Анатолий Ива
Писатель
Мрак

Мрак

 

от автора

Недавно познакомился с творчеством писателя Семена Подъячева, жившего и страдавшего почти полтораста лет назад. Жил Подъячев на переломе эпох, в деревне: «царской», «революционной», «советской». Угораздило его родиться в такое жуткое время.

Безусловно, Семен Подъячев талант. Как принято называть, самородок. Язык его чрезвычайно точен и «образен». Поэтому превосходно описывает человеческие состояния, настроения (как правило, отрицательные) и поступки, совершенные под влиянием этих настроений. Подъячев – писатель психолог.

Творческий минус – «речевые» излишества, скрупулезно копирующие жуткий крестьянский сленг. Обстоятельность косноязычных разговоров (обломки слов, слова исковерканные, диалектизмы, анахронизмы и проч.) – единственный писательский грех Подъячева, которого никак нельзя назвать «бытописателем» или «реалистом». Семен Павлович, имея завидный дар слова, не просто отражал происходящее. Не ведая (или прекрасно ведая) того, Подъячев, предлагая очередной кошмарный сюжет, ставит перед читателем сложнейшие вопросы существования русского человека, сводящиеся к одному исходному горестному недоумению – а почему мне так плохо, кто в этом виноват?

Русский многослойный мрак… Не рассеивающийся, не трансформирующийся, беспросветный.  Двадцать, сто, тысячу лет. Почему?

Смотри в себя. Истоки тьмы там, а не в политических системах, исковерканном попами христианстве, жестоком климате, отсутствии или недостатке школ, больниц, библиотек, кружков самодеятельности… Русский мрак (черная русская кровь) – настой злобы, лжи, примитивной хитрости, трусости. И дремучести, никак не связанной с образованием, знанием азбуки и умением пользоваться достижениями «цивилизации».

Живем, хлеб жуем… От покорности до бунта один прыжок. От любви до ненависти «всего лишь дыханье» - пьяное, хриплое, гнилое. Обмануть, ограбить, убить: соседа, барина, царя. Себя или Бога. А после пропить последнее – шапку, сапоги, кобылу, серебряный нательный крестик. И в разбойники! Или в революционеры.

Можно без крови и душегубства.  В одной избе с поросенком, телком, курами.

Можно податься в город, в извозчики, дворники, пролетарии. Но и там тот же мрак, убогость и теснота. То же пьянство, изнурительный труд, быстрое старение.

Произведений (рассказов) у Семена Подъячева много. Но его эмоционально тяжелая проза довольно однообразна. Однообразие персонажей и ситуаций – не недостаток. Оно есть правда, от которой становится тошно. И никуда от такой правды не деться. Родившийся и живущий в Русском мраке, живущий Русским мраком обречен. На что? На муку и страдания. Не обязательно физические.

«Без вариантов», говоря по-современному.

Или варианты есть?

 

                                                                        Мрак

 

                                                                                 1

Агафья проснулась почти в той же самой темноте, в которой несколько часов назад ложилась спать. Только теперь в теле не было усталости, и за окошком что-то неуловимое для глаз говорило о том, что сейчас уже утро. Еще немного, и начнет светать, показывая влажную серость очередного октябрьского дня.

В сенях, где на ночь ставилась помойная лохань, Агафья оправила нужду и, ежась, вышла на крыльцо. Как была - в сорочке и босая.

Тихо, лишь со стороны монастыря доносится далекий слабый звон, призывающий на раннюю обедню. Небо чистое, прозрачно-черное, без туч. Звезды уже начали таять, но месяц по-прежнему ярко блестел. Агафья глубоко вздохнула, выдохнула. Изо рта вышло густое облачко пара.

На задворках мяукнула кошка. Агафья вернулась в избу, чувствуя, как сильно замерзли стопы.

В избе она сразу зажгла керосиновую лампу. Пламя, спрятанное за черным от копоти стеклом, слабо осветило золоченый оклад иконы в углу, стол, на котором стояли чашки и заблестевший круглым боком никелевый самовар. От лампы стал виден широкий матрасник на полу. На нем, укрывшись с головой, спал муж Агафьи Левон.  Рядом с Левоном, неудобно раскинувшись, широко открыв рот, лежал их сынишка Спирька, мальчонка лет пяти-шести. В ногах его был скомкан старый шушун Агафьи, которым она Спирьку укрывала.

У самой двери, на слипшейся подстилке из соломы помещался недельный теленок, привязанный к скамье веревкой. Теленок громко чмокал губами. В сумраке глаза его казались дырами. Рядом с телком на просевшем от времени полу стояла черная лужа, распространяющая острый, щекочущий горло запах.

Агафья накинула платье, сунула ноги в валенки и встала на молитву. Бормоча привычные слова, смысл которых был ей до сих пор не совсем понятен, она думала о том, как сегодня пойдет в город. Там, в поварихах у председателя Управы жила старшая сестра Агафьи. Через сестру Агафья намеревалась выпросить у председателя лес на новую избу. Сестру ради ходатайства надо задобрить сушеными грибками, а барина всеми силами разжалобить, чтоб дал бревен в долг, без денег.  Для этого нужно одеться победнее. И обещать, божась, чтобы поверил: «Мол, отдадим за лес непременно. Скоро отдадим. Вот те крест! Можно и на колени перед ним упасть, и заплакать. А там ужо…»

Сделав последний молитвенный поклон, Агафья занялась самоваром – набила в него углей и приготовленных накануне щепок. Поставила на плиту, раздула, насадила трубу.  Когда вода зашипела, Агафья стала будить мужа.

- Левон! А, Левон! Вставай лодарь. Спишь, штоле?

- Ну-у-у-у… - донеслось из-под дерюги. – Погодь…

- Чаво погодь? Мне итти надо. Вставай, медведь! Чай пить будем. Слышишь?!

Мужик сел, почесывая лохматую голову:

- Куды спешить? Вона еще темень на дворе. Дождися свету. Чаво керосин даром палить? Вечером жгем, утром жгем…

- Кто рано встает, тому бог подает. А ну дождь пойдет? Пока туды, пока с барином, апосля назад.

- Так ты лошадь возьми. Неча пешком трепаться.

- На лошаде?! По такой дороге?  Только замаешься, да растрясет. Я ужо пешочком - и быстрее обернусь, и животина целее будет. А ты вставай, упырь! Иди хоть скотине по клоку сена кинь. Из-за морозов теперь ее раньше полудня выгонять не будут. Вставай, кому говорю!   Лишь бы лежать ему, упырю! Телку подстилку поменяй, а то воняет дюже. Слышишь?

Левон, кряхтя, встал, вышел в сени. Потом, засучив рукава рубахи, пристроился над корытом умыться. Агафья поливала.

- У! Холодная, стерва!

- Небось, не барин. Мойся, Ирод! Глядишь, понравишься какой, пока меня нету. Она тебя, глядишь, расшаволит.

- Я-то, что… Ты вон тама. Не запаздывай дюже.

- А то! Смотри, загуляю с солдатами.  Когда ж это мы с тобой последний раз? А, Левон? Забыла ужо.

- Ну хорош языком-то молоть, дура! – огрызнулся он. - Дай утирку.

Пока пили чай, обсуждали, как говорить с председателем и сколько леса выклянчивать. После Левон занялся печкой, Агафья стала «сряжаться» в путь.

На дворе рассвело, но появился туман, сквозь который едва проступали приземистый хлев и покосившийся, готовый рухнуть дровяник.

- Ну… Бласлави, господи Суси! Царица-заступница, бласлави! – перекрестилась Агафья, собравшись в дорогу. Оделась она в старый затертый шугай и ветхую юбку, голову обмотала   давно потерявшим рисунок платком, ноги обула в кривые сапожки со сбитыми каблуками.

Но даже эта поношенная, старая одежка не смогла скрыть молодость и красоту Агафьи. Платок лишь подчеркнул свежесть ее румяного лица, а стянутый на поясе шугай подчеркнул стройность ее невысокой гибкой фигуры. 

- Ишь, - ухмыльнулся Левон, оглядев жену.

- Вот те «ишь»!  Спирьке картошки дай и молока. За телком убери.

- Успеем.  Прежде лошадку проведаю. Ну, ступай со Христом. И мотри, не опаздывай! 

 Левон нахлобучил картуз и вышел из избы.

Укрыв шушуном крепко спящего Спирьку, Агафья на мгновение присела на лавку. Затем резво вскочила, взяла мешочек с грибами, перекрестилась на образ и отправилась в город.

