный? – предложил Чеботарев.

- Давайте.

Пока шли на канал, Рудаков курил.  Как-то «по-детски» - пару неглубоких затяжек и всё, бросает почти целую папиросу в урну. И берет новую. Увидев это, Чеботарев разволновался и, чтобы скрыть волнение, начал:

- Хочу начать с того, что выражаю вам свои соболезнования. Я знаю о ваших отношениях с Лизой, и даже представить не могу, что вы в эти дни испытали. Но что поделаешь? В мире, нас окружающем, еще очень много зла. Но сейчас оставим отвлеченную патетику, и поговорим без эмоций о деле, которое я веду.

- Поговорим. Но кто?! – Рудаков внезапно сорвался на крик. - Кто этот бесчеловечный изверг?! Вы сможете его найти?! Прошла уже неделя! Убить его мало. Я бы… Я…

Искренность Рудакова не подлежала сомнению.

- Успокойтесь, Анатолий. И не сомневайтесь – мы его очень скоро найдем, и мерзавец понесет заслуженное наказание. По всей строгости советского закона. А теперь несколько вопросов. Ваша мама говорила, вы увлеклись астрономией?

- Да.  С Нового года по субботам хожу в планетарий. Абонемент даже купил. Вы знаете, я даже представить не мог, как громаден наш космос. Но теперь всё! – голос Рудакова снова стал громким.  - Ни в какой планетарий я больше ходить не буду. Никуда я теперь ходить не буду. Никогда!

- Это пройдет, Рудаков, ваше отчаяние. По опыту знаю, что любая боль со временем проходит, поверьте.

Они вышли на Обводный. Лед уже потемнел, стал грязным и отлепился от гранита. Кое-где   появились черные промоины, на краях которых сидели вороны и что-то клевали. Народу, за исключением выгуливающих собачек старичков, не было никого.

-  Если бы я знал!  Если бы мог предположить подобное, то примчался бы на комбинат к началу вечерней и не отошел бы от Лизы ни на шаг. А я о квазарах слушал с открытым ртом! – Рудаков со страдальческим лицом снова вынул папиросу, чуть затянулся и ее отбросил. – В воскресенье как обычно Лизе позвонил. Около десяти утра. Но никто подошел. Подумал, что Лиза уехала к Лемешевой за город. Лемешева – ее подруга по бывшему институту. Она говорила, что в одно из воскресений поедет к подружке. А Лиза в это время…

- А почему вы не встретили Лизу после работы? Смена кончается в одиннадцать. Довольно поздно для девушки ехать в такое время по городу одной, вы не находите?

- Сколько раз я ей то же самое говорил и предлагал! «Незачем. Не беспокойся, – говорит. – Я с Кудрявцевыми…», у нас в восьмом цеху работает Женя Кудрявцева. Они всегда вместе возвращаются, потому что Женька тоже живет на Петроградской.  А по субботам Кудрявцеву после вечерни муж всегда встречает.

- Хорошо.  Тогда скажите, Анатолий, а что вы делали после планетария?   Ваша мама сказала, что вы вернулись домой очень поздно. Где вы были?

- Пошел в зоосад.

- В зоосад?

- Да. Днем, когда Лиза пришла на работу, мы с ней виделись, и она рассказал мне о кенгуру. Прочла в газете статью про Австралию, где писали о том, как там безжалостно истребляют кенгуру. Вот я и решил посмотреть на этих животных. Лекция в планетарии закончилась в шесть, а зоосад работает до восьми. Ну и пошел туда.

- И сколько вы пробыли в зверинце?

- Ходил почти до закрытия.

- Предположим, я сказал бы вам – докажите! Что бы вы сделали?

- У меня билет сохранился. Сейчас.

Они остановились, и Рудаков вынул из внутреннего кармана потертое портмоне.

- От отца остался. У меня в нем самое дорогое. Личное.

Чеботарев отвел взгляд.

- Вот он. Я его специально сюда убрал, чтобы Лизе показать. Она тоже меня иногда проверяет. А вот ее карточка, еще когда она на паспорт фотографировалась.

С маленькой, уже начавшей желтеть фотографии смотрела веселая девчонка с косичками.

- Я еще сохранил билеты в цирк. Это было наше первое долгое свидание.

- Спасибо, Анатолий, демонстрировать билеты в цирк не нужно.  Стало быть, вы после планетария смотрели на австралийских кенгуру. Ушли из зоосада около восьми, с этим мы разобрались. Ну а потом! Что вы делали потом? Ваша мама мне сказала, что вы вернулись домой уже после одиннадцати. Или она ошибается?

- Нет, не ошибается.

- Прекрасно. А где вы были и что делали после того, как побывали в зоосаде?

Рудаков не отвечал. Чеботарев заметил, что он покраснел.

- Где вы были?

Рудаков молчал.

-  Вас смущает мой вопрос? По-моему, ничего сложного – где вы были после зоосада? И почему вы покраснели?

- Я покраснел не от вашего вопроса.

- А от чего?

- А от моего ответа.

- Не понимаю.

- Я, товарищ капитан… не помню!

- Как это?

На голубых и ясных лазах Рудакова мгновенно выступили слезы, отчего они стали бирюзовыми и выпуклыми. Но смотрели прямо, не отрываясь. В глаза Чеботареву. И Чеботарев почувствовал, что Рудаков не лжет.

- Не помню, товарищ следователь. Честное комсомольское! Вышел из зоосада, пошел на трамвай. А в трамвае… А что было в трамвае и потом, не помню.  Может, уснул и катался от кольца до кольца, не знаю. Я же сразу после работы в планетарий езжу, вставать рано. И у зверей натоптался. Вот и уснул. Наверно, так.

- «Наверно»… К сожалению, ваше «наверно» меня не устраивает. Не может быть, чтобы вы не помнили совершенно ничего.

- Зачем мне врать, товарищ капитан?

- И я не понимаю, зачем вам врать, Рудаков. Или есть особые причины?

- Какие?

- Вот именно, какие.

- Я сел в трамвай номер шесть. В первый вагон. Вагон был почти пустой. Там еще старушка ехала в очень смешной шляпке. Я купил билет и сел напротив старушки. Потом в вагон залез парнишка из ремесленного, он грыз семечки и шелуху бросал под скамью. А потом… Потом возник красный свет.  Я еще тогда подумал, что так бывает, когда резко тяжесть поднимешь. Красный свет в глазах и голову сдавило.  А дальше все… Пришел в память только у себя во дворе. Посмотрел на часы, а уже начало двенадцатого.

- Странно, Рудаков. Старушку в шляпке запомнили, парнишку с семечками… А чем занимались целых три часа, не можете вспомнить.  А во что вы были одеты, тоже не помните?

- Во что одет, помню. На мне было пальто, папаха, брюки серые, свитер. Мама вязала.

- А на ногах?

- На ногах? Ботинки старые. Я в них еще раньше в походы ходил. Подметка у них толстая, не промокают, а на улице шел мокрый снег, когда я утром на работу собирался.

- Значит, походные ботинки?

- Да. А почему вы спросили о ботинках?

- А вот с этим странным состоянием… Такое раньше бывало? Когда память у вас пропадала?

- Было. Один раз. В прошлом году в Москве. Меня еще ребята искать начали. Из моего номера.

- Это, когда вы на фестивале были?

- Да. Я, когда под утро заявился в гостиницу и сказал им, что не знаю, где меня носило, они все смеялись – лунатик. А мне не смешно, а страшно.

При слове «лунатик» Чеботарев вздрогнул.

- Скажите, Анатолий, - спросил он, - а вы хотели бы вспомнить? Что с вами было в субботу после лекции в планетарии?

- Очень хочу! А разве это возможно?

- Не знаю, но попытка не пытка. Есть один способ помочь вашей памяти. С помощью гипноза.

- Гипноза?

- Гипноза.

-  Хорошо, товарищ капитан, хотя я не очень верю во всякие гипнозы.

- Тогда сделаем так. Сейчас мы с вами идем в молочный магазин, потом вы относите покупки домой. Я тем временем позвоню одному доктору. Может быть, мы сегодня с вами к ней и съездим.  Позвоню и сразу поднимусь к вам. Нет возражений?

- Нет. Как скажете, так и я сделаю.

Проводив Рудакова до подъезда Чеботарев побежал к ближайшей телефонной будке.

- Товарищ майор, это Чеботарев!

- Что-то случилось, капитан?

- Случилось. Ниточка за иголочкой потянулась. Вчера мы с Лидией Дмитриевной о гипнозе и памяти говорили. Так вот есть кандидат.

- Рудаков?

- Да. Ваша супруга дома?

- Дома, у нее сегодня выходной. Не то, что у нас с тобой. Так что случилось?

- Рудаков, видите ли, не помнит, что делал вечером в субботу. В тот самый интервал. Полный провал в памяти. Хотел бы с ним сейчас приехать к вам.  

- Вези.

- Понял, скоро приедем. Очень странный парень…

10

 …Телефон отсоединили от розетки. Рудакова (сходил в туалет, покурил) положили на топчан майора в его небольшой, пропахшей табаком комнатке. Так распорядилась Лидия Дмитриевна, севшая рядом с Рудаковым на стуле.  Она же объяснила всем, что будет происходить, предварительно достав из кладовки метроном (когда-то Лидия Дмитриевна недурно играла на фортепиано) и приготовив бумагу для записи.

