Анатолий Ива
Писатель
Анна Сергеевна или краткая история русской души

Анна Сергеевна или краткая история русской души

    Говорили, что на набережной появилось новое лицо: дама с собачкой. «Дама» - заявлено несколько старомодно, просто женщина с пушистым белым псом, ухоженным и послушным, не отступающим от хозяйки ни на шаг. Кто-то называл его «японским шпицем», но Гуров Дмитрий Дмитриевич, прекрасно разбиравшийся в собаках, даже издали смог определить, что пес принадлежал   редкой породе «самоедских лаек». Случилось это, когда он сидел в павильоне у Верде, откуда была видна гуляющая вдоль парапета нарядная публика – пожилые женщины, одетые, как молодые, и сопровождающие их бравые генералы с повадками юнкеров.  И среди них белоснежный «самоед» с высунутым от жары языком, тянущий на поводке   блондинку в берете.  Заглядение!

Потом Гуров встречал их в Городском саду, в сквере, на минеральном источнике, в ресторане, соблазняющем запахом жареных каштанов и кофе.  Каждый раз он здоровался, приподнимая шляпу и улыбаясь. Стараясь при этом оказаться, как можно ближе к собаке, чтобы та привыкла к его запаху. Зачем? Как только он впервые увидел пса, в голову пришла озорная мысль – повязать красавца с хозяйской болонкой. И сразу мысль вторая, посланная совестью, – это от зависти. Такого пса межвидовое спаривание только испортит. Тем более, с кривоногими глупыми болонками.

 Уже несколько лет Дмитрий Дмитриевич, приезжая на отдых в Ялту, останавливался у своего старого университетского приятеля. Будучи инженером-строителем (засыпка мола для дамбы) приятель имел в городе каменный дом, роскошный сад и чудесный подземный аквариум, освещаемый электрическими лампами, и стоящий, должно быть, целое состояние.  Приезжал Гуров из Москвы, где жил, трудился по коммерческой части и отдавался главной своей страсти – разводить породистых собак. Более теоретически или в качестве соглядатая, так как супруга собак не переносила, ссылаясь на аллергию к шерсти.  Поэтому Гурову оставалось лишь посещать выставки, организовывать плановые вязки, подбирая идеальные пары, и выступать в качестве посредника при продаже щенков.  Занятие для Дмитрия Дмитриевича чрезвычайно увлекательное. Он даже состоял (не имея собственной собаки) членом «Кинологического клуба «Premier» в качестве почетного эксперта и консультанта.

Любовь к собакам возникла у Гурова в раннем детстве, когда он около года жил в имении дяди - обожателя охоты и борзых, которых умело выменивал на крепостных крестьянок у соседних помещиков. Ранними ноябрьскими утрами в туманные поля выезжала дядина веселая «охота», дающая о себе знать на десятки верст кругом неистовым собачьим лаем.  Маленькому Диме тоже позволялось принимать участие в травле зайцев.  Он выезжал вслед за умчавшейся сворой, дядей и егерями, сидя в тарантасе с закуской, винами, и лакеем Григорием.

- Ты барин, так и запомни! – учил его Григорий, теребя пушистые бакенбарды. – Нет друга надежнее собаки. Нет сердца преданней и чище! Вот взять, прости господи, бабу. Как бы тебе ни клялась, как бы ни ластилась, а изменит. Были бы условия. За деньги, по случаю хмельному или просто так от скуки. А собака…

На глаза Григория наворачивались слезы.

- А собака тебя не предаст. Ни за корм, ни за ласку или что иное. Ежели, барин, искать себе друга или подругу, то только среди них. Среди борзых и сеттеров, и даже дворовых жучек. Ты ее пинаешь, а она тебе сапоги лижет! Вот это любовь! И главное, барин, молчит! Но все понимает! Ты с ней и на охоту, и в парк, и в столовую, и в кровать. Камин ужо потух, а она греет. От ревматизма и подагры лучшего средства нет, чем живой собачий волос.

Гурову нравился болтливый Григорий, его слова, бакенбарды, старинный замшевый камзол. И было не понятно, пьян он или нет.

