Анатолий Ива
Писатель
Сцепка

Сцепка

                                                                                                                                                                                                                                                                        Привет Карену Шахназарову

          Кроме Абеля в комнате находились трое: Лукьянов, Шульженко и Лидия Хвостова. Лукьянов давал инструкции. Наверное, уже по четвертому кругу: как себя держать, где хранить схему, к кому обратиться по прибытии, каким путем возвращаться, что делать в случае провала. Нудно и медленно, нудно и медленно. Иногда налегая голосом на «самое важное». Как тупому с плохой памятью. Как бездарному актеришке, видом своим подчеркивая - режиссер здесь он и поэтому лучше Абеля знает, как нужно играть роль.  Он же придумал для Абеля нелепый образ: старик-профессор, помешанный на краеведении  советского периода. Отсюда седые волосы и бородка, сутулость, мешковатый костюм, набитый историческими бумагами портфель. И самое неприятное – очки. С толстыми тяжелыми линзами, за которыми прячутся маленькие, словно слезящиеся глазки.

Абель кивал, а когда чувствовал очередной приступ раздражения, смотрел на Лидию, стоящую к ним спиной у окна. «Для контроля внешней ситуации». Иногда Лидия смотрела во двор, на человеческое движение у подъезда и начавшие распускаться тополя.  Иногда рассматривала коллекцию растущих на подоконнике кактусов (разводила жена Абеля). Сзади Лидия казалась молодой: прямая спина, длинные черные волосы «хвостом», стройные, обтянутые резиновыми джинсами ноги.

 Шульженко сидел на диване рядом с Лукьяновым. И тоже «демонстрировал». Свою полную отстраненность от происходящего: мое дело шоферское – крути баранку.

Периодически, чтобы скрыть подкативший зевок, Шульженко бесцеремонно закуривал. И уставившись на сигарету, пускал дым, запивая его давно остывшим кофе.

- Если все понятно, я закончил. Какие вопросы? – Лукьянов вынул платок и вытер губы.

- Никаких.

- Превосходно. Тогда я прощаюсь. И…

Лукьянов полез во внутренний карман пиджака и вынул паспорт:

- Документ подлинный. Прошу вас, Валерий Иванович.

И подмигнул – Валерием Ивановичем звали несуществующего очкастого профессора.

- Ненадолго, всего на двое суток пути. В Челябинске свяжитесь с Катышевым, а в Снежинске…

- Я прекрасно помню, - перебил Лукьянова Абель.

- В таком случае, желаю успеха! Билет на поезд в паспорте. Поехали, Андрей. Провожать нас не надо, занимайтесь внешним видом.

Лукьянов и Шульженко вышли из комнаты.  Через секунду Абель услышал, как щелкнула входная дверь.

Теперь настал черед Лидии.

- Ну что, пошли? – она подошла к своей объемистой спортивной сумке, брошенной  у торшера. Рядом с ее сумкой стоял принесенный Лукьяновым чемодан с «профессорскими» вещами. - Где удобнее всего?

- В ванной.

В ванной Абель провел около часа, в течение которого Лидия его гримировала: стригла и перекрашивала волосы, наклеивала усы и бороденку, чем-то мазала, пудрила, рисовала морщины (на лбу и под глазами), покрывала их фиксажем.

- Ну, ни пуха, доцент!

- К черту! Идите вы все к черту!

Из квартиры исчезла и Лидия.

Ненадолго Абель остался в одиночестве – редкие минуты последних дней.

Выпив стакан воды, он стал переодеваться: темная, в мелкую полоску «пара», застиранная голубая рубашка, мятый черный галстук, хранящие форму чужой ноги полуботинки со стоптанными набок каблуками. Под этим барахлом на дне чемодана лежал чехол с очками и свернутый рулоном светлый плащ.

Абель надел очки. Все сразу расплылось, причиняя боль непривыкшим к бешеным диоптриям глазам.

Снять очки он не успел – вернулась жена, которая на несколько часов была выслана из дома. 

«Проверю!» - решил Абель.

И вышел в прихожую.

- Простите, - хрипло обратился он к жене, – у вас не найдется валидола? Что-то мне нехорошо.

Жена вздрогнула, на лице ее изобразился смешанный с удивлением испуг:

- А-а…  

Абель освободил переносицу от тяжелой оправы. Жена громко выдохнула:

- Ты?! Ну и напугал же ты меня!

- Похож?

- На кого?

- На старого ученого хрена!

- Похож.

- Я-то похож, а вот Лукьянов сволочь! Додумался превратить меня в слепца, идиот. И я идиот, что ему поддался. А теперь поздно, ничего уже не изменишь.

- Но почему?! – надрывно воскликнула жена, и Абель понял, что она снова готовится заплакать.