Метроном был поставлен на тумбочке в голове оробевшего Рудакова. Чеботарев с листами и карандашом сел на табурет у двери. Сологуб встал спиной ко всем у полузадернутого окна – ни на что не отвлекаясь, слушать.

- А теперь, - внятным голосом диктора объявила преобразившаяся в строгого врача милая Лидия Дмитриевна, - прошу тишины. Никаких движений, скрипов. Полная тишина, чтобы ни случилось. Думаю, что все готовы.

Она запустила метроном. Механизм неспешно защелкал в полной тишине.

- Сейчас, Анатолий Владимирович, я буду считать от десяти до единицы. А вы закроете глаза. Пока я считаю, вы успокоитесь, расслабитесь, ваши веки станут тяжелыми. А когда я скажу «один», вы уснете. И помните, с вами ничего плохого не случится. Все хотят вам помочь…Десять. Девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два… один… Анатолий, вы меня слышите?

- Да, - негромко ответил Рудаков.

-  Вы расслаблены, вас ничего не беспокоит… Вы в состоянии очистить свой мозг от посторонних мыслей… От всех переживаний, вчерашних, недавних, всех… А теперь вспомните, что с вами произошло в субботу, тридцатого апреля, после того, как вы сели в трамвай, выйдя из зоопарка…Вы уже купили билет, вы сидите, трамвай едет… 

Сологуб, затаив дыхание, превратился в слух. Лидия Дмитриевна стала внимательно следить за лицом Рудакова. Чеботарев замер с карандашом, чувствуя, что у него пересохло во рту. Рудаков лежал. Тихо и глубоко дыша. Единственным движением в эти наполненные общим вниманием мгновения было щелкающее движение маятника метронома. Туда-сюда, туда-сюда…

Через тридцать восемь (Сологуб сосчитал) «туда-сюда» Рудаков застонал. Лидия Дмитриевна заметила, что он очень побледнел. Но лицо его оставалось спокойным. Потом на нем появилась улыбка, неприятная улыбка и дыхание Рудакова стало громким и учащенным… Вот он наморщил лоб… Опять стон, и Рудаков замотал головой…  И после этого стал неузнаваем – рот ощерился, губы затряслись, в чертах засквозила злоба.

- Так надо! Я все равно тебя… Не убежишь, стой, гадина! – чуть ли не крикнул он.

И опять резкое изменение в лице – оно стало испуганным. Голос тоже:

- Что это?!   Выньте это из меня, выньте! Как оно во мне оказалось?!

Рудаков замычал и затих. Затем из-под его закрытых глаз потекли слезы:

- Лиза! Лизанька! Нет… прости, любимая…

Он еще раз дернулся, всхлипнул и больше не шевелился.  Лицо его разгладилось, дыхание стало глубоким и тихим. Но след пережитой муки остался – так спят измотанные истерикой дети.

Прошло несколько минут… Рудаков открыл глаза, и какое-то время лежал, глядя на Лидию Дмитриевну, и ее не узнавая. Она подумала: «Совсем, как после инсулинового шока!»

Глаза Рудакова стали осмысленными, на миг он нахмурился, затем тихо попросил:

- Можно воды?

- Разумеется. – Лидия Дмитриевна кивнула Чеботареву. - Вам помочь подняться?

- Нет, спасибо я сам.

Он сел. Прибежал Чеботарев со стаканом воды. Сологуб вышел из комнаты.

Выпив воду, Рудаков протянул стакан Лидии Дмитриевне и улыбнулся:

- Спасибо. Очень хотелось пить.

- Как вы себя чувствуете, Анатолий? – ласково спросила Лидия Борисовна.

- Нормально. Только…

- Что? – голос продолжал Лидии Борисовны продолжал ласкать, словно она гладила Рудакова по голове.

- Вроде спал, а все равно спать очень хочется. И слабость.

Чеботарев не выдержал:

- Ну? Что вы вспомнили, Рудаков?

- Чш-ш-ш… - осекла его жена Сологуба. – Мы пока посидим здесь вдвоем, а вы, Сережа, идите к Андрею.

 

11

Рудаков был напоен чаем с остатками капустного пирога (вначале он смущенно отказывался, но ел с большим удовольствием, даже разрумянился) и отправлен домой…

Один, без сопровождения Чеботарева. Так посоветовала Лидия Дмитриевна.

- Пусть побудет один, ему сейчас это необходимо. Да и нам удобнее будет разговаривать. Без вас, Сережа не имеет смысла, а при Рудакове невозможно.

- А? – открыл рот Сологуб.

- Он полностью пассивен, Андрей. Приятный мальчик, и мне очень его жаль.

Устроились на кухне. Чеботарев курил, Сологуб пил крепкий кофе, Лидия Дмитриевна «отчитывалась».

- Что могу вам сказать? Сложно. Без всякого сомнения, Анатолий переживал, назовите это воспоминанием, нечто для него тяжелое и поэтому вытесненное из активной памяти. Можно допустить, что…

И она стала объяснять, что «можно допустить». Используя, непонятные Сологубу и Чеботареву термины. Иногда сбиваясь или повторяя сказанное.

- Господи, я перед вами, как на экзамене!

- Не волнуйся, Лида, в любом случае мы тебе поставим «отлично». Что дальше?

Дальше снова было ничего непонятно.

- Прости! – остановил жену Сологуб. – У тебя, как у Толстого в «Смерти Ивана Ильича». Помнишь? Блуждающая почка или слепая кишка. «… усилить энергию одного органа, ослабить деятельность другого, произойдет всасывание…» Ты нам скажи, что Рудаков вспомнил.

Сологуб заметил удивление Чеботарева.

- Что тебя смутило, капитан? Да! Люблю Толстого. Многие страницы знаю наизусть, великий писатель, не поспоришь. Так что, Лида?

- Он мне сказал, что не вспомнил ничего. Или вспоминалось, но он забыл.

- Опять забыл! – Сологуб вынул расческу и пригладил волосы.

- Но как же, Лидия Дмитриевна?! – воскликнул Чеботарев. – Я записал все его слова. Он же… сейчас (Чеботарев прибежал глазами по листу) … вот! «Лиза! Лизанька! Нет… прости, любимая…» Что это? Мне показалось, что он увидел, то есть, вспомнил, что наделал в своем изуверском безумии. И пришел в ужас.

- Я у Анатолия об этом спрашивала, Сережа. И почему он выкрикивал «Лиза!»? И за кем гнался. Объяснить он не смог. Но разумно предположил, что перед тем, перед пробуждением от гипнотического транса в его сознании мелькнуло, как девушку хоронили, и он увидел гроб, опускаемый в могилу. Вполне возможно. Любые похороны оставляют глубокий след. А он, подчеркиваю, невесту вчера похоронил. Это очень сильная травма психики.

- А искаженное злобой лицо? Что у Рудакова там мелькнуло, если человек на глазах превратился в зверя? И его слова: «Так надо! Я все равно тебя… Не убежишь, стой, гадина!» Это, объясните, почему?

- Не знаю. Анатолий говорил, что так ничего и не вспомнил. Когда я ему сказала, что он кричал и кому-то угрожал, был очень удивлен. И еще извинялся, чудак.

- Извинялся? За что?

- За то, что ничего не вспомнил.

-  Действительно, чудак. Ты ему веришь? – Сологуб был мрачен. – Лида?

- Верю. И вижу, что с ним необходимо работать психиатру. Долго и очень осторожно. Я предполагаю у Анатолия начальную стадию диссоциативного расстройства идентичности.

- А этот ваш не по годам ученый хохол? Он уже отбыл? Может быть, нам настоящего специалиста подключить?  Дело-то страшное.

- Уже уехал.

- А ты, Чеботарев, что скажешь? Врет Рудаков или нет? Не сейчас, а вообще. Он же артист, Чацкий – карету, мне карету!  Это же очень удобно – не помню. Ничего не помню, ничего о себе не знаю, отстаньте!

- Если это диссоциация, то так оно и есть, Андрей.  При этом заболевании, если объяснять на пальцах, в одном теле может существовать две или несколько разных личностей, между собой никак не взаимодействующих.  И у каждой из них своя память.

- Спасибо, пояснила! – Сологуб взъерошил свою седую шевелюру и снова стал ее причесывать. Это было признаком крайнего недовольства.

- Как могла, не сердись.

- Выходит, мы имеем, как минимум, двух Рудаковых. Один примерный комсомолец, делегат всемирного молодежного фестиваля, добросовестный работник, опытный специалист-электрик, участник театральной самодеятельности и вдобавок, трепетный жених. Второй насильник. Со своей собственной памятью, до которой никаким гипнозом не доберешься.  Этакий крадущийся по ночам психопат.   Не придумавший ничего лучшего, как изнасиловать свою же невесту-девственницу в подвале родного комбината за месяц до свадьбы. Интересно... Где-то я уже подобное читал.

- Диккенс, Андрей Федорович. И «История о мистере Джекиле и докторе Хайде».

- Верно, Чеботарев! А посему, будем считать, что оснований для ареста Рудакова достаточно. И без психиатрии на него улик хватает. Жаль, что сегодня выходной, и к прокурору за ордером я смогу поехать только завтра. А он не убежит? Твое мнение, Лида. Как врача.

- Не думаю. Зачем, если он даже не предполагает, что вы его подозреваете? Тем более, он сейчас Рудаков-первый.