                                                                                 2

Утонувшая в тумане деревня еще спала. Но жизнь в ней уже зашевелилась, зазвучала – надсадно перекликались петухи, и где-то сипло мычала голодная корова. Пройдя по главной улице почти до околицы, Агафья свернула на скользкую тропку, ведущую на тракт через ручей. Спустившись в овраг, она направилась к лавам, перебралась на другой берег, отряхнула подол от водяных брызг и стала подниматься в горку, на вершине которой начинался  уже полностью облетевший березняк.

Березняк переходил в погост – к толстым стволам начали примешиваться вросшие в высокую жухлую траву кресты. Старинные, кованые, с завитушками. Минуя засыпанные золотой листвой могилы, Агафья усердно «поминала» всех, кого знала. Ей казалось, что и покойники ей в ответ обязательно помогут, и ее дело у председателя справится.

За кладбищем начинался  городской тракт. После кочек и чавкающих кладбищенских тропинок идти было легко. По обеим сторонам дороги расстилались вскопанные поля.  Вспученные пласты земли казались застывшими черными волнами. На одном из гребней сидел громадный ворон и что-то старательно клевал. Заметив Агафью, он не взлетел и громко каркнул.  Агафье стало вдруг весело, она уже не сомневалась в том, что ей удастся барина упросить. «На што одному столько? Денег, леса, всево. На што? Скажу, отдадим рождественским постом, лишь бы из рощи успеть до большого снега вывезти. А там, пусть ждет, небось, не обеднеет. Спросит опосля, когда? На святках. Жди, барин, жди. Нету денег! Отдадим, когда будут. То-то… Нам еще печку ставить. И крышу можно щепой покрыть, а не соломой. А ты, барин, жди – допрежде печнику плотить будем. Жди, у тебя денег куры не клюют! »

Занятая приятными мыслями о будущей стройке, Агафья не заметила, как вышло солнце, и все изменило цвет, ожило, перестав быть мертвым – желтая трава на обочине, красные кусты ивняка в канаве, зеленые полосы озими.  С очередного пригорка, на который легко и бодро поднялась Агафья, уже можно было разглядеть колокольню села Покровское – белесую, очень высокую, с похожим на маковую коробочку серым куполом. На куполе по-летнему поблескивал крест, отчего небо вокруг креста казалось особенно синим.  Агафья перекрестилась: «Бласлави, господи Суси! Помоги нам бедным!»

В Покровское Агафья пришла через час. До города оставалось всего верст шесть. Можно было идти длинным, изогнутым дугой селом, а можно лесом, сразу к развилке, сократив путь еще на пару верст. Возле трактира Агафья повернула на малоезженую дорогу и по ней направилась к лесу.  Трактир был уже отперт, на крыльце стоял и разговаривал с каким-то мужиком похожий на цыгана хозяин Воронов. Агафью они не заметили. Агафья была этому рада – ей не хотелось, чтобы люди ее видели, не хотелось ни с кем говорить и объяснять, куда и зачем она идет: «А ну сглазют!»

В лесу тоскливо пахло плесенью, и было очень тихо. Ни шороха, ни птичьего крика. Словно лес сам по себе – мир вокруг ожил, а он еще не проснулся. И туман в лесу еще до конца не рассеялся.  Кое-где оставались похожие на дым тонкие серые слои, висящие над пнями и брусничником. Дорожка снова стала влажной. Выпирающий из земли булыжник, которым некогда она была вымощена, скользил, как намазанный маслом. Местами попадались покрытые толстым белым льдом полые лужи, неприятно хрустящие под ногами. Через полверсты начался подъем, и Агафья шла теперь мимо тонкого, частого осинника – «чапыги». Среди непролазных кустов росли высокие бурые метелки травы «некоса». Агафье стало боязно, ей захотелось скорее выбраться из этого глухого, мрачного места. Даже солнце, наискось бьющее сквозь тощие верхушки осин, не могло избавить от возникшего страха.

Вдруг Агафья заметила, что кто-то движется ей навстречу.

- Идет кто-то… - сказала она сама себе, сжав покрепче мешочек с грибами, - не разберешь. Кажись, баба.

 

Но вскоре она поняла, что ошиблась – к ней приближался мужик, одетый в  монашеский подрясник и с востренькой скуфейкой на голове. В руках посох-палка.  Бродяга – не бродяга, послушник – не послушник…

Они сошлись. Лицо странника было молодым, светлобровым, забранные в хвост длинные волосы и неопрятная борода имели рыжий, оттенок.  Агафья, быстро взглянувшая на мужика, успела заметить грязные опорки и обмотанные тряпками щиколотки.

Человек улыбнулся, показав широкие зубы, и хриплым басом сказал:

- Наше вам-с!

- Здравствуй, батюшка! – низко поклонилась Агафья.

- Далеча ли до Покровского?

- С версту, чуть боле.

- А до обители?

- От Покровского еще три версты.

- Эка! А ты куда идешь? – мужик улыбался. Неприятно, скривив в усмешке толстые губы.

- В город.

- Зачем?

Агафья не ответила. Снова низко поклонившись, она поспешила дальше. И не заметила, как бродяга бросил палку и с перекосившимся, каким-то безумным лицом стал осторожно за нею красться.

                                                                                           3

Шла Агафья быстро, не оборачиваясь. Минут через пять вызванное встречей волнение начало исчезать. Опять в голову полезли картины, как она разговаривает с председателем. 

 И тут Агафья почувствовала, как сзади на нее что-то тяжело навалилось, потянуло к земле, и до невозможности двигаться ее обхватили крепкие руки. Она смогла лишь несколько повернуть голову и увидеть почти вплотную к своему лицу страшный оскаленный рот и мокрые толстые губы сквозь рыжие волосы усов и бороды.  Учащенное дыханье напавшего пахло винной гнилью.

- Батюшка… пусти… Помогите! – закричала Агафья.

- Молчи! – задыхаясь от страсти, хрипел тот, продолжая пригибать Агафью к земле. – Молчи, сволочь, убью…  

Агафья выронила мешочек с грибами, дернулась и попыталась укусить ему руку.

- Ах ты ж дрянь! – прохрипел мужик и легко, будто Агафья малый ребенок, поднял ее и быстро поволок через канаву в густую «чапыгу». Спиной ломая сучья, тяжело дыша и брызгая в лицо Агафье своей слюной.

- А-а-а… - кричала Агафья, как могла дергалась и колотила куда попадя ногами, пытаясь разжать мужику руки и как-нибудь выскользнуть.

 Но сил ее недоставало – не обращая внимания на удары, озверевший бродяга уносил ее дальше от дороги, в самую гущу кустов.   Шагов через пятьдесят, он остановился на небольшой, сплошь заросшей метелками прогалине и бросил Агафью в эти колючие метелки.

Упав, она почувствовала, как внутри у нее все сжалось и похолодело. Страх полностью Агафью парализовал  - кричать она не могла, только стонать или шептать, неизвестно к кому обращаясь «батюшки…батюшки… батюшки…»

Мужик тяжело навалился сверху,  пытаясь раздвинуть Агафье ноги. На мгновение к ней вернулось мужество. Агафья истошно закричала и вцепилась зубами в волосатую щеку.

- Ах ты ж… - заревел он. – Врешь… о-о-о…

- Пусти, Христа р-а-а-а-ди… Штоб тебе на том свете ни дня, ни ночи не было. Пусти, гадина! Я игумену скажу… я становому пожалуюсь.

- Врешь, стерва… А ну цыц! Жить хочешь, молчи! Ну!

Над Агафьей нависло набрякшее красное лицо с налитыми безумными глазами и вздувшейся жилой на потном лбу.  Пальцы осатаневшего мужика пережали ей горло. Агафья потеряла сознание…

Когда она очнулась, все кругом было черным. Агафья не сразу поняла, что это съехавший на глаза платок. Поправив его, Агафья увидела, что насильник все еще  рядом: сидит, выставив длинные ноги в отвратительных опорках, курит, искоса на нее поглядывая. Агафья почувствовала, что бедра ее оголены – щугай распахнут, сарафан и исподняя рубаха высоко задраны. Кое-как оправившись, она застонала.

- Ничаво… - мужик осклабился, - подумаешь, делов то. Эка штука, наплевать. Ну, грех вышел. Грех, да не твой. И грех ли? Что от естества, грехом быть не могет! Да и ты… Девка что ль? Подумаешь, барыня какая. Не убил же я тебя. Деньги есть?

Агафья отвернулась.

- Не вороти морду. Мы с тобой теперь, чай родные. Есть деньга? А?! – страшным голосом крикнул мужик. – Чего молчишь, деревня?

- Нету…

- То-то, что нету. Радуйся, что не убил. Бога благодари, что цела осталась. Другая довольна была бы. Довольна?

С поганой улыбкой он посмотрел на Агафью.