Возвращались с охоты усталые. С ягдташами, полными вальдшнепов и куропаток. С подводой, чуть ли не доверху груженой подстреленными зайцами, косулями, туесками с брусникой и неподъемными корзинами с груздями…

Когда Гуров учился в гимназии, у него был пудель. Черный, как цыган и кудрявый, как эфиоп. Маркиз умел стоять на задних лапах и лаять по команде до трех.  Гуров гулял с ним на Чистых прудах, где однажды познакомился с Катей. Катя тоже училась в гимназии, но посещала театральные курсы, мечтая стать сценической актрисой. Она декламировала Баратынского и Пушкина, умела изображать старуху и очень Гурову нравилась, возбуждая в нем новые, незнакомые чувства и желания, которых было немножко стыдно и в которых он не признался бы никому. Когда они целовались в кустах сирени (или в насквозь промерзшей раздевалке катка), Маркиз смотрел на них и тихо поскуливал.

Потом случились два, следующих одно за другим несчастья. Первое, и самое страшное – исчезновение Маркиза. Произошло это на утренней прогулке перед занятиями. Гуров видел, как погнавшись за кошкой пудель, не слушая окрика, выскочил из парка, побежал по бульвару, нырнул в ближайшую подворотню и… Больше Гуров его не видел.

Второй удар судьба нанесла через Катю. Может быть, для того, чтобы новая боль заглушила старую. Катя, от которой Гуров сходил с ума, не мог нормально готовиться к экзаменам, с домашними становился раздраженным и чуть ли не грубым, если не видел своей возлюбленной более трех дней… Катя изменила ему с директором театральных курсов. О чем известила в коротком, но очень жестоком письме без обратного адреса, отправленном почему-то из Харькова.  Гуров начал открыто курить, два или три раза напился в трактире водки и не сдал стереометрии. Каждое утро начиналось с навязчивых, как голодный нищий, мыслей о том, где можно достать револьвер, чтобы застрелиться. Вначале убить Катю, развратившего ее директора, потом себя. В висок или, засунув дуло глубоко в рот.

Необходимость в самоубийстве внезапно отпала – нашелся пропавший пудель, затмив своим сказочным появлением глупые мысли, ревность и обиду.  Гуров медленно возвращался из библиотеки (читал о свойствах бытовых ядов), шурша разноцветными кленовыми листьями, их не замечая. И вдруг…

Кто-то как будто ткнулся ему в голень. Мягко, осторожно, но ощутимо. Гуров очнулся, оглянулся и увидел худого черного пса со свалявшейся некогда кудрявой шерстью. Пес хромал, а на шее его болтался обрывок толстой веревки. Собака встала на задние лапы и тихо взвизгнула.

- Маркиз?! – прошептал изумленный Гуров дрожащим шепотом.

Радость и счастье Дмитрия Дмитриевича было недолгим – к утру Маркиз скончался, появившись еще раз в жизни Гурова, только для того, чтобы с ним проститься и показать свою верность. Тут и вспомнились слова Григория: «Запомни, барин! Какой бы любовью не клялась тебе баба, все одно - изменит. Или лучшего найдет, или за деньги или по различной случайности. А собака… Нет ее надежней и верней! Она ведь, как сын. Или дочь. Человек по натуре зол, жаден и сладострастен, прости, господи, нас грешных. Нельзя любить человека без страдания. А собаку можно. Собака радость дает и тепло. Нет средства лучше, чем собачий волос. Так-то!»

Как давно это было…

                                                                   ***

Однажды под вечер, когда Гуров неспешно обедал на открытой террасе ресторана, вошла блондинка. В неизменной беретке, ведя на поводке своего красавца. Пес громко дышал, показывая длинный язык и белые блестящие зубы. Тип головы – волкообразный.

«Прямо сейчас на выставку, – подумал Дмитрий Дмитриевич. – Если она приехала с мужем, то было бы не лишне с ним познакомиться. И пригласить в гости. Разумеется, с этим псом»

Он привстал и улыбнулся, здороваясь:

- Кажется, мы сегодня еще не виделись. Какой у вас прекрасный…  мальчик. Сколько ему?