- Что почему?

- Почему они выбрали именно тебя?   – голос жены начал дрожать.

- Так сложились обстоятельства. И прошу тебя, давай обойдемся без рыданий. И без поиска причинно-следственных связей. Через час выходить, побереги мои нервы. Лучше сделай бутерброды и свари яйца. Нет, не надо – профессора яйца не едят, у них и без того запор.

- Когда ты вернешься?

- Давай оставим эту тему.

Через час превратившийся в Валерия Ивановича Абель вышел из дома – сутулый старик в светлом балахоне, с толстым портфелем в руке. На голове берет.

«Очки надену в поезде!»

До вокзала он ехал на такси. В вагон вошел за пять минут до отправления. Вагон «СВ», купе на две персоны, мягкие высокие диваны, его место лицом в сторону движения – либо Лукьянов Абеля пожалел, либо подобного комфорта требовала роль.

В купе (третье за коморкой проводника) никого не было.

«Неужели буду один?» – обрадовался Абель. Но обрадовался напрасно: одновременно с толчком, начавшим движение состава, в купе ввалился задыхающийся человек…

                                                                                  ***

Бросив взгляд на сидящего у окна (перрон уже поплыл, колеса захрустели) очкастого старика, Буренин выдавил «День добрый!» и плюхнулся на диван. Отдышаться. И успокоиться - слава богу, не опоздал! Неужели не опоздал? Слава богу… Фу-у-у…

По пути на вокзал (Буренина вез Миша) они попали в глухой затор. По закону подлости там, где разворот был невозможен. Оказалось, что с мусоровоза сорвало полный дерьма бак. Каким образом, непонятно. Сорвало и шлепнуло по едущей сзади машине. И, конечно же, рассыпало. Для разборки уже успели подъехать дэпээсники.  Они, мусорная машина, «Опель» со сморщенным капотом и разбитым лобовым стеклом, рухнувший контейнер и его рассыпанное содержимое заняли почти всю проезжую часть. Отчего нормальная скорость движения снизилась до шага – верблюд в игольное ушко.

- При любом раскладе успеем, Семен Ефимович, - успокаивал Буренина Миша.

Буренин сомневался. И чувствовал, как его пропитывает неприятная холодная нервозность. Пришла даже идиотская мысль, оставить Мишу и попытаться на чем-то другом. Но пока он дотащился бы до этого «другого» (автобус, троллейбус, метро), его поезд точно бы ушел – отсчет съедаемого пробкой времени шел уже чуть ли не на минуты. А опоздать на поезд нельзя! Событие опоздание исключало - вчера вечером Буренин получил телеграмму: «Дядя Лева умер. Инфаркт. Похороны четырнадцатого мая»

Ладно бы, только это – риск на похороны не успеть.   Но не только.  Была еще одна усугубившая волнение мелочь. Когда Мишин автомобиль поравнялся с унылым водителем мусоровоза, что-то объясняющего дэпээснику с рулеткой, Буренин заметил отвратительный предмет.  Среди валяющихся на дороге пакетов, разбитых бутылок, очисток и прочей гадости лежала нога. Ее часть, от колена и ниже. Голая, судя по виду, женская.  Над ней, ее рассматривая, сидел на корточках еще один дэпээсник.

- Миша…

Миша уже давил на газ.

- Что, Семен Ефимович?

- Там была нога.

- Какая нога?

- Не знаю. Оторванная или отрезанная. Лежала среди мусора.

- Расчлененка? – усмехнулся Миша. Машина уже вовсю неслась и ловко лавировала в потоке.

- Может быть. Какой ужас! Я имею в виду смерть. Вчера умер дядя Лева, сегодня я вижу ногу. Кого-то порезали на куски и сунули в мусорный бак. Что творится, Миша?

- Вам показалось. Это была часть манекена.

- Нет! У манекена не бывает мяса и крови.

- Уверяю, показалось.

- А если показалось, то я схожу с ума.

- Да не волнуйтесь вы, Семен Ефимович, успеем, у нас еще двенадцать минут.

Они успели. И теперь полуживой, мокрый от пота (куртка прилипла к спине) Буренин сидел в купе. Напротив подозрительного вида старика-очкарика, листающего какой-то журнал. Подозрительного потому, что журнал тот держал вверх ногами.

«Я схожу с ума!» - подумал Буренин.

 И решил отвлечься – закрыть глаза и думать о   том, что дядя Лева оставил родным, и кто будет на поминках.

«А с этим гнусным стариком даже разговаривать не буду!»