- Вот возьму сейчас и придушу тебя. А?! – крикнул мужик снова и вытарщил глаза.

Агафья зажмурилась. Он хохотнул:

– Не боись, мы к этому не приучены. Ты, только мужу не сказывай, поняла? Ему такое знать не обязательно.  Муж-то есть? Чай, надоел? Иль ты ему. Что ж он тебя одну отпустил? Сам виноват, обормот. Или нету никакого мужа? Тем паче, благодари. А нам не жалко. Хочешь еще? А то…

Бродяга  засмеялся. Потом бросил  цигарку и поднялся:

- Ну, баба, прощай. И лежи тихо, не вздумай шум поднимать! Вернусь, наложу таких банок, что мать родная тебя не узнает. Мать-то жива? И матери ничего не сказывай. Оно спокойнее будет. Что между бабой и мужиком бывает, другим знать не повадно. Весело оставаться.

Он  пнул Агафью в бок, одернул подрясник, поднял и натянул скуфейку и, ломая ветки, полез сквозь чапыгу в противоположную от дороги сторону.

                                                                                      4

Агафья лежала и напряженно слушала удаляющийся  хруст... Когда стихло так, что в ушах появился звон, она села.  Красные солнечные лучи косо ложились на блестящие метелки «некоса», образуя там и сям светлые островки, над которыми вились мошки. Но солнечный свет не давал тепла – Агафье было зябко. Ее пережившее надругательство тело дрожало, передавая дрожь зубам, и, как Агафья ни старалась, как ни сжимала челюсти, ей не удавалось унять быстрый и сильный стук зубов.

Кроме холода и тряски в эти минуты она не испытывала ничего: ни обиды, ни желания плакать или умереть от пережитого. Душу ее все еще сжимал страх и  заслонял пока все остальные чувства - Агафье казалось, что насильник где-то поблизости, где-то спрятался, чтобы снова напасть и овладеть. А уж после убить… Она сидела и ждала. Глядя ничего невидящими глазами в ту сторону, куда он скрылся.

Через какое-то время до слуха Агафьи дополз скрип телеги и стук прыгающих на камнях колес. Она вздрогнула, вскочила и побежала к дороге. Выбираться на нее не стала, а притаилась в канаве. С той стороны, откуда она давеча шла, кто-то ехал, женским голосом сердито понукая лошадь.

«Не наши ли? – подумала Агафья, пригибаясь, как можно ниже.  – Кто бы?»

Сквозь придорожный бурьян она увидела, как мимо на груженой мешками телеге проехала Утенкова Марья, баба из их деревни. Телега медленно и тяжело уплыла, но Агафья все сидела в канаве.

«Слава тебе, Суси! Не заметила, - шептала она. – Вот сраму-то было. Ох, головушка моя бедовая. Позор какой! Как же я Левону то? А в город? Господи, што теперя делать? Куды-ж мне теперя?»

Она представила обратный путь. Часа через три вернется, войдет в избу… А Левон ее спросит:

- Што это ты, а?  Неужто так быстро обернулась? Или случилось што? А, Агафья?

Что отвечать Левону? Правду? Ножом в сердце будет такая правда. Потому, как нету у них с мужем «жизни». Кончилась их «супружняя» жизнь после того, как заснул пьяный Левон в санях. Случилось это на Николу, сразу после рождения Спирьки.  Нет у Левона мужней силы и интереса.  На редкую ласку еще способен, а чтоб, как с этим извергом…  «Господи Суси, делать што? Кому така правда нужна? Не один убил, так другой. Што теперя?»

 Тут Агафья увидела свой мешочек с грибами – он висел совсем недалеко, почти на краю дорогим, зацепившись за сломанный стебель репейника. Это и послужило ответом. Стряхнув с себя прилипшую траву и листья, Агафья заново перевязала на голове платок и продолжила путь в город: «Куды угодно, лишь бы не домой!» 

Выбравшись, наконец,  из леса и оказавшись на тракте, она навзрыд заплакала, засипела, давясь слезами.   От обиды, жалости к себе, к Левону, Спирьке и «поганого» чувства – хотелось умыться, выпарить оскверненное тело горячим паром, исцарапать скребком, которым чешут овечью шерсть.

                                                                                        5

Агафья понуро плелась в город.  Думая, о том, что было бы, ежели она поехала на лошади, как советовал Левон. Напал бы на нее бродяга или нет?  А если бы она, его увидев, спряталась, как спряталась от Утенковой?  Или сказала, что позади муж на телеге едет. Почему она не притаилась, почему не придумала мужа?

Мимо Агафьи, ей навстречу, или обгоняя, проезжали подводы, проходили ремесленные люди. Каждый раз, Агафья нарочито горбилась. Так, чтобы никто не увидел ее лицо. Ей казалось, что всем виден ее позор, и от нее смердит смешанным с табаком кислым запахом насильника. Вонь, от которой ей уже никогда не избавиться. Эту вонь учует сестра, и ни за что не допустит Агафью к председателю. Зачем же она идет?  «Што ж мне теперя?  – горько думала она, - Куды теперя? Утопиться? А Спирька?» 

Почти перед самым городом шоссейный тракт пересекала речка. С моста к воде круто спускались тропки. Агафья сбежала вниз и залезла под мост. Быстро скинув щугай, сапожки, задрав подолы, она по колено зашла в ледяную воду. И пока не начало ломить пальцы, себя обмывала…

От воды она почувствовала облегчение, хотя окоченевшие от холода ноги какое-то время плохо двигались и совсем не чувствовали земли.

                                                                                     6

Пришла Агафья в предобеденное, самое суматошное время и долго топталась у кухонного у крыльца – узнав о приходе Агафьи, сестра смогла только выбежать и недовольно крикнуть:

- Жди!

Ждала Агафья долго, так что ей стало казаться, будто уже наступает вечер. Когда стоять стало совсем невмоготу, Агафья села на ступеньки, привалилась к перилам и мгновенно заснула. Ей ничего не снилось, но и там, в сером провале забытья Агафью давило горе, и она плакала.  И продолжила плакать, когда ее разбудила освободившаяся от службы сестра.

- Ты это чаво, Агашка? – удивилась сестра, глядя на несчастное заплаканное лицо Агафьи. Случилось што? Умер кто?

Агафья вытерла мокрые щеки и протянула сестре мешочек с грибами:

- Слава богу, покуда все живы. Это, Зинаида, тебе... Грибков вот насушила.

- А плачешь чаво? Болит где?

Агафья снова представила утро в лесу, и ее обдало жутью. 

«Сказывать или нет? – подумала Агафья. – Не было б хужее!»

- Изба… - пробормотала она, - избу новую ставить надо…  Пол сгнил, крыша текет… А денег на лес нету. Мы отдадим, мы… мы… Попроси ты леску у него, а мы бы… скажи, валится постройка… Замолви словечко барину, сестрица! Господи Суси, за што ж ты меня так покарал?! Одна надежа на тебя, да на барина. Всего-то и надо осемь бревен, до снега б срубить…

В горле появился ком, голос пережало, и Агафья зарыдала.

- И ты из-за этого сопли пустила? Тьфу!  Я ужо решила, со Спирькой што… Господи, прости меня дуру!

- Ох сестрица, тяжко мне!

- Да чего ж тебе тяжко?

Приведя Агафью к себе в узкую комнатку, где едва помещались кровать, стол, шифоньер и похожий на плиту сундук, сестра снова ее оставила:

- Пойду уж…

Вернулась Зинаида со снедью, принеся на подносе кофейник и край пирога с капустой, лежащий в миске поверх остатков раскрошившегося печенья.

- Отдыхает. Приказали опосля. А мы пока кофеем с барского стола. Небось, проголодалась с дороги? 

Хотя Агафья еще до рассвета пила лишь пустой чай, есть ей не хотелось. Но она согласно кивнула, чтобы не отвечать на вопросы сестры, которая при  редких их встречах всегда старательно Агафью допрашивала о деревенской жизни.  Агафья даже сообразила спросить, чтобы разговорить сестру:

- У нас говорят, керосин дорожать будет? Али слух пустой?

Пока Зинаида рассуждала о ценах, Агафья медленно жевала пирог, запивая его невкусным остывшим кофеем.

В окошко стукнули:

 - Зинка, барин зовут!

                                                                                        7

Председатель согласился Агафью принять.

- На, вон!

Сестра раскрыла шифоньер и достала расписанный яркими цветами платок.

- А то в своей тряпке ты ровно нищенка. Наш барин не любит нищих. Говорит, все оне бездельники. Когда будет спрашивать, отвечай, присевши. Вот так.

Она показала.

- Зачем?

- Затем, што с барином говоришь! Иди уже, чтобы не долго ждал.