- Ну а как станет «вторым»?

- Для этого нужен особый толчок.

Сологуб поморщился. Лидия Дмитриевна вышла из кухни.

- Ну как, капитан, рискнем? До завтра оставить Рудакова дома. Если он ничего не понял, не заподозрил сам в себе, то выйдет на работу, больничный его кончился.  А во время обеденного перерыва мы его и увезем.

- Без привлечения внимания.

- Правильно мыслишь, Сережа. Хотя… Пока мы здесь консилиумы устраиваем, он уже тю-тю. Полежал, всхрапнул, и ищи ветра в поле. Тьфу! Пошли, Чеботарев, я провожу тебя до автобуса.

Когда они оказались на улице, Чеботарев грустно хмыкнул:

- Ну и денек.

- Да уж.

- А я тоже верю! Глаза… Его глаза, товарищ майор. Ясные, без мути, как бывает, когда человек сознательно лжет. Я специально смотрел – как у младенца. Да, что-то в его голове может и промелькнуло. А очнулся, не помнит! Гипноз, выходит, не всесилен, и душа человека, как была тайной за семью печатями, так и остается. Что там в ней происходит?

Чеботарев внезапно остановился.

- Черт! А чем, Андрей Федорович, Рудаков…кхм… старался?

- В смысле?

- В смысле «органа»? Влагалище Мальцевой порвано, сильно травмирована матка, кровотечение, приведшее к смерти. Чем он ее так? Где орудие?

- Не зли меня сейчас, Чеботарев. С этим вопросом будем разбираться завтра, на свежие головы. Беги, вон твой автобус катит.

По дороге домой, Чеботарев пытался связать «концы с концами». Они связывались: позднее возвращение Рудакова в субботу домой, туристические ботинки со следами глины, глина в траншее, папиросы «Любительские», найденные у забора, психическое заболевание, вызвавшее раздвоение личности и беспамятство. Плюс актерские навыки, позволяющие много скрывать.   Но… Но чем он Мальцеву так отъелозил? Палкой? Не нашли никакой палки… Ни палки, ни швабры, ни бамбукового ствола.

Чеботарев жил в небольшой двухкомнатной квартире (на Манежном переулке) – одна комната окнами на переулок его, вторую занимает одинокая, несколько болтливая и сумбурная пенсионерка. И пушистая кошка Маруся, устраивающаяся спать, где ей вздумается.

- Мне никто не звонил, Татьяна Олеговна?

- Нет, Сереженька. Сегодня вас никто не беспокоил. А вот мне звонил племянник - его сынишке вчера делали прививку от кори. А раньше, до прививок люди умирали от этой болезни, как мухи! Целыми деревнями. Вы постриглись? Как вы помолодели! Только грустный. Или устали? Не грустите, Сережа, теперь на вас все девушки будут заглядываться. Как на улице, промозгло? Я сегодня не выходила. А по радио передавали, что…

Татьяна Олеговна бубнила, Чеботарев, кивая и поддакивая, раздевался, мечтая скорее оказаться в одиночестве. Лечь, включить ночник и прикрыть глаза. Так, чтобы остались лишь маленькие щелочки, в которые будет поступать кажущийся теплым свет.

Наконец Чеботарев лег.  «Не окончательно», поверх покрывала - белая майка, подчеркивающая его боксерскую мускулатуру, кальсоны.  Наслаждаясь тишиной, которую усиливал тикающий на тумбочке будильник, но более возможностью молчать – Чеботареву казалось, что за этот день он наговорился на неделю вперед. Очень скоро капитан стал дремать…

И через какое-то время был вырван из сна резким, пронзительным звоном. Рука капитана упала на будильник, но оказалось, звонит не он (стрелки показывали без пяти десять), а телефон.

- Слушаю! – ответил Чеботарев, стоя босыми ногами в коридоре, где висел аппарат.

- Товарищ капитан?

- Да, это я, - Чеботарев сразу узнал голос матери Рудакова.

- Толя у вас?

- Нет, почему он должен быть у меня?

- В милиции, я хотела сказать.

- А что случилось, Нина Михайловна?

- Кажется, Толя ушел из дома.

12

К Рудаковым Чеботарев примчался на такси.  В половину одиннадцатого капитан уже сидел за заваленным рваными журналами обеденным столом, курил и слушал Нину Михайловну. На этот раз «угол» хозяйки бы открыт – узкая кровать, подушки под кружевами, высокий комод с изящной узкогорлой вазочкой, торшер…

- После того, как вы повезли Толю на гипноз, я еще около часа оставалась дома.

- Он вам сказал о гипнозе?

- Да, товарищ капитан, и был очень доволен. - Нина Михайловна вздохнула. Этот его провал в памяти…

- Вы и о нем знаете?

- Толя от меня не скрывает ничего.

- Это хорошо. И что же дальше?

-  Он уехал с вами, а в двенадцать я ушла сама. В библиотеку. Вернулась, как обычно - в девять вечера. Толи не было. Думаю, еще не поздно. Или гуляет, или все еще у вас на процедуре. А потом мне понадобился клей – я принесла с собой журналы и хотела, пока жду Толю, кое-что подклеить. Открыла ящик... – Нина Михайловна прошла к «себе» и отрыла верхний ящик   комода.

- Здесь у нас все для починки книг. А ниже документы и деньги. И меня, как толкнуло. Без всякой задней мысли, без тревоги. Просто открыла. И вижу записку. Вначале ничего не поняла, а когда вникла в смысл, то сразу побежала звонить вам. Вот, держите.

Она принесла Чеботареву разорванный пополам листок в клетку:

 «Дорогая мама. Я должен срочно на несколько дней уехать. Искать меня не надо. Потом все тебе объясню. Прости, что тебя не дождался. Обо мне не волнуйся. Скоро вернусь, Толя»

- И части денег нет. Семисот рублей. У нас общая сумма – Толина и моя зарплаты. Так вот он оттуда взял семьсот рублей.

- А паспорт? Посмотрите, пожалуйста, не взял ли Анатолий паспорт.

Нина Михайловна снова пошла к комоду и вынула из него толстую канцелярскую папку. Паспорта Рудакова в ней не было. Комсомольский и профсоюзный билеты были, свидетельство о рождении было, военный билет тоже, даже зеленые корочки клуба туризма «Азимут», а вот паспорта нет.

- Где же Толя, товарищ капитан? Куда он мог уехать? И прочему так внезапно?

- Не волнуйтесь, Нина Михайловна, найдем вашего сына. Это теперь наша главная задача. А фотографии Анатолия у вас есть? Лучше последние и без театрального грима. Я хотел бы взять их с собой.

- Есть прошлогодние. Он перед Москвой фотографировался в новом костюме. 

- М-да… Ну и денек сегодня. А во что он оделся? Вы не могли бы установить?

- Сейчас… - женщина заглянула в платяной шкаф, затем вышла в прихожую.

- В зимнее пальто, папаху, свитер с горлом, старый пиджак, фланелевые спортивные брюки. Взял еще рубашку в синюю клетку.

- А на ноги?

- Свои грубые ботинки. Я их «вездеходами» называю.

- Прошляпили…

- Что вы сказали?

- Вы позволите, я еще одну папироску?

- Пожалуйста.

- Непонятная история, - задумчиво и грустно начал Чеботарев, медленно закурив папиросу.

И было непонятно, к кому он обращается – к себе, к Нине Михайловне или к фотографии, на которой похожий на Пушкина Чацкий пылко объясняется с томной Софьей.

 – Все очевидно, но ничего не понятно. Странное дело мы ведем. Можно сказать, фантастическое. Живет себе девушка, умница, любительница красоты, животного мира и цветов. Работает. Как работают тысячи девиц ее возраста, по сменам – неделю в вечер, неделю в утро. Бывшая студентка. Молодая, красивая, веселая. Замуж собирается, жених прекрасный парень. Любознательный, открытый. Глаза голубые, чистые. И вот в один черный мартовский вечер девушку зверски насилуют. На работе! Кто? Кто посмел посягнуть на ее невинность и честь? Кто на такое способен? Хам, пьяница, человек без совести, привыкший действовать одной грубой силой. Хочу с пьяных глаз, а там будь, что будет! Авось, проскочит. Но перестарался. Не выдержала девушка его «обхождения». А он и в ус не дует. Такая безмятежность идиота. Два метра ростом, кулаки с пивную кружку, нечистые взгляды на девушек. Ну и… Вечерком, втихаря под лестницей. Рот зажать ладонью и… И ничего. Нет у него на это сил. Все сходится, а вот со слабостью мужской все сыплется… Как песок. В отличие от глины. Та липнет. И глина такая сейчас на комбинате вдоль траншеи уже почти месяц лежит. Вырыл ее экскаватор, на котором работает Миколкин. Из «бывших». И сидел он не за что иное, как за изнасилование. Чем не кандидат? А вот и нет! И на работе его в тот день не было, и знать Миколкин не мог, кто такая Лиза Мальцева и в каком цеху она работает.  Нет, Нина Михайловна, какой уж тут Миколкин, тут не Миколкин.

- Так кто же тогда, товарищ капитан, нашу Лизаньку изнасиловал? – на лице Рудаковой появился испуг.

- Как кто изнасиловал?! – удивился Чеботарев. И добавил почти шепотом. -  Да вот он, он и изнасиловал.

И Чеботарев кивнул на фотографию.