- Четвертый год. Нам подарили его на свадьбу. Щенка привезли из Англии.

- Вот как!

Дмитрий Дмитриевич взял с тарелки куриную косточку и, нагнувшись, протянул угощение собаке. Для проверки.

Пес пошевелил черным носом, зарычал, но к косточке не притронулся.

- Он без команды брать не будет.

 - Какой молодец! Я просто влюбился в него, - довольный собачьим поведением, Гуров снова бросил кость на тарелку.

- Муж занимался дрессировкой.

- А родословная? – полюбопытствовал Гуров. – Судя по экстерьеру, ваш пес настоящий аристократ.

- Это снова к мужу.

И Гуров с разочарованием узнал, что кличка пса вульгарная и пошлая. Звали его Снежок. А хозяйку зовут Анна Сергеевна. Родилась в Петербурге, окончила Смольный институт, выйдя замуж, переехала в «С». В Ялте первый раз. В Ялте ей скучно. За ней должен приехать муж. Через три недели. Как еще долго ждать.

- Вот так всегда…. Живет господин Огурцов у себя в Ленинск-Кузнецком и ему не скучно. А в Ялте он страдает от скуки! Море, чайки, бульвар, магнолии, горы, растущий в каждом дворе виноград…  Все это ему не интересно. Будто он из Гренады сюда приехал. Или из Каира. Или с Лазурного берега. Впрочем, зачем, живя на Лазурном берегу, ехать в Ялту?

Анна Сергеевна засмеялась. А Гуров подумал: «Кажется, она не очень умна. И довольно жалка в отличие от своей собаки. Интересно, понимает ли Анна Сергеевна, каким сокровищем обладает? Вряд ли. Вот бы… Впрочем, мы еще посмотрим. Хорошо бы, появился муж.»

После, лежа на кровати и наблюдая, как папиросный дым, извиваясь и бледнея, уплывает через открытое окно в сад, он все думал о собаке и условиях, в которых она живет. Там в провинциальном «С». Есть у них собаководческой клуб? Сохранилась ли традиция дрессировки? Купируют ли «С» хвосты терьерам и доберманам. А имеются ли в «С» доберманы?! А если и нет, достаточно вот такого Снежка.

В результате размышлений к мужу Анны Сергеевны у Гурова возникло очень интересное предложение – одарить Москву (в последствии Петербург и другие крупные города империи) щенками чистокровной самоедской лайки. Он знал одну единственную суку этой чудесной породы, каждую течку страдающую из-за отсутствия кобеля. Уже дряхлую, но все еще способную к размножению. Успеть бы, с хозяином он договорится. На любых условиях. И тогда…

Полночи он мечтал и задремать смог лишь под утро, когда в саду внезапно затихли цикады, а в голове возбуждающие нервы мысли.

У Гурова был талант. Заключавшийся в умении убедить хозяев в необходимости вязки с предоставляемым Гуровым материалом. Для нового генеалогического сочетания и обновления крови, без которого порода неизбежно вырождается.  Гуров умел такую свежую кровь найти. И брал на себя дальнейшие хлопоты, связанные с продажей полученного потомства. За небольшой процент, но более из-за любви к редким и породистым собакам. Были в его жизни мраморные доги, китайские мопсы, афганские борзые, восточно-европейские овчарки, норвежские лундехунды, куцехвостые хилеры и даже чау-чау. Каждая порода и конкретный ее представитель имела свои забавные особенности. Если бы Гурова попросили, он мог бы написать об этом книгу.

                                                                    ***

Прошла неделя после знакомства. Снежок на Гурова больше не рычал и даже позволял себя погладить и почесать за ушами. Втроем они ходили на пляж, где Гуров с Анной Сергеевной сидели в шезлонгах, а Снежок лежал между ними, глядя на Гурова своими громадными за счет черного обвода глазами. И Гуров тоже периодически поглядывал на него, восхищаясь чуткими ушами, идеальным ножницеобразным прикусом, длинной белой шерстью без единой соринки. Дмитрий Дмитриевич рассказывал о своей московской жизни, о том, что служит в банке, но хотел кода-то поступить в семинарию. Сокрушался вздыхая о том, что у него собаки нет, но он очень завести собаку хочет.