Войдя, оробевшая Агафья могла лишь заметить, что председатель сидит за письменным столом в высоком, похожем на трон кресле.  В блестящем, как июньский жук зеленом халате, который делал его еще более толстым и от этого страшным.  На столе, бросая на сукно яркое золотое пятно, горела лампа, спрятанная в матовом стеклянном пузыре.   Больше ничего Агафья не увидела. Забыв о реверансе, она низко поклонилась. Да так и не распрямившись, с плачем бултыхнулась на колени и ткнулась лбом в паркетную половицу:

- Барин… Ваша милость, Христа ради… пол провалился… А мы апосля заплатим, вот те крест… Крыша совсем текет… Нету никакой жизни…  изба валится, барин…

Она крестилась, билась лбом о пол и все причитала, причитала, боясь поднять на председателя глаза. Ей казалось, что он поймет настоящую причину ее плача и прогонит от себя, как чумовую. Но председатель гнева не выказывал. Он тяжело выбрался из стола, подошел к Агафье и не погнушался коснуться ее плеча:

- Что ж ты так убиваешься? Вставай.  И внятно повтори, что тебе надо. Вставай, вставай…

Агафья поднялась. Председатель, поморщился, увидев ее распухшее блестящее лицо:

- Нехорошо… На вот, утрись.

Он вынул из халата платок. От тонкой тряпицы приторно пахло.

- Вот теперь другое дело!  - улыбнулся он, когда Агафья осторожно промокнула глаза барским надушенным платочком.

Она замерла, не зная, куда его девать.

- Оставь себе, - кивнул председатель.  -   Так что ты хочешь?

По мягкому голосу барина Агафья поняла, что он ее жалеет и не откажет.

- Лесу, барин! Век за тебя бога молить будем!

- Сколько же лесу тебе надо?

Расхрабрившись, Агафья ответила, добавив сверх того, что рассчитывала выпросить.

«Господи Суси! Царица небесная! - шептала она, когда председатель сел писать для нее бумагу, - Помилуй нас грешных. Лишку никогда не бывает! И Лявонушка рад будет! И мне искупление! Не зазря пострадала, господи!»

Принимая письмо, она попыталась поцеловать ему руку.

- А вот это ты брось. И на бумагу обязательно печать поставь. Я подписал, но нужна земская печать.

- Печать?!

- Да. Завтра зайдешь в канцелярию, нельзя без печати. Поняла?

- Как не понять!  А без печати? Мне бы нынче домой успеть…

- А говоришь, поняла. Ступай!

                                                                                  8

Удача с лесом  заслонила случившееся утром – Агафья ожила. Она с удовольствием поела принесенные с кухни остатки ужина, и даже не отказалась от предложенной сестрой наливки «обмыть».  Наливка ударила хмелем, и Агафья, теперь с охотой рассказывала сестре о своей жизни, хвастаясь смышленостью Спирьки, бычком, которым отелилась корова, картошкой, уродившаяся в этом году «чуть ни с кулак».

Но внезапно это благополучие, больше показное и раздутое наивным бахвальством Агафьи, рушилось воспоминанием о сегодняшней встречи в лесу.  Который раз представив рыжего мужика, Агафья, мгновенно мрачнела. Ее так и подмывало открыться Зинаиде, чтобы как-то себя облегчить, разделив с сестрой свою позорную тайну.

Легли они рано, устроив Агафью на сундуке.  Сестра хотела положить ее с собой, но Агафья отказалась – ей казалось, что она совершит еще один грех, осквернив собой «вдовью постелю». Лежать на сундуке было жестко и неудобно, но измученная за день Агафья сразу уснула. Снился ей Левон. Он сидел на пороге избы, починяя старый валеный сапог.

- А-а-а-а, ты, - сказал Левон, пристально на Агафью глядя. – Ужо больно скоро слетала. А ну, подь сюды! Что это у тебя?

Левон отбросил сапог, прыгнул к ней, высоко задрал платье и стал принюхиваться, почти касаясь носом ее живота.

- Ах ты ж, паскуда … - пальцы Левона сжали ей горло.

Агафья вскрикнула и проснулась, оказавшись в душной слепой темноте. Ее окатил ужас – она все еще здесь, в городе, а в деревне ее ждут Левон и Спирька. И корова не доена.  Но не в корове мука – Агафья представила оскаленное лицо лесного мужика, его рыжие волосы, толстые губы, налитые кровью безумные глаза…

Она застонала и села: «Слава тебе, Суси, хочь, не зазря…»

Зная, что больше не заснет, Агафья тихо оделась, пошептала молитвы, глядя в черный угол за шифоньером, где была устроена божница, и села к столу ждать под медленное тиканье ходиков, когда проснется сестра.

Как Агафья ни торопилась, а из города она вышла лишь в полдень. В Земской Управе, чтобы попасть к «секлетарю», ей по бестолковости и не знании порядка пришлось долго стоять в разных очередях.   После она забежала в лавку купить сахарный петушок и пряник Спирьке, «половинку» водки и бутылку пива Левону, было на что - на прощание сестра подарила ей серебряный полтинник. И не только монету, но и цветастый платок, в котором Агафья ходила к председателю. В платке была бережно завернута бумага на порубку леса. Платок Агафья спрятала на груди.

«Чай, не будет дюже сердиться! – успокаивала она себя, стараясь идти, как можно шибче. -  Лес даром выпросила и «половиночку» яму несу. А лесу стоко, што хватит нам еще и на новый хлев. Чем тебе не удача? Приду и сразу бумагу яму под нос – мотри! А што вчерась не воротилась, так сам барин велел - без печати нельзя!»

День был пасмурный, с порывами сильного встречного ветра, высекающего из глаз слезы. Иногда Агафье приходилось останавливаться и поворачиваться в ветру спиной, оберегая сверток с угощениями, чтобы невзначай хрупкий петушок-леденец не сломался.

Серые тучи быстро плавали по низкому небу, перемешивались, синели, пугая скорым дождем. Тракт был пуст.

Агафье казалось, что из дома она ушла очень-очень  давно. И то, что с ней случилось, было тоже очень давно. Так давно, что вроде и не с ней вовсе, нужно только забыть. Чтобы забыть и не вспоминать, она представляла будущую стройку, примеряясь, кого подешевле нанять.   Но на мосту, под которым она вчера отмывалась от скверны, на Агафью навалилась тоска, и снова стало страшно возвращаться в деревню.

Перед Покровским ее догнала крытая повозка.

-  Куды бежим, соседка?

Агафья вздрогнула. В повозке сидел знакомый мужик Иван Захаров. Иван был плотником, работая у брата в строительной артели.

- От испугал, чорт косматый! Знамо, куды - домой!

- Седай, домчим за милую душу. Неровен, ливанет.

- Тебя мне сам бог послал, -  сказала Агафья, устроившись на сиденье рядом с Иваном. – Не отвернулся, стало быть.

- Ты это про што?

- Про то, што строиться мы будем.

- Это завсегда пожалуйте. Берем недорого, а коли с харчами, почитай, задарма.

- Задарма, токмо панихиду на Пасху служат. 

У них начался разговор о стройке – Агафья дотошно выспрашивала, Иван, посмеиваясь, отвечал, и она видела, что он заламывает цену.

                                                                                  9

Захаров направлялся в обитель, где их артель подрядилась строить новый скотник, поэтому в деревню он не заехал, а высадил Агафью на развилке у кладбищенских ворот. Когда она пробиралась по кладбищу, начало капать.  Но Агафья успела – дождь, косой и холодный, полил во всю силу, когда она была уже на своем огороде. Из трубы выползал грязный дымок, ворота в хлев были закрыты. Значит, скотину Левон в поле не выгнал.

На крыльце Агафья обстучала от грязи сапожки, перекрестилась и, чувствуя, как сильно стучит сердце, взялась за дверную скобу.

«Не было ничаво! – успокоила она себя. – Бог простил… А коли простил, так и вины никакой нету…»

Левон сидел перед плитой и колол на щепу полено.  Спирьки не было.

Увидев Агафью, Левон, было, улыбнулся, но тотчас сердито насупился. И молча, с Агафьей не поздоровавшись, продолжил тюкать топором.

- А вот и я… -  выдохнула Агафья, чувствуя, что пришло самое главное испытание.

Она осторожно поставила на лавку сверток, погладила вскочившего с подстилки телка, осмотрелась. На столе стоял чугунок, рядом была насыпана горка соли и неопрятно лежала картофельная шелуха.

- Чаво жену не встречаешь? Чаво угощения не принимаешь? А, Лявонушка? Мотри, што я вам принесла.

- Сичас! Брошуся в ноги! Ты где это шлялася?

- Не шлялася, а дело сделала!