Дядя Лева был нотариусом. Жил в Екатеринбурге в трехкомнатной квартире.  Детей не имел, но часто женился.  Последняя дядина жена и Буренин - его прямые наследники. Еще у дяди была дача, но с дачей…

 Иногда размышления прерывала увиденная на дороге нога. И тогда Буренин морщился. И пытался ногу из головы выгнать. И чем больше старался, тем хуже получалось. К ноге приставлялось искромсанное безголовое туловище, сосков на грудях не было. В другом мешке нашли коньячного цвета кудрявый парик и отрубленные по плечи руки. На указательном пальце блестел крупный рубиновый перстень. Дяди Левин. А ты, Миша, говорил «показалось». Заведующий лабораторией засмеялся….

От недавних переживаний и спринтерского бега по вокзалу обессиленный Буренин уснул.

Проснулся он ночью. В неудобной позе, с затекшей шеей и измученными долгим сидением ягодицами.  Мягко стучали колеса. Тусклый, разбавленный ночником свет сделал окно купе зеркалом.  Превратившийся в бесформенную массу неприятный старик лежал к Буренину спиной. И довольно громко сопел. Часы Буренина показывали начало второго.

«Хорошо, не храпит. Бывают же такие типы – посмотришь, и сразу возникает неприязнь. Не буду с ним разговаривать! - подумал Буренин и тихо вышел в туалет.

Вернувшись, он кое-как соорудил себе постель, разделся и с наслаждением лег. Дорожная «нога» казалась теперь вызванной сильным волнением галлюцинацией. Или иллюзией. Миша прав – это была часть манекена.  Хорошо, что они не опоздали, молодец Миша!

И тут Буренина ошпарило! Он вспомнил, что забыл в багажнике свою сумку, где были траурный наряд, термос с кофе, жареная кура, пакетик с бритвенно-зубными принадлежностями, гребешок (свои кудряшки он зачесывал назад) и взятый в дорогу детектив. Приятная расслабленность мгновенно от Буренина отлетела, и он ворочался и вздыхал почти до рассвета.

Разбудил его предложивший чай проводник.

За окном, усиливая в купе духоту, сиял солнечный день. Негромко, но разборчиво работала трансляция, предлагая вниманию пассажиров Валерия Леонтьева.

От чая Буренин отказался («Схожу в вагон-ресторан»). Проводник, прочтя мысли Буренина, сообщил, что по техническим причинам вагон-ресторан будет работать, начиная с часу дня, но у него имеются в продаже вафли и соленые орешки. И добавил - через пятнадцать минут остановка. Станция «Пижма».

Старика в купе не было. На столике с его стороны поверх газеты лежали очки – черная неказистая оправа, обхватившая толщиной в палец стекла. В углу на сиденье стоял старомодный портфель с перемотанной изолентой ручкой. Такими когда-то пользовались консервативные и злобные преподаватели вузов.

Поезд, постепенно сбавляя ход, ехал мимо полей, распаханных или зеленых из-за озимого посева; блестящих водой, отороченных кустами канав, прижимающихся к полотну заборов и домишек; кучи наколотых дров, кур, что-то клюющих возле сарая, водонапорной башни…

Буренин оделся, убрал белье и вышел умыться. Возвращаясь назад, он заметил соседа. Старик, чуть сгорбившись, стоял у открытого окна. Приблизительно в центре вагонного коридора.

«А не такой уж он и старый, если издалека. Впрочем, неважно, все равно крайне противный типус»

Поезд начал скрипеть тормозами – приближались к Пижме.

«А схожу-ка я в станционный буфет! – решил Буренин и надел куртку, где лежал бумажник. – Слава богу, его нигде не оставил. Куплю перекусить, заодно и свежим воздухом подышу»

Вагон замер напротив станционного здания: розовые стены, распахнутая дверь, в стене окошко с надписью «Газеты и журналы», велосипед, прислоненный к фонарному столбу.

Буренин спрыгнул с лесенки и почувствовал, что в «Пижме» уже настоящее лето – теплый сухой воздух, горячее солнце и даже мухи. Одна из них умудрилась сесть Буренину на лоб.

Едва он сделал несколько шагов, как рядом оказалась молодая тетка. Довольно приятная тетка: светлые волосы, свежая румяная физиономия, пухлые губы, в ушах камешки-сережки, на шее пестрая косынка, на ногах резиновые сапоги, в руке корзина. 

- Не хотите ли пирожков? – грудным голосом спросила она. - Еще теплые! И домашние, сама пекла. И молочка! Утром доила.

- А с чем они? – спросил Буренин, поняв, что хочет. И пирожков, и молочка.

Тетка откинула закрывающую товар марлю.

- Вот эти с капустой.  Эти с рыбой. По одной цене. Молоко литровое. Бутылки (бутылки коричнево-пластиковые, из-под пива) стерилизовала. Берите!