- Например такую, как ваш непревзойденный Снежок, -  признался Гуров Анне Сергеевне не без намека.

Она не поняла и промолчала. Гуров почувствовал легкое раздражение:

 - Кстати, почему ему дали такую ужасную кличку?  Это ваша идея?

- Моя. И что ужасного вы находите в «Снежке»? – обиженным голосом спросила она. - Белый, пушистый.

- Кличка «Снежок» вашего пса некоторым образом умаляет. Это как Аполлон Бельведерский. Представьте, не Аполлон, а Василий. Или Федор. Статуя Федора Бельведерского! Руками не трогать.

Анна Сергеевна улыбнулась. А Гуров понял, что он ей нравится. А ему нравится ее пес. И ради него, как бы самому Снежку Гуров бегал покупать для Анны Сергеевны мороженое, газированную воду, попкорн.

После обеда они расставались. И спустя три часа снова встречались. Либо на аттракционах в саду, либо у здания почты или возле павильона с кривыми зеркалами, куда они ни разу не заглянули, боясь своих безобразных и совершенно не смешных отражений.  Анна Сергеевна выходила уже без собаки, а Гурову казалось, что в их компании не достает самого главного участника прогулки. 

Был душный, облачный, словно сырой вечер. Они пошли на пристань смотреть, как швартуется прибывающий из Феодосии пароход. По дороге Гуров узнал, что от мужа пришла телеграмма. Муж приехать не сможет. Известие Гурова расстроило, потому что он надеялся на встречу, чтобы как можно больше узнать о Снежке и предложить супругу Анны Сергеевны свой проект по разведению в Москве и Петербурге самоедских собак. Причем, за очень хорошие деньги.

Нарядная толпа на пристани, букеты, полковой оркестр, фальшиво играющий походный марш, стаи голодных чаек, обезумевших от страха, когда швартующийся пароход дал ревущий гудок.

«Как было бы хорошо, если бы на этой «Танзании» прибыл ее муж, - все еще сожалея, думал Гуров, следя за матросами, спускающими трап. – Никогда еще так не желал встречи с незнакомым человеком. Бывают же такие курьезы. А она своего мужа, кажется, не очень любит. А я, люблю свою жену?»

Определенно ответить он не мог. После предательства Кати около года Гуров избавлялся от презрительной ненависти к женщинам, которых за вероломство и отсутствие морали, он стал  называть «низшая раса», не замечая того, что свойствами своей бывшей возлюбленной наделяет всех без исключения девушек и женщин. Презрение Гурова доходило порой до того, что он намеревался уйти в монастырь и запереться в затвор. Следуя примеру одного из своих предков, бросившего блестящую военную карьеру. Перед венцом узналось, что невеста троюродного деда Гурова оказалась далеко не девой. В кабинете Дмитрия Дмитриевича висел маленький акварельный портрет князя Степана, ставшего впоследствии «отцом Сергием», молитва которого творила чудеса. Говорят, был отрубленный топором палец, раскаяние грешницы, толпы страждущих, получающих исцеления. А потом скандал, грязная история, связанная с больной девицей, соблазнившей схимника, который после падения бесследно исчез.

После года воздержанной одинокой жизни Гуров почувствовал, что быть монахом, носящим вериги и спящим на досках, он вряд ли сможет, так как любит вкусно поесть, мягкую постель, любит ходить в оперу, читать газеты, играть в карты. Но самое главное, он любит собак. Какие в монастыре собаки?

Но не в одних собаках дело. Это красивая отговорка себе самому – против монашества было сильное и здоровое тело Гурова, требующее не укрощения и топора, чтобы рубить в борьбе с похотью пальцы, а удовлетворения естественной потребности в размножении. В этом человек мало чем отличается от собак.