- Пушкин. Некому больше…

 

13

Прав был майор Сологуб, когда допускал возможность побега Анатолия Рудакова. Прав был и капитан Чеботарев, поверивший, что Рудаков во время гипноза ничего не вспомнил. И не потому, что гипноз не «сработал». Сработал. Но в полной мере позже.

В троллейбусе, когда Рудаков устроился на теплом, подогреваемом печкой сиденье. Грело (ноги и ягодицы) сильно, почти жгло. И вот тогда…

Тогда спала пелена, и ожившая память Рудакова выбросила из себя жуткие картины, от которых ему захотелось умереть! Чтобы какой-нибудь самосвал на полной скорости врезался в троллейбус с той стороны, где он сидел и корчился. Или выскочить из троллейбуса и самому броситься под машину. Только бы прекратить!

Но он с собой справился, под машину не бросился, смог доехать до Лермонтовского проспекта. Когда троллейбус, разбрызгивая мутные лужи, отъехал от остановки, Рудаков, стараясь не терять ни минуты, побежал домой – он принял решение.

И теперь (в это самое время Чеботарев разговаривал с Ниной Михайловной, а Сологуб, который раз анализировал с женой проведенный ею гипнотический опыт) Рудаков сидел на боковом сиденье пассажирского поезда «Ленинград-Москва», отправившегося в столицу в девятнадцать часов сорок пять минут.

В вагоне было тепло, но Рудаков мерз, его била нервная дрожь, от которой не спасали ни   надвинутая на уши папаха, ни поднятый воротник пальто. Его засунутые в карманы руки были холодные, как у старика. Только холод и страшные воспоминания.  К остальному полное безразличие -  пассажирам, занятым ужином, карточной игрой и разговорами; проводнику, снующему по вагону с одеялами, комплектами белья или чаем; мельканию редких огней за черным, похожим на зеркало окном. Иногда локомотив издавал сиплый гудок в сырую ночь, и Рудаков вздрагивал.

Вернувшаяся память сверлила парню мозг. Образы были яркими, почти ощутимыми физически. Рудакову казалось, что с каждой минутой они дополняются новыми, вызывающими замирание сердца подробностями, от которых он стонал и скрипел зубами.    

…В глазах покраснело, заломило в висках, появился легкий звон в ушах. Так бывает, когда резко поднимешь тяжесть. Кроме красного света в голове (его можно сравнить с мрачным светом фонаря, когда печатаешь фотоснимки) Рудаков ощутил в себе некое постороннее движение, идущее от макушки глубже в тело. В пах, вызывая в нем приятные ощущения, какие бывали, когда он видел изображения обнаженных женщин.  Одновременно с возбуждением возникло сразу желание немедленно увидеть Лизу. Просто увидеть.

«Да, так надо, – согласился Рудаков. – Еду на комбинат!»

Когда он пересел на другой трамвай, потребность «просто» еще раз посмотреть на Мальцеву перешла в животную похоть. Рудаков ею наслаждался, представляя, как он Лизу мнет, жадно целует, кусает груди и ею овладеет. И не после свадьбы, а хорошо бы сегодня. Да, сегодня! Жаль, что трамвай так медленно едет.

Вместе с томительной жаждой соития Рудаков чувствовал, что это «плохо». Гадко! Нечисто! По отношению к Лизе подло, и ему нельзя упиваться таким непотребством, пачкая ее образ подобными мечтаниями.   Поэтому их необходимо прекратить!   Но он не мог. Не может, так как его воля противостоять отвратительному наваждению стремительно тает. А шум в голове становится сильней. Странный шум, очень похожий на плохо настроенный транзисторный радиоприемник – шумы, шипение и пощелкивания. Сквозь эти радиопомехи проступал отчетливый смысл. И если его выражать словами, они были бы такими: «Быстрей!»

 «Быстрей! Быстрей! – шептало и по-змеиному шипело в голове Рудакова. - Найди ее и облегчись! Быстрей! Найди ее и выпусти меня. Выпусти меня…»

 «Кого? – удивлялся Рудаков, понимая, что это шепчет не его помраченный рассудок, а нечто чуждое, появившееся вместе с красным светом. Красный свет был везде, закрывал Рудаков глаза или их зажмуривал.

«Меняя-я… Ты должен…  - шептало и шуршало в его черепе. И тотчас отзывалось мягким шевелением в паху, поднимая новую волну сладострастных грез.

Он еще боролся – попытался проехать мимо комбината (но в последний момент сиганул из вагона), топтался у стены и курил (но все-таки перемахнул через забор, чуть не соскользнув в полную грязи канаву), оказавшись в корпусе, где работала Лиза, хотел подняться к ней в цех (но притаился под лестницей)…

«Красный свет» победил.  Оставив Рудакову вожделение, маниакальную решимость Лизу изнасиловать и абсолютную уверенность, что так оно и будет. Обязательно будет, нужно еще немного потерпеть и подождать.

Рудаков ждал. Сбросив на пол пальто (на нем!), потея и задыхаясь от возбуждения, он стоял под наклоном лестничного марша и прислушивался. В груди гулко стучало сердце, сверху доносился производственный шум: голоса, работа инструмента, металлическое хлопанье лифта.

Рудаков ждал и дождался.

- Лиза… Лиза, не бойся это я.

- Толя?!  Что ты здесь делаешь? Что-то случилось? Почему ты не дома?

В полумраке лицо Мальцевой казалось загорелым и удивительно красивым.

- Так надо – выдавил Рудаков.

- Что надо?

Он не ответил. Облизнув губы, внезапно подскочил к Лизе и с хрипом притянул ее к себе. Девушка в испуге вскрикнула, смогла из объятий Рудакова вырваться и попыталась убежать в коридор.

- Я все равно тебя… Не убежишь, стой, гадина!

Рудаков схватил Лизу за халатик, рванул (оторвалась пуговица), не дотащив до пальто (слетела косынка), увлек на пол и навалился сверху.

- Толя! Толенька, опомнись! – шевелилась под ним Лиза. - Помогите! Това…

  Грубо, почти ударом, Рудаков закрыл ладонью ее кричащий рот.  Надавил, чувствуя пальцами зубы. Второй же рукой, ею ворочая и безжалостно вдавливая в Лизин живот, пытался расстегнуть ширинку.

 - Так надо!  -  хрипел он, брызгая слюной, и все никак не мог справиться с брючной застежкой.

Девушка извивалась и дергалась; желая глотнуть воздуха, мотала головой; пытаясь сбросить с себя обезумевшего Рудакова, толкала его в грудь. И вдруг обмякла… Затихла, лишившись чувств.  Ее рот перестал кусать ему пальцы, голова повернулась на бок, растрепанные волосы закрыли половину лица.

Рудаков встал на колени, быстро раздвинул Мальцевой ноги (поддерживающие чулки резинки отскочили), царапая себя ногтями, стянул брюки. И…

И сам мгновенно обессилел – из его, еще крепкой, но уже теряющей твердость и необходимый размер «елды» (как сказал бы мастер восьмого цеха Мищенко) показалось нечто красное. Червь, похожий на раскаленную металлическую струю литейщиков. Червь извивался, подрагивал и удлинялся, становился все толще и толще, превращаясь в щупальце.

 От ужаса Рудаков мгновенно отрезвел:

- Что это?!   Выньте это из меня, выньте! Как оно во мне оказалось?!

Щупальце продолжало расти и вытягиваться. При этом оно описывало своим острым подвижным кончиком спирали и после паузы (будто прицеливалось) впилось в Лизу! Отчего еще больше набухло, стало скользким и блестящим от слизи.

В девушку это загадочное светящееся существо проникло молниеносно. Сквозь ее байковые штанишки и трусы, к которым Рудаков так и не успел прикоснуться.  Как через воду, словно не было плотной ткани или она свою плотность потеряла.

Рудакова окатило волной холодного липкого пота. От страха он упал на бок. Щупальце… Нет!  уже соединяющая его и Мальцеву кишка растянулась, продолжая в ней двигаться и сокращаться, что-то из себя исторгая…

Это было видно – почти прозрачная (какая бывает на колбасе) оболочка кишки, ее студенистое темное содержимое. От этого зрелища охваченного жутью Рудакова стало тошнить. Еще немного и его бы вырвало, но фантасмагория прекратилась. Кишка резко из Мальцевой выскочила, стала терять скользкий блеск и совершать обратное превращение – в щупальце, червя, тонкий светящийся луч, вернувшийся в свой источник. То есть, в него, в Анатолия Рудакова. Через то же место, из какого жуткое светившееся существо появилось…

Рудаков привстал. А Лиза издала стон. Он склонился над девушкой:

- Лиза! Лизанька! Прости, любимая… - он откинул волосы с ее лица. И хотел добавить «Это не я!», но онемел – Мальцева улыбалась.

Кое-как он натянул брюки и пальто. Потом, шатаясь, прошел мимо кладовой (окошко выдачи было закрыто), добрел до траншеи, с трудом перебрался через забор и пошел вдоль него. Не думая, куда, не думая, почему он не вышел через проходную, не зная, что делать дальше. В полном бесчувствии, какое бывает после сильного потрясения, с единственным ощущением - в голове разверзлась немая бездна.