Пирожки были аппетитно-румяными, бутылки казались абсолютно чистыми.

Буренин теперь рассматривал тетку: «Кого же она мне напоминает? Кого?»

***

«Чего это он так вылупился? – подумала Гусева. – Цену сбивать будет? Евреи, они все такие!»

Но она ошиблась – пассажир безропотно согласился со стоимостью выпечки и молока, купив его два литра. И пирожков - четыре с рыбой, четыре с капустой.

Когда поезд ушел, корзина была пустой – торговля оказалась удачной.

Тем не менее, Гусева о ней тут же забыла. По причине предвкушения другого, более приятного мероприятия.

Сегодня, и очень скоро, и как можно скорее у нее свидание. «Встреча», со всеми втекающими…  С Васькой Дмитриевым, который прошлым летом настолько обнаглел, что начал (когда никто не видит) хватать ее за зад, а потом и вовсе завалил на сене. В своем сарае, куда заманил, обещав дать «элитных» семян свеклы. Слово-то какое, «элитные»… Она тоже знает разные. Например, «секс». Или «эрекция». Понятно, что это был лишь предлог. И Васька это не скрывал. И она рискнула! И нисколько об этом не жалеет – мужик оказался сладкий. И неутомимый, в отличие от мужа. Две большие разницы! Васька и муж. Васька худой, жилистый, веселый и остроумный. Петр наоборот – брюхастый, жирный, вечно угрюмый и недовольный. И вечно воняет соляркой. И лапы у него жесткие и грязные. А у Васьки руки нежные. Он говорит, что от глины. Васька – печник. И камины тоже может, заказов у него…

- Здравствуй, Зинаида! – с Гусевой (она, ничего и никого не замечая, двигалась уже по поселковой улице. Еще поворот, и дома. Там переодеться, подмыться и к Ваське!) поздоровалась соседка. – Как сегодня, все сбагрила?

- Подчистую!  У них там в поезде на кухне авария случилась. Как языком слизали, без всяких капризов.

- Да, день на день не приходится. В вечер сегодня?

- В вечер.

- А у меня Пятнушка заболела.

- А чего?

- Не жрет ничего, гадина.

- Так ты ей воды побольше давай.

- Считаешь?

- На калькуляторе.

- Не поняла?

- Ну я пошла.

И Гусева быстрым шагом пошла дальше. А соседка еще долго смотрела ей вслед.

… А вот губы нет. Губы у Васьки прилипчивые, словно бы из резины, упругие. Так поцелует, что до мурашек. И языком умеет. Муж, тот вообще никогда. Только навалится, боров и давай пыхтеть. Прямо в лицо. Грех такому изменять? Фига! Грех - с таким жить! И не пошлешь – дети. И чего, чахнуть? Тоже фига! Человек создан для счастья. Что для бабы счастье, когда ей и сорока нет? Любовь! А какая любовь без секса? Тем более, как у них с Васькой. Вот уж фантазер. Каждый раз придумает такое, что вспоминать потом стыдно. Сладкий мужик. Конечно, хорошо бы почаще. Но уж здесь, не ей диктовать. Тем более, семья и работа. И Васькины заказы – если уедет, то на месяц. И еще сотни глаз. Если Петр узнает, убьет! Как минимум.

Размышления Гусевой были прерваны знакомым звуком. Неожиданным и крайне неприятным.

Повернув в свой переулок, Гусева увидела тарахтящую «Беларусь» мужа.

«Как это?! А говорил, что до вечера будет пахать в Маяках!  И как теперь с Васькой? Все равно к нему, хотя бы проститься!»

Гусева развернулась и почти побежала на улицу Чкалова. В самый ее конец, где кончался и поселок. Дальше проселочная дорога, овражек, за ним смешанная с кладбищем березовая роща. Уже вовсю зеленая.

Васька, расстегнув до пояса рубашку, сидел на скамейке возле своей калитки. Курил и по-кошачьи жмурился от солнца. Поэтому приближения Гусевой не заметил.   И вздрогнул, когда услышал:

- Ничего сегодня у нас не получится, Вася.

***

- Это почему же? – Дмитриев бросил окурок.

- Муж приехал.

«Блядь!» – подумал Дмитриев.

- А ты говорила, что он будет в Маяках.

- Говорила, а он приехал.

- Может, успеем? Меня только через час Муратов заберет.

- Ты что, рехнулся?!

- Напоследок. А, Зин? Теперь свиданок долго не будет.

- Нет!

- Всего пять минут! Чисто механически. А?

- Прекрати!

Дмитриев пристально посмотрел на Зинку и понял, что она не даст.

- Ну, как знаешь. Но я обижен.

Он оторвался от скамьи, зычно плюнул и, не оборачиваясь, ушел в дом.