Невесту Гурову нашли родители – темноволосая, худая, молчаливая, даже отдаленно не напоминающая Катю. «Не все ли равно?» – спросил себя Гуров и женился. О чем впоследствии очень жалел – жена не переносила собак, реакция на их шерсть доводила ее до тошноты.

О разводе речь идти не могла. Вопреки редким супружеским ночам жена родила Гурову дочь и двух сыновей, теперь уже гимназистов. 

- А вы любите своего мужа? – спросил Гуров Анну Сергеевну, когда толпа на причале немного рассосалась. – Вы были бы рады, если бы на этом пароходе прибыл ваш супруг?

 Она смутилась и спрятала глаза за лорнетку, которую поспешила навести на носильщика, толкающего тележку с чемоданами.

- Какое это имеет значение… для вас? – Анна Сергеевна покраснела. – Нет, если бы мой муж приплыл на этом пароходе, я бы не радовалась. Мне хорошо с вами.  А вам?

В этот момент Гурову пришло в голову…. «Попробую! Чем черт не шутит!» - решил он и притянул к себе Анну Сергеевну. Лорнетка повила на шнурке, пальцы Анны Сергеевны сжали Гурову плечи. Он поцеловал ее в губы.

- Пойдемте к вам, - прошептал он, оторвавшись и осмотревшись кругом. На них никто не обращал внимания.

«И заодно Снежка еще раз увижу,» - думал Гуров, следуя за Анной Сергеевной в гостиницу.

В номере было тесно, пахло собакой, у порога стояла плошка с водой, которую Гуров чуть не задел ногой. Снежок тихо скульнул и завилял хвостом.

Впрочем, собака им не помешала.

Анна Сергеевн осталась лежать. Гуров, слегка уставший и разочарованный, сел к столу, где был арбуз, поразивший его своим невероятным размером.

«Интересно, кто ей помогал этот арбуз сюда принести, она такая слабенькая и хрупкая. Зачем я это сделал? – думал лениво Дмитрий Дмитриевич, отрезая себе сочный ломоть. – Она еще совсем девочка, почти как моя дочь. Как все глупо. А арбуз замечательный»

К Гурову подошел Снежок и положил ему голову на колени. Это Гурова умилило. И было очень приятно ощущать голыми коленями (он все еще оставался без брюк) теплую собачью шерсть.

- Вы теперь меня презираете… - донеслось с кровати.

- Ну что ты?! Полно. За что же мне тебя презирать?

- Я падшая женщина. Я изменила мужу. Какая я гадкая!

Анна Сергеевна заплакала.

Гуров понимал, что нужно встать, подойти к ней, успокоить, погладить по волосам. Распущенные волосы делали Анну Сергеевну, похожей на русалку. Или кикимору: костлявую, с маленькими, едва выступающими грудками.  Это Гурову не нравилось. И вставать ему расхотелось.

- Считай, что твоей вины в этом нет. Это я тебя соблазнил, грех полностью мой, успокойся. Кстати, почему у тебя такая странная фамилия?

Когда брали ключи от номера, Гуров узнал фамилию Анны Сергеевны -  «фон Дидериц».

- Мой муж наполовину немец. Но православный. Не хочу о нем говорить! Господи, как здесь душно и грязно.

- Тогда поехали в Ореанду.

«Теперь понятно, почему пес так безупречно вышколен. Немцы - прекрасные дрессировщики, – удовлетворенно подумал Гуров. – Да! Самое правильное сейчас – прогулка, какой у нее тяжелый воздух!»

В Ореанду они взяли Снежка. Дав извозчику задание ждать, Гуров устроил печальную Анну Сергеевну на скамье, поставленную почти на краю берегового обрыва, а сам начал играть со Снежком, бросая в темноту палочку. Наигравшись, он сел с   рядом. Сидели долго, молчали, смотрели на сиреневое от луны море.  Пес улегся у ног Гурова, что было ему очень приятно. Бесконечная темная вода лениво и невидимо колыхалась в черных камнях и шелестела галькой. Анна Сергеевна успокоилась. Гуров искоса на нее поглядывал, удивляясь тому, как такая застенчивая и скромная в манерах женщина могла решиться на связь с почти незнакомым мужчиной.