Она вынула платок с казенной бумагой и затараторила, как была у председателя, как ходила в Управу за печатью. Левон, точно ему все равно, продолжал стучать поленом. Но Агафья заметила, что он внимательно слушает.

-  Зинка тебе кланяется. Вона какой платок мне дала. А тебе пива велела купить. А от меня «половиночка», штоб стройка у нас задалася.  Нельзя без пичати! Вот и осталась у Зинки.

Левон поднялся, подошел к Агафье и взял бумагу:

- Мотри, не испачкай.

- Не учи! – безграмотный Левон вертел покрытый строчками лист.

- Вона пичать та самая.

- Не учи, сам вижу.  Стало быть, дал председатель лесу?

- Дал. И вона, што еще подарил! - Агафья достала скомканный батистовый платочек. – На-ка, понюхай. Отродясь такого ромату не нюхал.

- Отстань!

- И с Захаровыми почти договорилась. Ох и наглые оне, силов нету! Так и норовят сем шкур содрать.

- Когда ж это ты успела?  -  губы Левона презрительно скривились. - На!

Он вернул Агафье бумагу.

- А мы из города с Иваном ехали вместях. В монастыре они сичас. Апосля у нас работать будут, коли столкуемся.

- Мотри, какая царица! Один ей тряпки душистые дарит, другой на бричке катает. А муж и дитя сидят голодные! Што о них! И корова не доена, того гляди вымя лопнет. А она домой не спешит. Как же - пичать нужна! Вот я тебе сичас поставлю пичать…

Он сжал кулак и замахнулся. Агафья не пошевелилась:

- Ай, молодец! Заместо благодарности. За то, што теперя лесу не токмо на избу, но и на хлев новый хватит. Без единой копеечки! А яму все не так.

Левон хотел ей ответить, но с улицы прибежал Спирька. Замерзший и мокрый от дождя.

- Мамка! – закричал он, бросаясь к Агафье, обнимая, тыкаясь головой ей бедра. – Мамка вернулася!  Мы с тятей тебя ждали. Ты в городе была?

- В городе, сыночек, – Агафья стала Спирьку чмокать и стаскивать с него мокрый кафтан. – Ох и как же я за тобой соскучилась!  Сегодня вот в Управу ходила, потому и вчерась прийти не смогла. А я тебе гостинца принесла. Сахарново петушка и пряничек. Погодь немного, сыночка, сичас я корову сдою. Ты пряничек-то с молочком парным. Объядение! Погодь немного…

- Треплись… – Левон подошел к столу, взял бутылку пива, с шипеньем откупорил, жадными глотками   выпил. И громко отрыгнув, вышел из избы.

Через час все сидели за столом – счастливый Спирька, грызущий пряник с молоком; захмелевший, «оттаявший» Левон, пьющий теперь водку, и Агафья, хлебающая вприкуску чай.  Кроме дойки она успела поставить самовар, залезть в погреб за капустой, несколько убраться в избе и поставить вариться щи.

- Стало, мы теперя с лесом… - который раз повторял Левон. – Будем, значить, строиться… Оно, конечно… А Захаровых к чорту! Вот так! Мы Ваську Кудрина наймем. Он, хошь, и пьяница, но совесть имеет. А што плохого в пьянстве? Ничаво! Вот, скажем, хотел я тебя, Гашка, задушить, штобы не шлялась. А теперя люблю… А, почему? Потому што, пьян. Накось, выпей со мной.

- Не хочу!  Я тебя и без водки люблю!

- Эва! Ну ладно, мне больше достанется… Стало, мы теперя с лесом. И то! 

                                                                                 10

Первым снегом Агафья поняла, что беременна. Случилось это в конце ноября. Неделю стояли сухие морозы, превратившие землю в камень и спрятавшие под толстым льдом деревенский ручей. И вдруг ночью выпал снег, сделавший черный, сжавшийся от холода мир белым и просторным, как будто новым.  Снегу радовался Спирька, побежавший лепить с мальчишками «городок», снегу радовался Левон - уже вторую неделю он ходил в казенную рощу рубить дозволенные лесничим сосны. 

- Вот теперя по первому пути и перевезем, пока не глыбко. Тут уж мне без тебя не сдюжить. Ты што это, тетка Агафья?

- Што?

- Ровно уксусу выпила, рожу как скривила. Болит што?

- Зуб апосля чаю дергает.

- А ты – пошутил Левон, -  бражку заместо чая пей. Али сразу водку.  Ужо сегодня нам без водки никак!

Он говорил, что-то еще, посмеиваясь и подмигивая. Но Агафья мужа не слышала, ее тошнило. И тошноту эту можно было объяснить только одним – она понесла. Только этим объяснялось отсутствие у нее «женского» и постоянное чувство голода – вроде поела, а через час-другой снова охота, будто неделю крошки во рту не было. Именно беременность давала такой голод и особое ощущение в животе, с каждым днем, становящимся все плотнее. Также было   когда-то со Спирькой.

Так получилось, что именно с первым, принесшим людям радость снегом Агафья радость и веселье потеряла. Все ее до этого дня веселило: отобранный для порубки «маштовый», как на подбор лес; Левон, словно очнувшийся от спячки, с рассветом уходивший в рощу и возвращавшийся лишь в сумерки. Радовал Спирька, тоже старающийся помогать в начатой стройке – с сынишкой Агафья ходила выискивать крупные камни под нижний венец и печку.  И то, что они удачно сговорились с печником, взявшимся поставить в новой избе не глиняную, а «кирпишну» печь, тоже Агафью радовало.

- Агафья! Совсем оглохла?

- А?

- Сбирайся, щас в рощу поедем! Хлысты возить будем, сбирайся, неча сидеть, разинув рот!

Так у Агафьи началась двойная жизнь. В одной правильной, честной жизни она оставалась верной женой.  В жизни другой тайной, богом проклятой, ей предназначалось родить зачатого от грязного бродяги ребенка. И она с этим, как знала, боролась. От многодетных баб она слышала, что можно сделать «выкидыш». Он бывает, когда спрыгнешь с чего-нибудь высокого или поднимешь тяжесть – ушат с водой, вязанку сена, мешок с зерном.

Каждое утро Агафья с особым усердием молилась, без счету била земные поклоны, выпрашивая у бога прощения и чуда:

- Господи Суси, прости мя грешную, помилуй мя! Отведи беду, блалсави стать перед Лявоном чистой. Господи, за ради Спирьки. За ради матери покойной. За ради святых твоих, Суси! Пошли мне в наказание любу болезь! Токмо избавь мя от плода греховного… А я, как отстроимся, в монастырь десять рублев пожертвую, на коностас. За што ж это мука така мученская? Царица всеблагая, услышь!

Пользуясь любым случаем, Агафья себя истязала. Помогая Левону, она, надрываясь, ворочала неподъемные бревна, катала с ним камни, таскала из колодца воду, прицепив к коромыслу глубокие бадьи. Иногда, делая вид, что идет в лавку, она отправлялась к обрыву, где деревенские брали глину. Там она прыгала вниз на покрытые снегом глыбы, стараясь как можно сильнее ударится пятками, чтобы сотрясение отозвалось во всех внутренностях.

Но ничего не помогало. Живот у Агафьи рос и тяжелел делая ее толще и толще. Иногда ей казалось, что ребенок шевелится и толкается: «Вот он я! Живой!»

 Теперь живот уже не могли скрыть широкие одежки, которые Агафья на себя натягивала. Чтобы Левон ее как-нибудь не уличил, она ложилась, только тогда, когда он засыпал. И вставала она задолго до мужа.

Осторожно пристроившись рядом с храпящим Левоном, Агафья клала на себя ладони и «слушала»,  мучительно и бесцельно стараясь что-нибудь придумать, чтобы от «него» освободиться, любым способом избавиться.

«Вот так и живу, Суси Христе… - шептала она, тихо всхлипывая. - День прошел и ладно. А што будет завтра? Царица-матушка, спаси и сохрани!»

А Левону было не до толстеющей Агафьи. Он помогал Ваське Кудрину, нанятому рубить новую избу. Васька взял очень дешево, но поставил условием стол и к столу четвертинку водки для «сугрева». Именно Васька первым заметил положение Агафьи. Беда стряслась накануне Сретенья.

По случаю праздника работали до обеда. Агафья раскладывала по мискам кашу с курятиной, Левон разливал водку. Васька, предвкушая, жмурился и потирал свои красные, распухшие от холодных бревен руки.

- Ну, хозяева, вот и до Симеона дожили! С праздничком! – Васька поднял стакан.

- И тебе тово же!  - Левон потянулся к нему чокнуться.