«Блядь!  А я уже губы раскатал!» – думал Дмитриев, чувствуя злобу и складывая в рюкзак инструмент: мастерок, кельму, отвес, угольник, корщетку, кирку…

«Вот и полагайся на баб… – продолжал он думать, запихивая в сумку комбинезон, свитер и рабочие ботинки. – Бляди!  Не забыть бы сигарет купить…»

С улицы раздался резкий, как дудка футбольного фаната автомобильный сигнал:

- Ту-у! Ту-у! Ту-Ту-Ту-у!

Это прикатил на своем ведре Муратов.

Затем послышался жесткий стук каблуков по доскам крыльца.

- Ты что так рано? – спросил Дмитриев вошедшего чернобрового щетинистого крепыша.

- А! – Муратов махнул рукой - С женой пособачился. Никогда не может по нормальному отпустить. Так что, поедем без жрачки. Ты готов?

- Готов.

- Тогда погнали. Раньше поедем, раньше приедем.

«А если бы я с Зинкой в кровати кувыркался? Вот было бы…» - усмехнулся Дмитриев, садясь в машину.

Покачаваясь на колдобинах, окутываясь пылью и скрипя рессорами, они выехали из Пижмы и уже через полчаса были на трассе. Ехать предстояло двести километров, в Советск, который на берегу Вятки. Какое-то время они говорили о предстоящей работе (сложить в коттедже камин, вывести шестиметровый дымоход, поставить в бане печь), огнеупорных кирпичах, условиях проживания. Потом темой стали стучащие клапана ушатанной «девятки» Муратова. Потом Дмитриев стал рассказывать анекдоты. Потом они молчали.

На заправке им не повезло – минут сорок ждали пока сольют топливо.

Затем плелись за каким-то лесовозом, потому как встречная полоса не давала возможности машине Муратова его безопасно обогнать.

В Советск приехали уже в сумерки, становящиеся с каждой минутой все темней.

И здесь, у магазина («Ксюша»), куда они решили заехать за куревом, водкой и закуской, чуть не случился наезд. Во всяком случае, был удар – неожиданно под колеса бросился неизвестно откуда взявшийся десантник. В дупель пьяный, но при параде – пятнистый, весь в нашивках, значках, орденах, с аксельбантом, в берете.

Берет с его башки слетел, аксельбант порвался. 

- Сука дембельская! – рявкнул успевший затормозить Муратов, а Дмитриев выскочил из машины.

- Ты как, служивый? Жив?

***

- Жив, - ответил Ермаков и, цепляясь за бампер, поднялся.

Качались дома, качался свет фонарей, тусклые фары, качался мужик из машины…

«Разнести, что ли тачку? К ебеням!»

Но почему-то передумал. И даже улыбнулся. Даже захотел мужика   обнять:

- Жив, что со мной будет. Все нормально, ребята. Все нормально, сам не рассчитал. Привык на «раз-два!». Вэдэвэ!  Сам служил?

- Служил.

- Тогда понимать должен, братан, что праздник у меня! Пошли со мной отметим! Угощаю. Докупим и ко мне, здесь рядом.

- Извини, не можем.

- Да, давай!  Не ломайся, как несмазанная целка! Мне вот…

Ермаков не договорил – мужик быстро сел в машину, она с визгом дала задний ход и исчезла.

«Надо было разнести! К ебеням!»

Чуть не нырнув в асфальт, Ермаков поднял и нахлобучил берет. Подумал… и оторвал болтающийся до колена аксельбант, затем шатаясь, вошел в «Ксюшу».

Через двадцать минут (уговаривал кассиршу после работы прийти к нему, но дура отказалась) Ермаков вышел с двумя бутылками шампанского. Держа каждую, как гранату за горло.

- Матери! – объяснил он посторонившемуся в испуге старику. Лысина его радужно заблестела, отражая магазинную вывеску.

- У тебя закурить не будет, отец? Ты на нашего командира, как две капли воды! Клянусь, батя! Где служил?

Старик что-то промычал, но Ермаков уже о нем забыл. Как забыл о том, каким образом он оказался дома.  Адрес: улица Кондакова, 4-й дом, второй подъезд, первый этаж, 25-я квартира. 

- Мама! – гаркнул он с порога. – Мамуль, ау! Смотри, что я принес!

Задевая плечами стены, Ермаков пошел на кухню, где мордой в тарелку с окурками спал его «гражданский» кореш Леха. Еще один кореш (кликуха «Дятел») отрубился на втиснутом между столом и холодильником диване. Под окном, рассыпав землю и свои отломавшиеся колючие листья, лежал случайно упавший столетник. И вилка.

На плите рядом со сковородкой с остатками жареной картошки стояла подключенная к музыкальному ящику колонка. Из колонки доносилось шипение.