«А Катя? – вспомнил вдруг Гуров. – Той двигал интерес, перспектива стать актрисой. А что толкнуло на соитие с ним Анну Сергеевну? Причин он так и не поймет. Что с них взять? Низшая раса!»

Недалеко от того места где они сидели стояла старая церковка или часовня с покосившимся крестом. Неожиданно, Анну Сергеевну испугав, со стороны часовни появился человек. Подошел, посмотрел на Гурова, Снежка, который начал угрожающе рычать, и ничего не сказав, ушел.

- Это покойник к нам приходил, - пошутил Гуров, запоздало поняв, что шутка его довольно глупа и неуместна.

Анна Сергеевна схватила его за руку:

- Зачем вы меня пугаете? Мне и так очень страшно.

- Прости.

- Я не знаю, как мне дальше жить.

- А что изменилось?

- Все! Я изменилась.

- А, по-моему, все как раз-таки осталось без изменения. Море шумит, как шумело тысячу лет назад, когда не было ни Ореанды, ни Москвы, ничего. И этой скамьи, на которой кто только не сидел, хотя я уверен, что на ней сидели и будут сидеть любовники вроде нас. Мне сейчас очень легко представить начало человеческой истории: он, она и собака. Это символично ты не находишь?

- Мне холодно. Поехали назад?

Они разбудили извозчика и поехали в Ялту.

В номере Анны Сергеевны Гуров побывал еще один раз. По ее просьбе «на память» -  от мужа пришла новая телеграмма, где он просил Анну Сергеевну приехать.   

- Тебе было хорошо со мной? – спросила она, после. 

- Хорошо, конечно хорошо. Ты прекрасна. Я никогда тебя не забуду и не собираюсь забывать. И тебя не забуду и забывать не собираюсь! -  Гуров потрепал Снежка, лизнувшего ему руки, занятые надеванием носков.

- Ты  мне не лжешь?

- Зачем же мне тебе лгать?

- И мне с тобой очень хорошо. Как жаль, что мы расстанемся.

- Бог даст, не на всегда.

- Вы серьезно? – она вновь перешла на «вы».

- А прочему бы и нет? Жизнь не заканчивается.

                                                                ***

Анна Сергеевна и Снежок уезжали. Гуров взялся их провожать до поезда. Поехали на лошадях. Всю долгую, занявшую почти целый день дорогу Снежок тяжело и мягко лежал у Дмитрия Дмитриевича в ногах, а Анна Сергеевна прижималась к нему плечом.

«Чем не семья? – иронизировал над собой Гуров. – Но можно и без Анны Сергеевны. Как порой женщины утомляют…»

Прибыли незадолго до отхода курьерского, поэтому времени на сентиментальное прощанье не было. Пока вещи загружались в купе, Анна Сергеевна, стоя у подножки вагона, не отрываясь, смотрела на Гурова.

- Хочу запомнить твое лицо. Я буду о вас вспоминать. Каждый день. И Снежок скучать будет, он к вам очень привязался. Чем вы его так покорили? Мне…

Она не договорила – раздался паровозный гудок. Гуров помог Анне Сергеевне забраться в вагон. Из купе она послал ему воздушный поцелуй. Он снял шляпу и прижал ее к сердцу. Поезд вздрогнул и поплыл. Очень скоро Гуров остался на платформе один. Откуда-то пахнуло холодом и запахом тухлой рыбы.

Что ж… - пробормотал он вслед удаляющемуся составу. – Пора и мне на север.

Гуров вернулся в Москву. В столице была уже настоящая зима – топили камины, подметали и скребли мостовые, освобождая их от обильно выпавшего первого снега. По утрам было темно, и на службу Гуров выходил еще сумерках. И возвращался, когда снова зажигались фонари. Иногда он заезжал поужинать в ресторан, иногда ехал в театр или в гости, где до полуночи играл в карты.