- Ничаво, сложим тебе хоромы, Левон. Век меня благодарить будешь. Считай, на петровки новоселье справлять смогете. Как раз… - Васька кивнул на Агафью, -  к пополнению. Оно, конечно, мальчишку бы лучше. Будем здоровы!

Он выпил. А Левон так и остался сидеть с поднятым стаканом:

- С-с-с каким пополнением?

- Разве не ждете? Агафья, кого ждешь? Девку или пацана?

- Погодь, погодь… - Левон оторопело посмотрел на Ваську, затем на Агафью.

И вдруг побелел… А Агафью бросило в жар. Ей захотелось убежать и спрятаться, забившись в какую-нибудь нору, чтобы там ее никогда не нашли.  Но убежать она не смогла – задрожавшие от страха ноги потеряли силу. Она так и стояла перед чугунком с миской в руке, красная, кусающая губы. 

- Да уж кого бог пошлет, того и ждем, - прошептал Левон. Глаза его бегали, щека дрожала, но он сдерживался. - Кого пошлет, тому и рады будем. Иди-ка сюди, жонка! Чево замерла?

Агафья не двигалась.

- Аль тяжело? Ну ладно-ть, мы с тобою потом. С праздником, люди добрые!

Левон выпил свою водку.

- Ох… - поморщился он. – А теперя за новоселье!

Снова выпили. Васька занялся кашей, а Левон поднялся и подошел к Агафье. Ладонь его легла ей на живот.

- О-ох ты ж… - застонал он с мукой. – Кого бог пошлет, того и примем.  А ты, Василий, пожалуй што, иди. Я хочу с жаной своей глазу на глаз потолковать. Хочу узнать у неё, как…

Он не договорил. Выхватив из безвольных рук Агафьи миску, Левон покачал ее, будто взвешивая, и с ревом швырнул ее в стену. Миска отскочила и, задев керосиновую лампу, вместе с лампой упала на пол. От грохота вскочил испуганный телок, которого все еще держали в избе.

- Ты чаво, Левон? От водки буйным стал? – удивился Васька. – Левон?

- Иди, Васька, с миром, - прошипел Левон, сжимая Агафье запястье и стараясь, чтобы грубые ногти впились ей, как можно глубже в кожу. – Неровен час…

Васька ушел. Они остались вдвоем – Спирьки с утра не было, он убежал кататься на салазках.

- А теперя расскажи ты мне, как…

И опять от злости Левон не смог закончить. Лицо его перекосилось, и он, размахнувшись, ударил Агафью кулаком в лицо. Она, опрокинув лавку, упала, ударившись затылком о пол.

- Лявонушка… Родненькой…  -  прошептала Агафья через минуту, ничего от удара, не видя и не чувствуя, как из носа побежала кровь. – Лявонушка, прости… Поганая я, с того дня, когда в город ходила. Лявонушка, прости… Хотела утаится, да бог не дал. Лявонушка, родной… Надо было сразу. Надо было сразу… Царица-матушка помоги-и-и…

Она перевернулась на бок и поползла к Левону, стараясь ухватить его руку, чтобы поцеловать.

- А-а-а, - стонал Левон, пятясь и с отвращением на нее глядя. – Погань, трепло… Как же я жить с тобою теперя буду?! Сука!  И Васька… О-о-о-о… Позор, позор… Ах ты, сволочь! Убить тебя мало. Не трожь меня, гадина!

- И убей! Убей!

- Убить? - сипло выдохнул Левон и схватил со стола нож, посмотрел на него безумными глазами… И отбросил. -  Нет уж!  Перед тем, ты мне еще денег принесешь.

- Денег?

- От барина, что тебя забрюхатил!    А ты, гадина, и рада… Падаль ты! Падаль!

- Не от барина он…

Левон схватил себя за волосы и застонал.  Потом, шатаясь и всхлипывая, направился к двери. Но внезапно развернулся, подскочил к сидящей на полу Агафье и толкнул ее ногой в грудь. Она снова упала на спину и стукнулась головой. Да так и замерла, зажмурившись, раскинув испачканные кровью руки, выставив кверху круглый живот, обмотанный полотенцем, чтобы не так выпирал.

- А от кого, сука? – прошипел Левон, бешено глядя на лежащую Агафью. - От Ваньки Захарова, с которым на бричке каталася? С этим?! Али с кем еще? Вре-е-ешь…

- Нет, Лявонушка, не барин. И не Ванька. В лесу… Странник меня в лесу снасильничал.

-  Странник… Ты б еще схимника приплела. Полюбовника сваво выгораживаешь? Знаем теперя, почему он стока леса не пожалел! Ну ничаво, он у меня еще раскошелится.

- Какого полюбовника, Лявонушка?

- Председателя, сваво! О-о-о, как ты мне противна! Убирайся с глаз моих, гадина! К нему!  Убирайся! Ишь, барабан выставила!

Потерявший последнее соображение, он пнул Агафью в живот. Она закричала от боли. 

Левон на мгновение опомнился, ужаснулся своему зверству, захотел что-то сказать…

- А-а-а-а! – заревел он от ненависти к себе и к Агафье.  - Иди к нему! И без денег не возвращайся. Вот те и Сретенье справили… А ну вставай, свинья! Штоб духу тваво здеся больше не было! Убирайся!

- Куды? – одним ртом спросила Агафья, когда боль, огнем разливавшаяся в животе, немного стихла.

- Куды хошь, сука поганая! Нету сил моих видеть тебя. А ну!

Левон схватил Агафью за волосы, выволок из избы и, помогая коленом, столкнул ее с крыльца на скользкий от вылитых помоев снег. 

                                                                               11

 Когда Спирька вернулся с горок, никого не было. Ни в доме, ни во дворе, ни на стройке. Увидев в темной, остывающей избе разгром, он заплакал и забрался на печку под старый овчинный тулуп. Так и не дождавшись Агафьи или Левона, мальчонка заснул. Разбудил его уже следующим утром Левон. Растерзанный, распухший, тяжело пьяный.

- Тятя, а где мамка? – спросил его Спирька, спрыгнув с печи.

- Мамка? – промямлил Левон, - Кому мамка, а кому стерва поганая. Ушла твоя мамка.

- Куды, тятя?

- В город, куды ж ей еще итти?

- За гостинцем?

- Гостинец теперя завсегда при ней.

- А придет когда? Я есть хочу, тятя.

- Ах, Фроська моя, ты не брось-ка меня! Ты не брось, не покинь, я останусь один… - пропел Левон и зевнул. – А я спать хочу… На вот, поскреби што-ли...

Он подвинул Спирьке котелок с засохшей в корку кашей…

А Агафья в это время сидела в заснеженном, заиндевелом березняке, немного не дойдя до кладбища. Сидела она, привалившись к стволу, с открытым ртом и глазами. Стеклянные глаза Агафьи уже несколько часов, как ничего не видели, изо рта уже несколько часов не вылетало дыхания. Не было больше Агафьи, осталось ее тело, потерявшее вместе с кровью силы и жизнь.

Вчера, после побоев Левона, она потащилась в город к сестре. Тем же  путем, как тогда в тот проклятый день – через ручей и кладбище. Кое-как взобравшись на горку, она почувствовала, как по ногам ее горячо течет.

«Вот и конец, - шептала Агафья, ища где-бы удобнее сесть, - Вот и дождалась… Слава тебе Суси, избавил…»

Сидеть в снегу и чувствовать, как умираешь, было приятно – боль постепенно стихала, в голове начало тихо звенеть, а в сердце, заставляя его все медленнее и тише стучать, вползал равнодушный покой. Его не смогли поколебать ни сгустившиеся в темень сумерки, ни далекий волчий вой. И только один раз это предсмертное безразличие было нарушено, когда замерзающая, обескровленная Агафья напоследок, живыми еще губами спросила у бога: «За што?!».

Совсем рядом каркнула ворона. Но Агафья ее уже не услышала.       

17.12.20

 

 

  

                                                                         Мрак   (II)

 

                                                                                    1

Агафья проснулась, когда было еще совсем темно. Почти в той же самой темноте, в которой несколько часов назад ложилась спать. Только теперь в теле не было усталости, и за окошком что-то неуловимое для глаз говорило о том, что сейчас уже утро. Еще немного, и начнет светать, показывая влажную серость очередного октябрьского дня.

В сенях, где на ночь ставилась помойная лохань, Агафья оправила нужду и, ежась, вышла на крыльцо. Как была в сорочке и босая.

Тихо. Лишь со стороны монастыря доносится далекий слабый звон, призывающий на раннюю обедню. Небо чистое, прозрачно-черное, без туч. Звезды уже начали таять, но месяц по-прежнему ярко блестел. Агафья глубоко вздохнула, выдохнула. Изо рта вышло туманное облачко пара.