 Мокрый снег бросал ему в лицо свои тяжелые плевки, дул ветер, поднимая на крышах железный шум.  Рудаков ничего не замечал. В каком-то сквере он сидел на скамье, не чувствуя ее холодных досок, тающего под ним снега, того, что пальто промокло. Потом он оказался на Невском, полном автомобилей и разноцветных огней. И вот там, Рудаков стал оживать – он почувствовал, что замерз, очень устал и хочет спать, хочет домой. Да и мама уже, наверное, беспокоится. Домой! И все ей рассказать!

В автобусе, куда он сел, чтобы доехать до дома, в него снова начала вливаться обычная жизнь. А то, что он пережил не более часа назад, таять. В подъезде он посмотрел на часы, было уже начало двенадцатого.

«Странно, - подумал Рудаков, - а где же я был целых три часа?»

14

 На станции Бологое поезд стоял дольше обычного, почти полтора часа.  Уже начали ползти слухи – говорили, что маневренным паровозом был раздавлен пьяный сторож. Люди входили и выходили из вагона, курили и топтались на платформе, поглядывая в сторону стоящей у здания станции машины скорой помощи.

Наконец раздался свисток, и через три минуты поезд тронулся.

Рудаков ничего этого не заметил. Он по-прежнему неподвижно сидел на своем месте – папаха на глазах, поднятый воротник в пальто, руки в карманах.

Память продолжала его мучить, и он был рад, когда раздавшийся рядом голос эту муку прервал.

- Сынок… - кто-то осторожно коснулся его плеча. - Ты, чай, не заболел?

Рядом стояла бабушка. Морщинистая, сухонькая, очень приятная добрая бабушка.

- Нет, бабуля.

- А то я все гляжу на тебя, гляжу. Значица, спал. А я, глупая, разбудила. Прости, родимый.

- Нет, бабуля, я не спал.

Бабуля, десятикратно умножив свои морщины, улыбнулась:

- И я не могу. На верхней полке. И высоко, и не забраться. А внизу тоже женщины едут.

- Вы хотите со мной поменяться местами?

- Ежели тебя не затруднит. Тебе, думаю, все равно, а мне до ночлега не добраться. Больно высоко.

- Да, бабушка, мне все равно.

Когда Рудаков лег (без белья, сразу на тюфяк), развлечение закончилось, и образы вернулись.

То, что произошло на комбинате было не единственное, что Рудаков с помощью гипноза вспомнил. Событие на комбинате имело свою причину. Летом прошлого года.

… Москва, июль 1957 года. Бушующий праздник – Шестой Всемирный фестиваль молодежи и студентов!

Улицы, заполненные радостными разноцветными (кожей) людьми в национальных костюмах и без. Широкие улыбки, смех, гром оркестров, площадки с концертами. Цветы, транспаранты, шарики. Обмен автографами, значками, сувенирами. В небе стаи белых голубей.

И в этой веселой пучине Рудаков. В компании с ребятами из Ленинграда и Петрозаводска – их поселили в одной гостинице. Но и без них, кругом друзья, подходи, к кому хочешь и запросто знакомься. А уж если, знаешь английский, то полное раздолье. Он так себе и наметил – вернувшись домой, серьезно заняться изучением языка. Это намерение еще больше укрепилось после встречи с Шурой.

Шуру Анатолий встретил на танцах в один из вечеров второй недели фестиваля. Танцы, а перед ними интернациональный концерт (Рудакову очень понравилась песня, страстно исполненная бразильцем Рафаэлом) устраивались в Измайловском парке культуры.

Она сама подошла к Анатолию и его пригласила. Они танцевали, снова танцевали, а после танцев пошли кататься на лодке - лодочная станция работала допоздна.

За время танцев он узнал, что светловолосая Шура живет в Горноуральске, работает на машиностроительном заводе, очень любит стихи и учит английский язык.

Пока они катались на лодке, небо стало темным, вода зеркальной. В ней, покачиваясь, отражались вращающиеся огни колеса обозрения. Берег исчез, оставив вместо себя неровную, вплотную подступившую к воде линию кустов. Но было еще очень тепло.   

По пруду кружили лодки, где-то совсем рядом пели под гитару.  Рудаков сидел на веслах, и ему хотелось, чтобы наступившая ночь была бесконечной – Шура ему очень нравилась. Ее грудной голос, светлая короткая стрижка, платье, отлично подчеркивающее фигуру и превратившееся сейчас из голубого в синее. Нравилось, как Шура сидела на корме (чуть боком, закрыв подолом колени) и зачерпывала ладонью воду.

- А хочешь, я тебя угощу конфеткой? Как маленького? – спросила она.

- Хочу. А почему «как маленького»? Больших разве не угощают?

- Ты не большой.

- Но и не маленький.

- А какой?

- Я молодой.

И они засмеялись.

Шура вынула из сумочки конфету.

- А сама?

- Мне сладкого нельзя - я от него толстею. А тебе можно, угощайся.

Он съел. Шоколадную, с вишневым привкусом конфету.

Минут через десять они, сдав лодку (кататься в темноте стало невозможно), сидели на берегу. Прямо на траве, устроившись между наклонившимися к воде старыми ивами, вислая листва которых закрывала его и Шуру от гуляющих по дорожкам компаний.

Голова Анатолия приятно кружилась, а сам он пребывал в каком-то беспечно-легком состоянии, отчего его обычная скованность с девушками окончательно исчезла. «Вроде и не пил, - думал он, - а пьяный».

 Еще Анатолий думал, что сидящая рядом Шура его сильно возбуждает – ему хотелось ее поцеловать. И обнять, прижавшись щекой к ее волосам.

- Мы с тобой, как в шалаше, - тихо проговорила Шура и коснулась его руки. – Но наш шалашик, к сожалению, не греет, а я замерзла.

Анатолий снял пиджак и осторожно накинул его на плечи Шуры. Сердце его забилось: «Сейчас ее обнять или позже? Позже, а то все испорчу…»

Он чуть отодвинулся от Шуры и стал смотреть на колесо обозрения.

В этот момент там что-то блеснуло. Анатолию показалось, что это вспыхнул огонек в самой верхней кабинке. Огонек был красным и очень ярким.

«Сейчас перегорит, - сразу определил он. – Спираль перекалилась»

Но ярко-красное свечение не исчезло. Оно стало тонким лучом, силы которого хватило на то, чтобы достичь его и Шуру, и сделать ее большие глаза тоже светящимися и красными, будто и они тоже лампочки. «Сегодня волшебная ночь! – улыбнулся Анатолий. – Вот досчитаю до тридцати, и ее обниму!»

Но Шура опередила.

- Обними меня! И поцелуй… - вдруг прошептала она. – Не бойся же. Ну!

И закрыла свои лампочки-глаза.

Он опять придвинулся к девушке и ее неловко обнял. И чмокнул в щеку, чувствуя, как его возбуждение растет.

- Нет, - прошептала Шура, - В губы. И сильно-сильно! Крепко-крепко! Не робей.

Они стали целоваться. Вначале сидя, что было не совсем удобно, потом лежа.

Анатолий наслаждался. Шуриными мягкими губами, грудью, которую он трогал, ногами, по которым иногда скользила его ладонь. Шура (она все чаще и чаще дышала) тоже его обнимала и через брюки трогала. «Там», где уже отвердело…

Женщин он еще не знал. Но знал прекрасно, что для мужчины это самое приятное – «засадить» (если пользоваться любимым словечком ворюги-Жукова) и излить в женщину семя. Это самый сладкий момент, когда семя изливается. Самый сладкий. Даже Алексей Толстой в «Петре Первом» об этом писал.

И теперь этот заветный момент наступает!

Шура уже стонала.

- Сейчас… - она нежно отстранила Анатолия.

Затем быстро сняла с себя трусы, их отбросила и легла на спину.  Потом высоко подняла платье, и Анатолий видел белеющий контур голого тела -  живота, бедер, ног.  

- Ну что же ты? Люби меня…

Не веря счастью, Анатолий (задыхаясь, торопясь, потея…) расстегнул ремень, брюки и тоже себя оголил. Потом зажмурился и лег на Шуру...

Когда-то в детстве он видел книгу, где был нарисован глубоководный кальмар, опутавший щупальцами детеныша кашалота. Каринка его очень испугала. И вот…

И вот сейчас (ткнувшись обо что-то носом, Анатолий на миг зажмуренные глаза открыл) он оказался на той страшной картинке. Его шею, живот, спину и ягодицы опутывали, гладили, «лизали» такие же щупальца. Много-много светящихся (как светятся угли остывающего костра) щупалец. Но они не жгли. Только мягко его сжимали и шелестели.  И продолжали быстро его обвивать, со всех сторон обхватывать, стараясь попасть при этом внутрь – через рот, уши, попу. И получалось, что он стал совокупляться с кальмаром или осьминогом!!! Или наоборот. Багрово-красное чудовище, в которое превратилась минуту назад бывшая человеком Шура, совокупляется с ним!!!

Он истошно закричал, вскочил (вырваться из объятий монстра оказалось на удивление легко) и бросился бежать. И сразу упал – движению ног помешали спущенные брюки и ползущая к воде старая ива. Перевалившись через ствол, он поднялся, кое-как подтянул штаны и рванул напролом через кусты…

Всю ночь Анатолий ходил по Москве. Без мыслей и чувств, которые съел пережитый им дикий ужас.  Ему все еще было страшно, и он шарахался от случайного света фар, хохота (по городу гуляли веселые толпы), выстрела хлопушки.