Кухонный пол под сапогами Ермакова отозвался битым кирпичом – недавно он показывал, как нужно колоть кирпичи ребром ладони и головой. Энергичным размашистым жестом расчистив на столе место (на пол со звоном упало что-то еще), Ермаков поставил шампанское - «Бац!», «Бац!».

- Мама! Ты где? Мамуля!

Ермаков пошел в комнаты – «проходная», где до армии жил он, и маленькая «мамина».

Мама находилась в маленькой.

- Где фужеры, которые мы на Новый год? – обратился Ермаков к сидящей на кушетке, заплаканной и из-за этого кажущейся старой и некрасивой женщине.

***

«Слава богу, вернулся…» - облегченно вздохнула Евгения Викторовна и тихо спросила:

- Пашенька, может, остановишься? На ногах уже еле держишься, сколько можно?

- Да я нормально, мамуль. Где фужеры? Будем шампанское пить!

- Какие фужеры? Ложись отдыхать, сынок.

- Ну ты сказанула! Мне еще к Ленке нужно.

Сын ретиво бросился к Евгении Викторовне, бухнулся рядом и стал ее обнимать: 

- Как я по тебе соскучился! Так мечтал. И по Ленке тоже. Каждую ночь мне снилась, сучка. Точно!

- Пашенька… -  Евгения Викторовна пыталась освободиться от тяжелых, сжимающих шею рук. - Ложись лучше спать, а к Лене завтра сходишь.

- Завтра?! Нет, мать, сейчас. Сюрпризом.  Время еще детское, до отбоя далеко.

Он резко вскочил (его слегка занесло на стул, стул опрокинулся):

- Я пошел!

Эту ночь Евгения Викторовна не сомкнула глаз. Скрутившись калачиком, в одежде, которую так и не переодела, вернувшись с работы, она лежала поверх одеяла и чутко прислушивалась к звукам. Ближним и дальним: проехала машина, еще одна, царапнув веткой по карнизу, подул ветер, во дворе кто-то (Паша?!) крикнул, на кухне началось шевеление… Это очнулись Дятел и Леха. О чем-то нечленораздельно поговорили, спустили в туалете воду, ушли… Над головой заскрипели половицы.

Сердце Евгении Викторовны ныло от тревоги – где Паша, и что с ним сейчас?

Чтобы избавиться от жутких картин, она пыталась вспоминать свою жизнь: как вышла замуж, как родился Паша (три килограмма восемьсот грамм), как утонул в Вятке ее муж. Когда Паша пошел в школу. Тоже по пьяной лавочке…

Наступил рассвет. Комната Евгении Викторовны перестала быть страшной пещерой.

Чувствуя полное бессилие и камни в голове, она поднялась. Затем медленно, искушаясь мыслью оставить все, как есть, принялась убирать устроенный на кухне срач. Горько вздыхая, порой даже всхлипывая, с трудом шевеля скованными бессонной ночью руками и остальными частями тела.

Перепугав так, что на миг душа ушла в пятки, в комнате Евгении Викторовны зазвонил   будильник.  Старый, механический, но точный и громкий.  Покупал его еще муж. Семь утра.

Теперь полы и туалет, где возле унитаза была вонючая лужа.   

 Но и с этим она как-то справилась. Осталось вынести мусор – ведро и пакет.

Когда Евгения Викторовна шла на помойку, то увидела своего Пашу. Он спал на скамейке, стоящей возле песочницы на детской площадке. Грязный, с ссадиной на щеке, храпящий через широко открытый рот, из которого стекала розовая слюна.

Кое-как Евгении Викторовне удалось сына растолкать. И кое-как дотащить до квартиры. Там раздеть, уложить в кровать и вынуть из карманов его перепачканной формы ключи и деньги.

Приняв душ, придав бледному измученному лицу свежесть (пудра, румяна), она медленно побрела на работу.

Работала Евгения Викторовна в школьной библиотеке. Поэтому во время второго урока к ней зашел директор. Он же учитель истории.

***

 

- Добрый день, Евгения Викторовна! – мягко улыбнувшись, сказал Игнатьев. – Список готов?

- Не полностью, Дмитрий  Константинович.

- Почему? Я же просил вас еще на прошлой неделе! Неужели вам не хватило времени? – обычный тон Игнатьева сменился на «учительский», каким он общался с не подготовившими урок учениками.

- Осталось немного. Вы когда уезжаете?

- Сразу после большой перемены.

- Тогда я успею. Постараюсь.

- Уж постарайтесь, Евгения Викторовна, сделайте милость.

Заметив трещину на потолке, Игнатьев куснул губы.