На задворках мяукнула кошка. Агафья вернулась в избу, чувствуя, как сильно замерзли стопы…

 

(см. выше)

                                                                             3

…В лесу тоскливо пахло плесенью, и было очень тихо. Ни шороха, ни птичьего крика – мир вокруг давно ожил, а лес все еще не проснулся.  И туман в лесу еще до конца не рассеялся -  кое-где оставались похожие на дым тонкие серые слои, висящие над пнями и брусничником. Под ногами снова стало влажно. Выпирающий из земли булыжник, которым некогда она была вымощена лесная дорога, скользил, точно намазанный маслом. Рытвины и глубокие ямы покрывал  белый, никем еще не тронутый лед, неприятно хрустящий под ногами. Боясь провалиться в воду, Агафья старалась эти ледяные лужи обходить.

Через полверсты начался подъем, заметно прибавляющий света. Грязь и лужи остались позади, и теперь Агафья шла   мимо частого осинника – «чапыги».  Среди облетевших уже осиновых кустов росла высокая метельчатая трава «некос». Казалось, плотный осинник и эти сухие метелки поглотили всякий лесной звук. Агафье стало боязно, ей захотелось скорее выбраться из этого глухого, мертвого места. Даже солнце, наискось бьющее сквозь тощие верхушки осин, не могло избавить от возникшего страха.

Вдруг Агафья уловила нечто похожее на свист и вскоре заметила, что кто-то движется ей навстречу.

- Идет кто-то… - сказала она сама себе, сжав покрепче мешочек с грибами, - не разберешь.

Немного пройдя, она уже ясно видела, что к ней быстро приближается одетый в монашеский подрясник мужик. На голове востренькая скуфейка, в руке длинный посох-палка. Идет и посвистывает. А увидев Агафью, человек свистеть перестал.

Они сошлись, друг на друга внимательно разглядывая. Он с улыбкой, Агафья, хмуря брови, внутренне сжимаясь.  Лицо странника было молодым и конопатым. Брови, забранные в хвост длинные волосы и неопрятная борода имели медно-рыжий цвет.  Поравнявшись с мужиком Агафья потупилась и опустила глаза, заметив на его ногах равные опорки и обмотанные грязными тряпками щиколотки.

Человек осклабился, показав широкие зубы, и хриплым басом сказал:

- Наше вам-с!

- Здравствуй, батюшка! – низко поклонилась Агафья.

- Далеча ли до Покровского?

- С версту, чуть боле.

- А до обители?

- От Покровского еще три версты.

- Эка! А ты куда идешь? – мужик продолжал улыбаться. Неприятно, с усмешкой, широко раздвинув толстые губы.

Разговаривать с незнакомцем Агафья не собиралась. Ей снова стало очень страшно.

- В город…  – быстро ответила она, стараясь не выдавать свой страх.

- В рассадник греха? Зачем тебе туда? – бродяга готов был засмеяться. – А несешь чево?

Он кивнул на прижатый к животу мешочек.

Агафья не ответила. Низко поклонившись, она пошла дальше. Не оборачиваясь, с каждым шагом все быстрее.  Минут через пять вызванные встречей волнение и страх начали исчезать. В голову снова полезли картины, как она будет разговаривать с председателем.

И тут Агафья прочувствовала, что сзади на нее что-то тяжело навалилось и потянуло к земле. Она не упала лишь потому, что была обхвачена крепкими руками, сжимающими ее тело все сильнее и сильнее.

- Ох… - выдохнула она, и смогла немного повернуть голову.

Почти вплотную к лицу Агафья увидела оскаленный рот, волосатую щеку и мокрые толстые губы. Учащенное дыхание напавшего на нее бродяги пахло кислой винной вонью.

- Ба… батюшка пусти… Христа заради. Батюшка, побойся бога. А-а-а…

- Тише! – хрипел бродяга, стаскивая Агафью с дороги.

- Помогите! – закричала она, дрыгая ногами и пытаясь вырваться.

- Молчи, сволочь! Убью! Слышишь?!

Шершавая ладонь закрыла ей рот.  Агафья выпустила из рук мешочек с грибами и попробовала отодрать от лица заскорузлые грубые пальцы. Сил не хватало. Тогда она в отчаянии впилась в один из пальцев зубами.

- Ах ты, дрянь! – заорал мужик и легко, словно в Агафье не было никакого веса, поднял ее, тряхнул, и держа в охапке, потащил через придорожную канаву в заросли чапыжника.

Она билась, царапалась, кричала, а он, ломая сучья и спотыкаясь, приминая высокие метелки, уносил ее дальше от дороги. Шагов через пятьдесят он остановился и, задыхаясь, прошипел:

- Здеся сгодится…

И бросил Агафью в густую колючую траву.

От ужаса внутри у нее все похолодело и замерло. Бороться Агафья больше не могла, только шептать, давясь слезами и обращаясь неизвестно, к кому:

- Пощади… пощади… пощади…

Мужик навалился, одна рука его снова закрыла Агафье рот, вторая стала задирать подол.

- Ах ты, стерва… врешь… врешь, стерва… Знаю, что и ты тожа хочешь… ведь, хочешь? Знамо, хочешь, стерва… - бормотал он в безумии животной страсти, добираясь до голого. 

Когда все закончилось, он поднялся, натянул портки, поправил подрясник и вынул оттуда папиросы. Закурил и сел рядом. Потом увидел свою скуфейку. Опять поднялся, нахлобучил шапчонку на макушку, а заодно   поправил на Агафье юбку и сорочку, опустив их с живота на ноги:

- Вот оно как бывает. Не дремлет лукавый. И наплевать! Чего там. А? Что молчишь? Да, чего уж теперя. Деньги есть?

Агафья не ответила.

- Что молчишь, деревня?! Другая бы рада была. Слышишь! Цела, здорова, разве не радость? А мог бы и придушить тебя, сволочь. Чтобы уж… Ладно, мы к такому не приучены. А блуд?  Он и есть блуд, по апостолу. Так-то. Главно, мужу ничего не сказывай. Чай, тебе не духовник. Поняла, дуреха? И не такое в жизни бывает.

Он сплюнул папиросу.

- Лежи, баба, тихо. Покуда я не уйду. А если вякнешь, вернусь и задушу, как курицу. Вот те крест! За мной не станет. Ну, прощай…

Агафья лежала и смотрела ему вслед. Мужик медленно уходил. Своим же мятым травяным следом. Вот он остановился. Нагнулся и поднял ее мешочек.  Развязал его и обернулся к Агафье:

- А за грибки благодарствуем.

Вот, чуть не соскользнув в канаву, он выбрался на дорогу. Оглянулся и быстро зашагал, что-то негромко насвистывая.

                                                                                  4

Когда показалось, что он ушел, Агафья села. Ее бил озноб. Так, что лязгали зубы, и тряслись холодные пальцы, которыми она напрасно пыталась унять прыгающие челюсти. Сидела она долго, неподвижно глядя перед собой. Без мыслей и чувств - ужас пережитого еще ее не оставил. Но сквозь страх и вызванное им отупение она уже знала, что жизнь теперь стала навсегда другой.  Все стало другим: звенящая лесная тишина, осинник, в котором она сидела, не имея сил подняться, дорога по которой ушел злодей, лучи солнца, бросающие на поляну золотые пятна.

Сколько она так сидела, неизвестно.

Вдруг со стороны Покровского, пока еще далеко, послышался дребезжащий колесный стук. Агафья вскочила. И пока телега приближалась, подобралась к самой дороге.

«Не наш ли кто едет?» – подумала она и притаилась в канаве. Мимо проехала баба из их деревни.

- Слава тебе, Суси, што сичас… - пробормотала она, - Вот была бы срамота! Господи… што мне теперя делать? Вот горе-то… Куда мне теперя? Што же я Лявону-то скажу? Как?!

Когда телега скрылась, Агафья вылезла на дорогу. Юбка была порвана, на шугае не хватало пуговиц. Правая рука была сильно поцарапана. Вот тогда Агафья заплакала. Тихо, с долгим грудным стоном, без причитаний, часто глотая горькие слезы, которые все текли и текли.

Кое-как стряхнув с себя прилипшую траву и перевязав платок, Агафья поплелась назад в деревню. Чтобы никого не встретить, она окольной тропкой миновала село Покровское и краем поля, постоянно озираясь и прислушиваясь, дошла до кладбища. К своему участку она прокралась заросшим бурьяном овражком, прячущимся позади риг и овинов.