Потом он оказался на набережной Москва-реки. По ней сновали продолжающие катать гостей столицы прогулочные пароходики и катера. Но на воду и увешанные гирляндами речные трамвайчики он смотреть не мог. Тогда он, плутая и ошибаясь в направлении, медленно побрел в гостиницу. Так же медленно наступало утро – светлело и становилось прозрачным небо, рассветная тишина наполнялась свежими звуками, выползли поливочные машины и сердитые дворники с метлами.

Уставшие ноги уже не двигались. Он сел прямо на поребрик, положив голову на колени. И от изнеможения задремал. Но утренняя сырость и холодный гранит бордюра надолго забыться не дали. И все же было несколько минут сна, после которых Анатолий очнулся. Очнувшись, очень удивился: «А что я здесь делаю? И где мой пиджак?»

15

Выйдя из поезда, Рудаков направился в буфет. Там он с жадностью выпил три стакана сока (последний раз он сделал глоток воды дома, когда собирался в дорогу) и заставил себя съесть пирожок с мясом. Потом пересек Комсомольскую площадь и вошел гудящее, как улей здание Ярославского вокзала.

Ему повезло – поезд «Москва-Пермь» отправлялся через полчаса, то есть, в девять часов двадцать пять минут утра.

Но повезло Рудакову не только в том, что ему не пришлось ждать и он купил верхнее место в отдельном купе. И не потому, что в купе до Перми вместе с ним ехал всего один пассажир (очкастый дяденька с портфелем), сразу занявшийся своими бумагами и совершенно Рудаковым не интересующийся.  Повезло Рудакову в другом. В одиннадцать, когда колеса состава, бодро стуча, увозили его на Урал, во все отделения милиции крупных городов поступил его подробный словесный портрет. В том числе и в отдел милиции Ярославского вокзала.  А в Ленинграде (пока только там) на стендах «Их разыскивает милиция» появилась его фотография.

Рудаков был полностью «выжат» - его истерзанное воспоминаниями сознание нуждалось в отдыхе. Поэтому занявшую полтора суток дорогу он в основном спал. Спал, слезал с полки, пил воду, выходил в туалет, покурить в тамбур и снова забирался наверх, чтобы через несколько минут крепко уснуть.

В Пермь Рудаков приехал в сумерки. Из вагона он вышел вполне спокойным – долгий сон принес ему некую умиротворенность и ясность мысли. Ядовитая сила воспоминаний выдохлась.

Падал снег, было морозно, лица людей окутывались паром дыхания – настоящая зима. В момент прибытия поезда дежурившие в этот день сотрудники вокзальной милиции занимались разбором драки, имевшей место на привокзальной площади возле пивного ларька – тут уж не до примет и словесных портретов беглых преступников.

Местный поезд до Горноуральска уже ушел.

- Почему? – спросил Рудаков у кассирши. -  В расписании указано, что в шестнадцать десять.

- Ну. А сейчас, молодой человек, сколько?

- Без пяти четыре.

- Так это по Москве.

- Я и забыл. Так что, теперь туда уехать можно только завтра?

- Почему? Можно сегодня. На автобусе.

И она объяснила Рудакову, как добраться до автовокзала.

Автобус уезжал через три часа. Поэтому Рудаков смог не спеша пообедать в столовой (грязное помещение с тремя столиками) и немного погулять по городу, который ему совершенно не понравился. Даже широкая Кама, кажущаяся из-за снега и пологих берегов безбрежной.  Но  это было неважно, как неважной была еще одна ночь пути.

- Поехали, слава те! – сказал усевшийся рядом носатый мужичонка.

Он вынул из вещмешка бутылку вина и ловко откупорил ее зубами:

 - На дорожку! Будешь?

- Я не пью, -  ответил Рудаков.

- А чего?

- Нельзя.

-  А мне можно. Жаль! Надо было еще одну брать.

Он сделал несколько зычных глотков…

- Меня, между прочим, Игорем звать.

- Анатолий.

- Будем здоровы! Вот, Анатолий, из отпуска возвращаюсь. Сестру навещал. Таньку.  Но теперь все! Конец раздолью - с понедельника на завод.

- Машиностроительный?

- А какой еще?! У нас один завод на всех.  Ты что, не из наших?

- Нет, в гости еду.

- А я домой. Надо было брать еще одну.

Допив вино, мужичок пожалел, что в автобусах не курят, и уснул.

 Рудаков стал смотреть в окно, за которым был непроницаемый мрак стометровой морской глубины. Только иногда от проплывающих мимо заснеженных сопок он немного светлел.

В Горноуральск автобус приполз в семь тридцать утра. В городке (если бы не новые кварталы пятиэтажек, он мало бы чем отличался от большого села) было еще холодней, чем в Перми: обросшие сизым инеем фонарные столбы, радужные пузыри их мутного света, обжигающий лицо воздух, громкий скрип снега под ногами.

«Хорошо бы сейчас горячего чая!» – подумал Рудаков.

- А вон и наш завод! – испускающий перегар Игорь указал на далекие промышленные строения, упирающиеся в небесную черноту высокими, унизанными прожекторами   трубами. – Наша гордость!

- А как туда добраться?

- Устроиться хочешь? Правильно.

- А переночевать? Где  у вас гостиница?

- Тебе какую? Старую или новую. До старой руки подать, она на Щорса. А в новую ехать нужно.

- Еще не знаю. Пока хочу на завод.

- Тебе идти прямо.

 Игорь объяснил, что значит «прямо».

- Пешком надежнее. Ну, Толя… – он протянул на прощанье руку.  Или… - Игорь подмигнул и щелкнул себя по гортани. - За знакомство? Я организую.

- Спасибо. Мне нельзя.

- Ты от этого такой, что ли?

- Какой?

- Будто тебя вместе с огурцами в бочке засолили! А? Веселей, парняга! Мне вон в понедельник опять к станку, а я и то.  Ну бывай!

- До свиданья.

Рудаков пошел к заводу. Быстрым, согревающим шагом.

Пока он шел, панорама расширялась - стало быстро светлеть.   Рудаков увидел далекие, поросшие высоченными елями пригорки, лысые горы, иссеченные дорогами (машины казались букашками); шагающие к городку скелеты-опоры ЛЭП, там и сям зависшие над кладками, фундаментами и грудами труб строительные краны; ленивые дымки, вьющиеся над обнесенными заборами домишками.

Проходя мимо ларька-магазина, являющегося центром какой-то площади, на которой стояли настоящие сани с лошадью, он не удержался и купил четвертинку хлеба, оказавшимся еще теплым и очень вкусным.

Вблизи завод (бурые кирпичные цеха, такие же кирпичные, ограждающие территорию стены) оказался значительно меньше, чем издалека. А закоптелые заводские трубы ниже. Из цехов доносилось буханье штамповочного молота и   надсадный гудеж механизмов.

 

«Это тебе не мой комбинат, - подумал Рудаков, направляясь к приземистой проходной, примкнутой к широким воротам, с висящими над ними литерами «ГМЗ».  – И как я ее найду? Даже фамилии не знаю. И работает ли она здесь? Ну, ничего…»

 - Да у нас этих Шур… - усмехнулся вахтер, - Тебе какую надо?

- Светловолосую.

-  Да у нас этих светловолосых… Ты мне фамилию скажи. Номер цеха.

- Не знаю я ее фамилии. И номера цеха.

- А что ж тогда? Экий чудак. А!  – толстая физиономия охранника отобразила догадку. -  А, мать ети! Ты вот что… Сходи и посмотри на доску почета. Там кого только нет, почитай, половина завода висит. Сейчас выйдешь и сразу направо, к автобусному кольцу и повернешь за угол, к дирекции. Там перед ихним зданием аллея, на ней все трудовые герои и висят.  А у нас на заводе все трудовые герои. Хе-хе.

- Спасибо. А смена когда заканчивается?

- В два. Ровненько в четырнадцать часов.

Рудаков посмотрел на часы. Они показывали без пяти девять. Часы на вахте без пяти одиннадцать.

Вахтер не ошибся. На одном из стендов висела Шура. При взгляде на фото Рудаков ощутил вызвавший сжатие мускулов   холод злобы. Но не страх.

Фамилия ее была Окаёмова. Работала Александра Васильевна Окаёмова наладчицей, была перевыполняющей план ударницей и «самым молодым кандидатом в члены КПСС».

- Кандидатом, - повторил Рудаков.

16

Слоняться по промерзшему, пусть и залитому теперь ярким солнцем   городишке Рудакову не хотелось. «Что же делать? – думал он, постукивая ногами (ботинки чрезвычайно крепкие, но холодные) – Идти на автобусную станцию, а потом опять сюда? Как убить три часа? Куда мне деваться?»

И вдруг он улыбнулся, вспомнив попутчика Игоря, их прощание.

Здание дирекции завода имело широкие подметенные ступени, два этажа, большие окна и длинную трещину на штукатурке розовых стен. Внутри находился затоптанный холл, кадка с пальмой, телефонный аппарат для местных звонков. И грозного вида бровастая тетя, сидящая перед выходом в коридор за конторкой-стендом, где вешают ключи от кабинетов.

- Простите, - обратился Рудаков к ключнице-дежурной. – Как мне пройти в отдел кадров?

- Устраиваться? – гнусаво спросила тетка.

- Да.

- А что это ты, как из пещеры? Недавно освободился?