Идея разводить самоедских лаек, казалась ему неосуществимой глупостью. А связь с Анной Сергеевной подлым, корыстным поступком. Через месяц обо всем забуду, казалось Гурову  – театры, выставки, юбилеи, званые обеды, свежие газеты, общение с артистами, известными адвокатами и университетскими профессорами, снова ставшими частыми гостями.

Но не забыл. По крайней мере, Снежка. С Дмитрием Дмитриевичем стали происходить странные вещи – белоснежный пес его всюду преследовал. То вдруг  увидит его бегущим за конкой по улице, то в темном углу кабинета (лежащим на коврике с высунутым языком), то в парке, где по утрам прислуга выгуливает одетых в специальные тулупчики собачонок. Видя собак, Гуров сразу вспоминал «улыбку» и теплую шерсть Снежка, его тихий, радостный скулеж, мокрый нос, уши и зубы. Снежок Гурова не оставлял. Как только голова Гурова освобождалась от служебных дел, мысли его тотчас занимал великолепный пес, живущий бесцельно в далеком  «С».

Как-то Гуров не выдержал и, выходя из ресторана со своим знакомым чиновником, сказал:

- А вы знаете, какого чудесного пса я встретил в Ялте!

Чиновник никак не отреагировал, но сев в сани и поехав, вдруг приказал остановить:

- Дмитрий Дмитриевич!

- Что?

- А вы давеча были правы: осетрина-то с душком!

- Так ведь, второй свежести, Степан Иванович! – крикнул Гуров и подумал: «Какой дурак!»

Терпения хватило до середины декабря. Шестнадцатого числа, пользуясь служебным предлогом, Гуров уехал в «С»: «Увижу, а там, как выйдет…»

В городишко он приехал рано утром. В единственной гостинице занял самый лучший номер, оказавшийся узкой в одно окно холодной комнатой с письменным столом, телефоном и скрипучими полами. Телефон не работал, сукно письменного стола было в пятнах. Еда в гостиничном ресторане была приготовлена дурно. Нехотя позавтракав, Гуров узнал у швейцара, где живет фон Дидериц, и как туда добраться.

Через полчаса Дмитрий Дмитриевич был на Старо-Гончарной улице. Дом нашелся быстро. Длинный высокий забор его полностью скрывал, оставив на обозрение лишь крышу и трубу, из которой вился дым. И были слышны звуки рояля.

«Неужели играет Анна? – подумал Гуров. – Никогда бы не сказал, что у нее есть способности к музыке. А ведь сегодня неприсутственный день, и муж, должно быть, дома. Почему бы не пойти к ним в гости? А как я представлюсь? А зачем я приехал?»

Он так и не решил, идти или нет – калитка распахнулась и на улицу выскочил Снежок. За ним вышла какая-то старуха. Пес, увидев Гурова, с радостным лаем бросился нему, стал прыгать, норовя достать языком лицо.

- Снежок! Снежок! Ко мне! Он не кусается, барин, не бойтеся! - просипела бабка, подбежала и пристегнула Снежка к поводку.

- А я и не боюсь.

- Ох ты, господи! – воскликнула старуха, - Мячик забыли!

Она и Снежок исчезли за забором. Гуров остался ждать. Но так Снежка и не дождался.

«Вот тебе и мячик! Вот тебе и барин!» – дразнил себя Гуров, лежа в пустой гостинице. – И что дальше? Завтра пойду к Дидерицу! А сегодня?   Что делать в этой дыре сегодня?»

Утром на вокзале Гуров заметил афишу – премьера спектакля «Чапаев и пустота». Вспомнив о спектакле, он поехал в театр.

Театр (он же Дворец Культуры и Творчества) был полон. Провинциальная публика вела себя шумно и очень свободно: громко перекидывались репликами, хлопали сиденьями, шуршали шоколадными обертками, курили, где можно и где нельзя, в буфете спорили с какой стороны очередь.