- И еще напишите, что по вашему мнению необходимо для ремонта библиотечного помещения.

- Хорошо, Дмитрий Константинович.

- Что это с вами? Плохо себя чувствуете? Какая-то вы сегодня…

- Сын из армии вернулся.

- Паша?! Уже? Господи, как быстро летит время! 

- Вторые сутки в загуле.

-  Это у них бывает. Лишь бы не наделал глупостей.

-  Ночь сегодня не спала.

- Бузил?

- Ушел.  Утром нашла во дворе. Такой стыд! Теперь сижу и волнуюсь, что он выкинет дальше? Не знаю, что и делать.

- Не потакайте! И никаких денег! Строже надо, строже! Вы мать, ваша власть никем и ничем отменена быть не может! Даже когда Паше будет пятьдесят, он все равно обязан вас слушаться. Нет, и все!

«Что-то я не туда» - прервал себя Игнатьев.

- Кхм… Так что вы, моя дорогая, уж постарайтесь.  И учебники, и методические пособия. На две колонки, начиная с младших классов.  И по строительным материалам. Перед отъездом я еще загляну.  А из-за Паши не расстраивайтесь, он же не запойный алкоголик. Рано или поздно пить устанет.

Сегодня Игнатьев уезжал «на Родину». Так он называл районный Киров, где родился, вырос (прекрасная квартира недалеко от Александровского костела) и первый раз женился. Хотя в Славянске он жил уже почти двенадцать лет, городишко так и не стал для него своим. «Родиной» оставался Киров, куда Дмитрию Константиновичу мечталось когда-нибудь опять вернуться. Сегодня в Кирове будет заседание «Отдела общего среднего и дополнительного образования». Начало в пятнадцать ноль-ноль.

…Заседание прошло великолепно – уложились почти за полтора часа. К тому же Игнатьева публично похвалили и его школу поставили в пример.

Выйдя из здания и распрощавшись с коллегами, Дмитрий Константинович направился к сестре, у которой он, бывая «на Родине», обедал или ночевал. Сегодня решил остаться на ночь. Стало быть, можно выпить вина. Сухого. Благо, есть повод – похвалили, обещали прислать учебники и помочь с ремонтом.

В отличном настроении, с прекрасным аппетитом, с коробкой конфет и бутылкой испанского «Torres» (с ангелочком) в пакете Игнатьев вошел в подъезд своего бывшего дома. Угощение, как через несколько минут оказалось, он принес очень кстати.

Поднявшись на четвертый этаж, Игнатьев нажал на звонок.

Несколько минут ему никто не открывал. Нажал еще, удерживая палец на кнопке.

- Иду! – весело донеслось из внутренностей.

Щелкнул замок, и Игнатьев увидел шурина. Глаза его слезно блестели, лицо было красным и умиленным.

***

 - А-а-а! Дима! Вот это кстати! Заходи, дружище!

- Здравствуй, Сергей.

- А я… - Сергей нагнулся за тапками, - два часа назад стал дедом! Можешь поздравить. С внучкой! С Машенькой.

- Поздравляю.

- Родила! Думали кесарево делать, но справилась сама.  Надо же – теперь я дед. А Наташа бабушка. Сейчас с зятем разговаривает.

Из комнаты доносился громкий возбужденный голос:

- Да, конечно… Да… Нет. А вот это ни в коем случае! Да… Пусть кормит сама. Нет… Конечно… Пора? Я понимаю, служба. Ну хорошо, позвоню потом. Целую! И тебя, Андрюшенька, и Нату, и нашу Машуню.

***

Андрюшенька (или капитан Нестеров) повесил трубку. Разговор с тещей длился минимум полчаса. Нестеров еще не опаздывал, но уже нервничал – через двадцать минут он должен быть у полковника Рубцова…

По дороге в Управление Нестеров переживал неприятное раздвоение. Одна его часть радужно светилась и радовалась, вторая с каждой минутой все больше напрягалась, становясь бесцветной.

«Но почему именно сегодня? - размышлял Нестеров, почти не следя за дорогой. – И дочка родилась, и эта гребенная операция по захвату? Они же знали! Неужели некому заменить? Даже в роддом не съездить! Купить букетище белых роз, и к Наташке полюбоваться произведением. Так нет - служебный долг превыше всего! Рискуй теперь жизнью…»

- Итак, господа офицеры, - сказал полковник Рубцов, закуривая и начиная совещание, - сегодня наступает самый ответственный момент. Но прежде, чем мы еще раз оговорим функции каждого участника операции, от имени сослуживцев и себя лично хочу поздравить капитана Нестерова с рождением дочери. Поздравляем, желаем, надеемся… Ну ты понял.

Полковник пожал Нестерову руку, хлопнул по плечу.