- Нет, бритва сломалась. Хочу в электрики.

- Ну-ну… Второй этаж, комната двадцать три. Там и проверят, какой ты электрик.

На втором этаже в закутке у окна стоял диван, урна и висела табличка «Место для курения». Еще очень приятно жарила длинная батарея отопления, на которой вялилась серая тряпка для пыли.

Время заметить подобную мелочь у Рудакова было в избытке.

Почти три часа он тихо сидел на диване (правда, один раз с удовольствием отлучился в уборную). Иногда курил, иногда смотрел, как курят другие -  люди в костюмах, засаленных робах, серых халатах, яркая, восточного вида дама по имени Маргарита Абрамовна. Ее неспешный элегантный перекур был прерван криком:

- Маргарита Абрамовна! Вас Андрей Иванович зовет!

Сидя на диване, Рудаков думал о маме. Как она сейчас себя чувствует? Плачет ли она по нему? Что о нем мог сказать капитан?  Ему было очень жалко маму. И Лизу. И себя…

Без пятнадцати два по-местному Рудаков вышел на улицу. Там было по-весеннему тепло, почти как в курилке, с той разницей, что воздух был удивительно чист, свеж и прозрачен.  Блистало и грело солнце, таял снег, ставший сырой, похожей на крупную поваренную соль кашей; колеса грузовых автомобилей и доезжающих до завода автобусов проделали черные грязные колеи, в которых отпечатался глубокий след шин.

Он встал недалеко от проходной, куда со всех сторон (одиночно, небольшими группами, целым, вновь приехавшим автобусом) бодро шагала вторая смена. Рудаков напряженно всматривался в лица, пытаясь узнать среди ни Шуру. Ее он не разглядел.

В четырнадцать ноль-ноль, перекрывая прочие шумы, раздался долгий пронзительный свисток. Затем все стихло. Минут через десять повалил закончивший работу народ. Смеясь, закуривая, поплевывая, что-то друг другу рассказывая, застегивая ватники и пальто, нахлобучивая на головы ушанки.

И вот (холод злобы снова сжал Рудакову мышцы, сердце застучало дизельным поршнем)…

 В окружении подруг из проходной вышла она. В вязаной шапочке, пальтишке с небольшим меховым воротником в высоких войлочных ботиках.

Рудаков, расталкивая людей, смело пошел Шуре навстречу. Пытаясь сделать свое небритое лицо приветливым и располагающим. Вспомнились уроки на драмкружке, когда Мария Леонидовна добивалась от них полной естественности и натурализма, открывая для этого маленькие актёрские секреты.

- Шура! – удивленно и радостно воскликнул он, как будто совершенно случайно ее увидел и узнал. – Вы ли?!

Он широко улыбнулся. Девушки, прекратив щебетать, с любопытством на него (потом на Шуру) уставились.

- Я, – невозмутимо ответила Шура своим чудесным грудным голосом. – А вот вашего имени не имею радости знать. И не очень-то к этому стремлюсь.

Расширив глаза, она посмотрела на подружек. Те захихикали.

- Неужели вы меня не помните, Шура?

Шура пожала плечами:

- Всех не упомнишь. Да и незачем.

«Может, и на самом деле? – допустил Рудаков. – Тем лучше»

Он улыбнулся еще шире и добродушнее.

- Вы меня превратно поняли.  Я не в знакомство таким образом навязываюсь. Мы с вами уже встречались. Угадайте где?

Она нахмурилась:

- Нет у меня сейчас времени в угадалки играть. Пошли, девочки.

- Да, в Москве! На фестивале.

- А… - Шура засмеялась, и ее лицо потеряло напряженность.  – А я уж было подумала. Ну и память у вас.  А у меня с лицами плохо. Да, чудесное было время. А что вы у нас делаете? В нашей сибирской глуши?

Девочки смотрели Рудакову в рот.

- Я… Я журналист. Начинающий, конечно. Корреспондент журнала «Советское машиностроение». Показать удостоверение?

Он полез в карман…

- Зачем же? Мы людям привыкли на слово верить. Эко вас занесло!

- И отлично! Вот послали в Горноуральск сделать очерк о вашем заводе. Чего-чего, но что вот встречу здесь вас даже предположить не мог.

Рудаков не заметил, что они уже довольно далеко отошли от завода – он и Шура в центре, вокруг не пропускающие ни одного слова ее подружки. Они шли уже вдоль деревянных заборов, за которыми прятались покрытые дранкой или ржавым железом крыши, тощие березки и хрипло лающие собаки.

- Люди говорят, мир тесен.  – бесстрастно сказала Шура, и было непонятно, верит она или нет.

 - Точно!  А то, что вы меня не смогли узнать, это понятно, - он поскреб щетину. - Трое суток не брился. Уж, простите за неаккуратность и помятый дорожный вид.  Кстати, мы так и не познакомились. Меня зовут… Юра, Юрий Алябьев.

- Маша.

- Таня.

- Даша.

- Тоня

- Клава.

- Очень приятно, девушки. Какие вы все румяные!

- Какой вы нам отвесили комплимент! - сказала, скривившись, Даша. – Шура, мы тогда пойдем. А вечером встретимся у Клавы.

- Хорошо, идите. А я нашему гостю город покажу. Нехорошо человека одного посреди улицы оставлять. Да еще на новом месте, еще заблудится. – Шура снова смешно округлила глаза, девчонки снова прыснули. - Не возражаете, товарищ журналист?

- Никаких возражений!

«Отлично! – не верил удаче Рудаков. – Оно само, как нужно складывается. Сегодня или никогда!»

Девушки исчезли. Шура и Рудаков медленно пошли дальше.

- Ну как вам Горноуральск?

- Честно?

- Честно.

- Если честно, скучный городок. Как деревня. Я представлял проспекты, кинотеатры на каждом углу, рестораны.

- Так это здесь, в частном секторе. А в новом районе и кинотеатр имеется, и библиотека, и Дом культуры. Вы видели наш Дом культуры?

- Нет, не успел. Забросил вещи в гостиницу, которая на Щорса, и сразу на завод договориться о завтрашней экскурсии и интервью. Я и у вас интервью обязательно возьму.

- Нет уж. Лучше у девчонок.

- И у них.

- Вы напрасно считаете наш город скучным. Кроме Дома культуры, у нас есть краевой музей, стадион на тысячу мест, парк отдыха с аттракционами. Так что, вы весьма поспешили с выводами.

- И колесо обозрения имеется?

- Нет, колесо там на нужно, парк и так разбит на сопке. А вот качели в нем есть. И танцплощадка с летней эстрадой.  С чего начнем осмотр достопримечательностей? С Дома культуры или музея?

- А давайте… Давайте, Шура, сходим в ваш парк? Дома культуры во всех городах строятся по одному проекту, музей он и есть музей, в него нужно ходить, когда холодно или идет дождь. А вот побродить среди сосен и забраться на сопку мне, как уставшему от шума и людей горожанину кажется очень заманчивым.

- Ох! Какие у вас выражения! Прямо бери в цитаты: «Уставший от шума и людей горожанин…» -Шура очень умело передала его интонацию. -  Смотрите, не перестарайтесь в своей статье.

- Согласен, перестарался.

И они засмеялись.

17

«Парком отдыха» (две бетонные тумбы с изогнутой радугой вывеской) называлась гряда крутых холмов, на которых по-шишкински живописно росли столетние ели и сосны. В основном, сосны, шелушащиеся стволы которых янтарно светились на солнце и бросали черные четкие тени.    Если бы не довольно широкая тропинка, усыпанная иглами и по колено утонувшая в толстом, покрытым хрустящим настом снегу, в «парк» войти они бы не смогли. Тропа уходила влево и, извиваясь между соснами и острыми глыбами гранита, поднималась на вершину первого холма. Справа была площадка аттракционов – находящиеся в зимней спячке качели на цепях, качели-лодочки (гондолы), заколоченная будка «Тир» и детская, под разноцветным куполом карусель.

-  А тропинка? –спросил Рудаков. – Кто ее так старательно протоптал?

- Охотники. У нас в парке водятся зайцы и куницы.

- Куницы?!

- Представьте себе. Ну что, полезли наверх? Оттуда весь город, как на ладони.

- Полезли.

Шура ловко и быстро пошла по тропе.

- Подождите, Шура, я за вами не поспеваю! Чуть помедленнее, пожалуйста…  – сердце Рудакова снова заработало, как поршень.

На полпути Рудаков скинул пальто и пиджак и бросил их на снег.

- Что это вы?

- Жарко с непривычки. Пусть подождет.

- Смотрите, не простудитесь. На верху может быть ветер. Это внизу тишина.

- Ничего. Надеюсь, что не успею.

- Да, мы не долго. Посмотрим и сразу пойдем в новый город.

На вершину они не взобрались. Рудаков напал на Шуру, когда они оказались в холодной тени елей, образовавших подобие ущелья, надежно закрывшего их от случайных глаз.  

Он толкнул Шуру вперед очень удачно – руки, которые она инстинктивно выставила перед собой, оказались подмятыми телом. Приподняться она не успела – Рудаков смог очень ловко прыгнуть на нее сверху, усилив прыжок, упав коленями (буквально их «вбил) на Шурину спину.  На хрустнувшие лопатки, выше к голове, вдавив Шуру в снег лицом вниз. Усевшись и для надежности крепко обхватив ногами Шурины вытянутые вдоль тела руки (она не успела их раскинуть или выбросить перед собой) Рудаков стал Шуру душить, пережимая горло потерявшими чувствительность пальцами - не пальцы, а стальные, сдавливающие гортань крючья. Изо всей силы! До их последней капли.