Гуров не торопился занять место. Он стоял возле колонны и жадно всматривался в лица входящих в зал. И… (сердце Гуров сжалось, а разжавшись, стало громко и часто стучать) он увидел Анну Сергеевну. В сопровождении сутулого человека с плешью. Вероятно, это был не кто иной, как фон Дидериц. Ничего немецкого, арийского, сверхчеловеческого. Обыкновенный лакей. Близорукий, анемичный и довольно молодой. Рядом с ним Анна Сергеевна (веер, темное бархатное платье, высокая прическа, бусы из жемчуга) казалась великосветской дамой, являющей пример красоты и изысканности.

Спектакль Гуров не смотрел. Прикрыв глаза и стараясь не слушать, что происходит на сцене, он проигрывал варианты встречи с Анной Сергеевной. В антракте, когда фон Дидериц семенящей походкой вышел покурить, Дмитрий Дмитриевич подошел к сидящей Анне Сергеевне и улыбнулся:

- Здравствуйте, дорогая Анна Сергеевна.

Анна Сергеевна взглянула на него, до белизны прикусила губы и побледнела сама. Лицо ее выразило изумление, испуг и радость. Но она закрыла его веером:

- Это вы?! Зачем вы здесь?

- Нам нужно поговорить.

Она встала и, не глядя на Гурова, пошла в фойе. Он за ней с ленивым, безразличным выражением. Миновав толкучку, Анна Сергеевна вышла на лестницу. На двери была табличка «Вход на галерку. Осторожно ступенька!».

Анна Сергеевна ринулась наверх. Гуров догнал ее и попытался остановить:

- Куда! Не спеши! Выслушай! Я не могу без тебя. Подожди, Анна…

На последней площадке Анна Сергеевна замерла. Она задыхалась:

- Как вы меня испугали! Зачем вы здесь?! Я только и делаю, что думаю о вас! Вы приехали меня мучить?!

Гуров ее обнял. Анна Сергеевна дрожала:

- Как я страдаю! Как мне постыло!

Гуров закрыл ее шепчущий рот поцелуем.

Она на секунду обмякла, но тотчас от него отстранилась:

- Уезжайте. Нас может увидеть муж. Вы должны немедленно уехать! Не мучьте меня больше. А приеду к вам в Москву! Я обязательно приеду к вам в Москву!

- Мы приедем в Москву, - прошептал Гуров, гладя тонкую руку Анны Сергеевны.

- Мы?!

- Да. Ты и Снежок. Как в Ялте. Пусть все будет, как в Ялте. Ты согласна?

- Да! Да! Я на все согласна, мой любимый. Я приеду к тебе со Снежком. А сейчас уходите, нас могут увидеть.

Действительно, снизу сквозь перила на них ехидно поглядывали два курсанта.

Гуров остался, а Анна Сергеевна спустилась в зал. Раздался последний звонок. Дождавшись начала второго действия, Гуров ушел из театра.

                                                                 ***

Анна Сергеевна стала приезжать к нему в Москву. Как он и просил, со Снежком. Останавливались они в «Доме Колхозника». Приезжала на два-три дня, придумав для мужа долгий лечебный курс «по женской линии». Первый день посвящался ей, второй Снежку, которого Гуров забирал на сутки с собой.

Объяснял он это просто:

- Хочу полноценно побыть в роли хозяина.

Как-то Анна Сергеевна привезла бумаги Снежка, подтверждающие его аристократическую собачью кровь.

Пса удачно повязали уже два раза. Первый - с той самой чистокровной самоедской сукой, ощенившейся четырьмя пушистыми девочками. Вторая вязка была с японским шпицем.

Удалось! Самоеды вошли в бешеную моду, цена щенка выросла до двухсот пятидесяти рублей за суку и двухсот за кобелька. Одного продали в Петербург. За триста. Дело идет.

На черном рынке Гуров купил себе собрание сочинений Чехова, Толстова, Куприна, все тома «БСЭ». Теперь копит на «Волгу» -ГАЗ 24. Обещали по вполне божеской цене. Анна Сергеевне он подарил медальон. В нем гравированная надпись: «Если тебе понадобится мое сердце, приди и возьми его!»

 

 

Кажется, так. Если я чего-то не перепутал.