И убрав улыбку, сдвинул брови:

- Прости, Андрей, что не могу тебя освободить. Понимаю, тебе сейчас не до поимок и силовых задержаний. Ну, никак! Золин в отпуске, Мезенцев на учебе. Тем более, твои борцовские способности и интуиция. Тем более, ты назначен старшим группы захвата. Не мной, заметь. Всем еще раз повторяю, что Нестеров над всеми вами командир, его приказ закон.  Никакой самодеятельности. И, само собой, никакой стрельбы! Никакого шума вообще.  Быстро, четко. Без сантиментов и страха ошибиться – «клиент» должен быть взят еще до того, как состав прибудет в Челябинск. Судя по всему, это непрофессионал. А раз так, то должен себя выдать. Моя машина…

Рубцов объяснил. Потом добавил необходимые рекомендации. Впрочем, Нестеров его не слушал – он думал о том, что сейчас делает жена.

- … заблокировать. Чтобы мышь не проскочила! Туалеты также закрыть. В объяснения с проводниками не вступать, только требовать. Начальник поезда будет предупрежден. Ну все, ребята! С богом! - полковник закурил еще одну сигарету. - Не сомневаюсь в успехе операции.

…В поезд сели с головы состава и хвоста. На последнем перегоне: от Каменск-Уральска до Челябинска, до которого осталось не более часа.

Сели быстро (вынужденная остановка перед «красным семафором» длилась не более минуты), благодаря вечерней туманной темноте никем незамеченными. И сразу двинулись навстречу друг другу: Нестеров и Орешкин - от локомотива. Пузырев и Ременюк - от тамбура последнего вагона. Им достались плацкартные, Нестерову купейные и спальный.

Вначале входил проводник. Стучал и широко откатывал дверь.

- Извините, - держа в руке кошелек, обращался он сидящим. – Это не вы случайно забыли в вагоне-ресторане вот это?

Если в купе сидели женщины (дети, старухи), не дожидаясь ответа, проводник дверь закрывал, и они шли дальше. Если был мужчина, Нестеров смотрел на реакцию. Когда что-то вызывало у него сомнение, вынимал удостоверение и просил документы. И вновь следил за реакцией.

В купейных вагонах «клиента» не было. А вот в вагоне люкс, то есть, в СВ…

В третьем номере сидел старик. Удививший Нестерова своей подчеркнутой, какой-то «киношной» старостью – безукоризненно седой, идеально бородатый, очкастый, донельзя потертый. Еще Нестерову показалось, что у него болит зуб – унылое лицо, ладонь, прижатая к левой щеке. А вот рука (состояние кожи, сосудов) как ни странно, молодая. На сиденье рядом с этим человеком стоял портфель, с перекинутым через него бежевым плащом. И плащ, и портфель словно с помойки.

На столике пустая бутылка из-под «пепси».

- Кошелек? -  хрипло спросил старик, глядя на проводника через фантастическую толщу стекол.

- Да, вот этот.

- Где?

Очки старика явно мешали ему четко видеть.

- Да вот же!

- Нет. Я в вагоне ресторане не был.

- Как же? Были! Я помню. Вы еще «пепси» оттуда принесли.

Нестеров толкнул проводника в спину: «Заткнись!»

И подумал: «Обычно старичье пепси не пьет, считая ее ядом»

Оттеснив железнодорожника, он вошел в купе. А место проводника занял Орешкин.

Старик вздрогнул. И свободной рукой опустил на нос оправу. Взгляд жесткий, совершенно не старческий.

- Капитан Нестеров, федеральная служба безопасности. Ваши документы, пожалуйста.

- Минуточку. Одну минуточку.  

Старик потянулся к портфелю… Потянулся очень для себя неудобно – руку от лица не отняв.

- Нет, не здесь…  А в чем, собственно, дело?

- Зуб болит? – ответил вопросом Нестеров.

- Да вот прихватило. Ничего не соображаю.

- Сочувствую. Пожалуйста, предъявите документы, гражданин.

Снова, неудобно-странным движением (одна ладонь на щеке, вторая, ей мешая, лезет в пиджак) старик полез во внутренний карман.

- В другом… - гулко хихикнул он.

И кисть от щеки отлепил. А Нестеров увидел, что седая растительность на лице старика фальшивая, и часть ее отклеилась….  

***

Через три минуты, лишенный усов и бородки, закованный в наручники, обысканный Абель (схему нашли под стелькой в башмаке) сидел между эфэсбэшниками.

Поезд сбавлял ход, плыл уже среди ночных огней Челябинска.

«Проклятая щетина, клей осилила. – думал Абель. - А Галина говорила, что намертво. Сволочь. Все сволочи! Это конец…»

Да, друзья мои, это конец.