Нападение было настолько внезапным и удачным, что Шура не могла оказывать никакого сопротивления, только беспомощно дергаться, сучить ногами и, хрипя. задыхаться.

И Рудаков задыхался.  И все сжимал, сжимал, давил ей горло, торопясь с Шурой покончить до того, как это может произойти. И оно произошло. Он не успел…

Красный луч упал отвесно, и его Рудаков не заметил. Но зато почувствовал: в глазах появилась багровая пелена, сдавило виски, и в голове стало шуметь, шелестеть и потрескивать. По спине, передавая свое чужеродное движение его рукам и ногам, пробежала волна.  Еще он смог увидеть появившийся на снегу большой красный круг (как на сцене от прожектора), в свете которого началось жуткое превращение. Шурина шея стала мягкой, липко-желейной. Через секунду пальцы Рудакова стали давить сами себя, а Шуры не стало. В считанные мгновения она превратилась в светящиеся извивающиеся щупальца, количество которых с каждой секундой росло. Они не только извивались и били по снегу. Они лезли Рудакову в уши, раскрытый рот, ноздри, окутывая, оплетая Рудакова, заматывая его в кокон. Кокон твердел.  Твердел и сливался в единую массу, не позволяющую ему подняться. Пошевелиться, вздохнуть… Жесткий пузырь красного света, он внутри.

«Не испугаюсь! – смог прошептать Рудаков и заплакал.

Вдруг шум и шелест в голове, как тогда в трамвае обрел отчетливый смысл: «Ты единственный, кто смог. Мы забираем тебя…»

И Рудаков почувствовал, что неведомая, могучая сила из него выходит.  Утягивает его с собой, засасывает. Туда, вверх. А он превращается в месиво, в котором растворяется кожа, глаза, уши, слабеющие мышцы, теряющие твердость кости, бешеное сердцебиение. Только ясность сознания…

Хлюп!

И не осталось ничего, только примятый борьбой снег.

18

В этот вечер Шура к своей подружке Клаве Егоровой заниматься английским (читали по странице оригинальный текст Джека Лондона, потом каждая говорила, что поняла) не пришла. А так ее ждали!  Девчонкам не терпелось узнать о «журналисте» - откуда, женат ли, нравится ли он Шуре. Но Шура не пришла.

- Понятно, - сказала с усмешкой Тоня. – Зачем мы теперь ей?

- И английский зачем? – добавила Таня. – Вот она, цена дружбы. Ну и ладно! А парень, вроде, ничего.

- А мне не понравился, - заметила Маша и поправила очки.

Ночью поднялась сильная метель, как бывает перед наступлением настоящей оттепели. Валило и завывало до утра.

На следующий день, пасмурный и тихий от навалившего снега, Шура на заводе не появилась.

- Прогулять не могла. Значит, заболела, - предположила Маша.

- Мороженным объелась! – хихикнула Таня.

После работы подружки пошли ее проведать. Шура жила одна, в маленьком домике, оставшимся ей от умершей матери. Дорожка и покосившееся крылечко были покрыты толстым снежным слоем. На дверях висел замок.

- Девчонки, - удивилась не на шутку встревоженная Клава. - А вам не кажется, что Шура вчера домой так и не пришла?  Следов-то нет!

- Точно!

- Ой! А где же тогда она?

- Надо, девки, к участковому немедленно сходить!

- Правильно!

- Но где- же может быть Шура? И где корреспондент?

- Какой корреспондент? – спросил участковый, которого Шурины подруги нашли через полчаса у гаража.

- Да тот парень, который встретил Шуру после работы, - сказала Тоня. - Он говорил, что приехал писать о заводе. Такой небритый. Назвался Юрием. Из журнала «Советское машиностроение».

- Они в Москве на фестивале встречались! – добавила Даша. -  Он ее узнал, а она его нет.

- Ничего не понимаю, давайте-ка, девушки, все по порядку.

…Проверили  гостиницы. На Щорса и новую на улице Чапаева. Никакой журналист по имени Юра в гостиницах не останавливался.

Вскрыли и обыскали домик. Но обыск никаких подсказок не дал.

А Шура (где ее только ни искали!) бесследно исчезла… 

 В самом конце апреля, когда освободившаяся от снега земля радовалась прогревающему ее солнцу, пенсионер и охотник-любитель Лосев И. С. пошел в парк отдыха «дробануть», если повезет, зайца. Зайца не «дробанул», но нашел пальто, пиджак.

В карманах отсыревшей, начавшей преть одежды были обнаружены: паспорт на имя Рудакова Анатолия Владимировича, деньги (пятьсот двадцать рублей с мелочью), расческа, почти пустая пачка папирос «Любительские», старое портмоне, в котором лежали использованные билеты в цирк, использованный абонементный билет в планетарий, фотокарточка совсем молодой девушки.

Четвертого мая в Горноуральск прибыл полковник Сологуб.

Седьмого мая полковник Сологуб из Горноуральска убыл. Увозя с собой вещи Рудакова и десятки неразрешимых вопросов…

Эпилог

Мальцев Василий Георгиевич не сломился и смог одолеть свое горе – толково руководит, выступает на партконференциях. Но он теперь никогда не улыбается. Никогда. Даже если выпьет на праздник. Реакция противоположная – в глазах стоят слезы, подбородок дрожит. После второй он начинает беззвучно плакать. Сестра переехала к нему. На кухне в углу висит небольшая икона «Георгия Победоносца» в окладе под серебро.

Воришку и хама Жукова после общего собрания с комбината уволили. Он работает грузчиком в порту.

Степан Швец в семинарии больше не появлялся. То есть, появился, но на пять минут в общежитии - забрать паспорт.  На следующий день после той жуткой ночи он спешно уехал в Псково-Печорский монастырь, где вскоре постригся в монахи с именем Сергий. Окормляется отец Сергий у старца Варнавы, несет послушание конюха и служит молодой братии примером истинного постничества и покаяния.

Хронический холостяк Капитан Чеботарев женился! Лидия Дмитриевна проявила «женскую хитрость», пригласив к себе на день рожденья старшую дочь своего брата, приехавшую учиться на педиатра.  Естественно, был и капитан. Естественно, сидел рядом со Светланой. Девушка ему сразу понравилась – остроумная, удивительно начитанная, но скромная. И такая же обаятельная, как жена Сологуба. Они чем-то даже похожи.

Полковник Сологуб не может себе простить, что после гипноза Рудакова отпустил: «Надо было голубчика тогда без всяких сантиментов задержать и доставить в отделение!». Дело об изнасиловании и смерти Мальцевой – единственное дело, которое он так и не раскрыл. Сологуб бросил курить – однажды (во время допроса) у него так прихватило сердце, что пришлось вызывать скорую.

Нина Михайловна стала совсем седой. Она по-прежнему трудится в библиотеке, стараясь быть в ней как можно чаще и дольше.  После работы Рудакова уже не «лечит» старые рваные книги. Зимой она садится на стул, поставив его почти вплотную к двери в комнату, и чутко прислушивается к двери входной – не хрустнет ли в ней замок от поворачиваемого ключа… Затем слышится упругий, ей хорошо знакомый шаг по коридору, и в комнату, разрушив ее невыносимо тоскливое одиночество, входит сын: «А вот и я!».

Замок хрустит, от радости у Нины Михайловны сжимается сердце… Но оказывается, это приплелся с фабрики сосед.

Летом она допоздна сидит на лавочке во дворе и всматривается в темную, глубокую арку подворотни. Вот сейчас из общего потока идущих по проспекту людей отделится один и в подворотню нырнет. Но не для того, чтобы завязать шнурок на ботинке. Это будет вернувшийся Толя. Как геолог, заросший бородой, обветренный, с облупленным от солнца носом. В пиджаке, под которым вязаный ею свитер (она почему-то представляла его в том, в чем он исчез), с перекинутом через руку зимнем пальто…

Может быть, он и вернется. Но когда, и в каком виде, неизвестно.

 

ноябрь 2021

От автора

Когда-то я был чрезвычайно озабочен важным параметром текста, названным мной «психологической достоверностью». Что это?  Скрытие пружины (мотивы) поступков, которые совершают герои произведения. Причем, поступок — это не только «пришел», «сказал», «ударил», «выстрелил», но также «подумал», «захотел», «обрадовался». Чем больше психологической достоверности, тем больший вкуса правды, какой бы нереальной история ни была. А чем больше правды, тем сильнее интерес читателя – чем же все закончится? Чем больше сила читательского интереса, тем выше шанс снова с ним встретиться (А может быть, когда-нибудь и увидеться. На презентации изданной на пожертвования книги, например), стать им любимым.

Теперь основное внимание я (как сочинитель) уделяю стилю. К черту психологическую достоверность и правду! К лешему правдоподобие и подобие правдоподобия. Мой новый девиз «Пиши, как хочешь! Читай, как можешь!» Главное – развлекаться. Развлечение не имеет правил, принципов, морали. Никаких   ограничений, кроме одного – усталости. И этим принципиально отличается от занятия.

Не занимайтесь ерундой, наслаждайтесь ею. Если сможете.