На участке никого не было. Ворота и дверь во двор были распахнуты. Агафья шмыгнула во двор. Скотины не было, ее выгнали в поле. В пахнущем навозом сумраке стояла только лошадь, громко переминающаяся на половом настиле тяжелыми копытами. Лошадь повернула голову и, показав белок, скосила на Агафью свой выпуклый, точно стеклянный глаз. От этого взгляда Агафье стало страшно.  По скользкой лесенке она быстро забралась в сени, перекрестилась и толкнула дверь в избу.

 Левон сидел спиной к Агафье перед окошком и чинил валеный сапог. Спирьки не было.

Услышав дверной скрип Левон обернулся. Несколько мгновений он смотрел на Агафью, будто ее не узнавая, потом удивленно спросил:

- Ты? Чой рано обернулася… али забыла што?

Агафья закрыла руками лицо.

- Ты это што, Агафья?

Левон бросил валенок и подошел к ней.

- Агафья! Што с тобой?

Он попытался отнять ее руки от лица. Агафья затряслась.

- Случилось што? Не молчи!

И тут Левон заметил рваную юбку.

- А это…  -   с ужасом прошептал он, Агафью разглядывая.

И вдруг крикнул:

- Што молчишь, как в рот воды набравшись! Сказывай, што еще случилось. Не молчи, баба!

- Лявоншука… Лявонушка, прости меня грешную.

- Ты это о чем, Агафья? – он коснулся ее трясущегося плеча.

Агафья бухнулась на колени и с рыданиями запричитала:

- Поганая я, Лявонушка!   Напал на меня… охальник. О-о-о-о… господи Суси, помилуй… в лесу за Покровским. Сзаду… Скверная я теперя, Лявонушка. Пощади-и-и-и…

Постепенно до Леона стал доходить смысл ее скороговорки:

- Што? Што ты сказала?

- Ссильничал меня бродяга, Лявонушка! Странник, али послушник монастырский. В лесу. Странник монастырский… Пощади… О-о-о-о, горе мне, горе. Царица заступница, помоги-и-и… Лявонушка, делать теперя, што? Дальше как? Лявонушка…

Она протянула ему руки.

- Врешь, сволочь! – Левон отскочил от Агафьи. – Не могет таково быть! Коли баба не захочет, никто ее ссильничать не могет. Сама дала, гадина. У-у-у, падаль. Жалиться пришла. Да чтоб ты сдохла! Вот те и сбегала в город!

- Лявонушка… родный! Пощади! – Агафья подползла к ногам Левона и их обхватила.

- Не трожь меня, падаль! Врешь ты все, паскуда. Сама дала. Знаешь, ведь. Соскучилась по мужику? Да? А я как же? Как я теперя жить с такой буду? О-о-о, как же больно! Не трожь меня, говорю!

На лице Левона отразилось отвращение. Он разорвал кольцо обхвативших его Агафьиных рук и подошел к столу.

- А! – заорал он в бешенстве, схватил миску и бросил ее в стену.

От испуга помещенный в избе телок, вскочил и шарахнулся с такой силой, что опрокинул скамью, к которой был привязан.

- А ну! – крикнул телку Левон. – Зашибу, скотина безмозглая!

- Нешто я виновата, Лявонушка?

- А кто? Ежели баба сама не даст, никто ее взять не могет!

- Мотри, што со мною он сделал! Мотри! Измял, изорвал всю, злодей рыжий. Убить грозил.

- И убил бы! Кому ты теперя такая нужна? Ну да, не он так я тебя ухожу. Рыжий, сказываешь?

- Рыжий, Лявонушка. В обитель шел. Ишо спросил меня, далеча ли. А опосля напал. И грибки унес.

- Грибки? – Левон на миг оцепенел. – Какие грибки?

- Какие я сестрице несла.

Он подскочил к Агафье, захватил в кулак ее платок и волосы и рванул так, что у нее потемнело в глазах:

- Вставай, сволота! Сичас угощу тебя грибками.

И Левон, держа оной рукой Агафью за голову, второй стал бить ее по лицу:

- Вот тебе грибки, гадина! Вот тебе гостинец, паскуда!  Вот тебе лес! А вот это за рыжего, сволочь! А это тебе за город! А это тебе новая изба! Живи, гадина, и радуйся! На! На! На вот!

- Бей, бей… - кричала Агафья, не пытаясь закрыться или вырваться, – убей совсем!

- Убить? – Левон замер, словно опомнился. Посмотрел на свою испачканную кровью руку, разбитое лицо жены, распухший, будто порванный нос, мокрый от слюней и крови подбородок.

Левону стало жалко Агафью. Свирепое лицо его стало беспомощным и испуганным: 

- О-о-о-о-о-о… - застонал он плачущим голосом. – Агафья… я…

Он выскочил из избы.

Агафья упала на лавку:

- Господи, что же это? Один насилует, другой бьет смертным боем… За што?

Вскоре она услышала, как Левон с бранью вывел из двора лошадь.

- Тятя, ты куды? – донесся вдруг тонкий голос Спирьки.

- На кудыкину гору! Отойди, а то зашибу.

- А мамка где? Вернулась из города?

- Вернулась.

- А гостинца принесла?

- Принесла.

- Пряников?

- Послаще любого пряника будет. Иди не мешайся!

 Спирька вбежал в избу. Агафья кое-как села.

Увидев в каком виде мать, Спирька разинул рот:

- Мамка…  Кто это тебя? Где так расшиблася?  Ласточка тебя лягнула?

- Лягнула, родименькой.

Спирька подбежал к Агафье, обхватив ручонками, прижался.

- Больно тебе, мамынька?

- Было больно, а как ты пришел, сынок, легше стало. Голубок ты мой сердешный…

Она погладила сына по мягким волоскам и заплакала.

- Не плачь, мамынька, не плачь. Золотая ты моя, не плачь… А тятя куды поскакал?

                                                                                5

Левон поскакал в Покровскую обитель. Как был – без поддевки, картуза, в одной нательной рубахе. В голенище сапога у Левона был острый и длинный, как штык нож, которым он колол скотину.

От деревни до обители было около шести верст: проезжей дорогой, после жидким сосновым лесом, в котором стоял монастырь.

- Левон, куды летишь? - кричали ему, когда он, выпучив глаза, «напролом» несся по деревенской улице, подпрыгивая на кобыльем хребте, за неимением седла, покрытым рогожкой.

- Молебен бладарственный служить! – огрызался он. – Богу свечку ставить! Подь с дороги!

Жажда мести сделала его бесчувственным – он не замечал кочек, на которых спотыкалась неприученная к верховой езде лошадь; не замечал грязи, на которой разъезжались и скользили ее копыта. Не обращал внимания на глубокие лужи, куда он, рискуя слететь с лошади, проваливался; не чувствовал стегающих лицо веток. Мыслями Левон был уже в Покровском монастыре: найти рыжего охальника и убить!

«Я тебя угошшу…  ты у меня ответишь, страничек божий, вот погодь!» - хрипел Левон, стегая и пиная взмыленную кобылу.

Недалеко от монастыря он нагнал группу богомольцев – несколько укутанных черными платками баб с котомками на спине и двух мужиков в высоких шапках с посохами в руках. Один процессию возглавлял, второй, немного отстав, замыкал.  Обогнав идущих, Левон закричал:

- Тпру-у-у-у, Ласточка! Стой, скотина полудохлая! 

Спрыгнув с лошади, он бросился к первому мужику. И не говоря ни слова, сорвал с него шапку и бросил на землю.  Затем мимо испуганных баб подбежал к другому.

- А ну сымай шапку!

- Ты што же это, мил человек, себе такое позволяешь?

- А вот как починю тебя сичас! Тогда узнаешь. Сымай шапку! – рявкнул Левон, замахиваясь кнутом.

Мужик быстро стащил с башки шапку.

- Тьфу! Счастье твое.

Кое-как запрыгнув на измученную лошадь, Левон поскакал дальше. Уже медленно, трусцой, не понукая – он чувствовал, что кобыла может в любой момент упасть. Да и сам он вряд ли смог удержаться на скользкой лошадиной спине, если бы она шла галопом.

Но даже медленно ехать Левон не мог – от долгой скачки без седла болели натертые ноги. Возле столба, на котором была укреплена фигурная стрелка, указывающая на тропинку в скит, он спешился. Лошадь так и осталась в лесу.

У монастырских, украшенных громадной иконой ворот стояла длинная подвода с досками, сидел слепой нищий, и стояли два монаха о чем-то тихо беседующие. Откуда-то доносился резвый стук молотка.

 Левон сразу вспомнил, что в монастыре работает артель Степана Захарова.

«Оно и к лучшему, - подумал Левон, - скажусь артельным. А то в рубахе-то одной по обители таскаться нынче негоже. А тебя все равно найду!»

Когда один из монахов, должно быть, привратник, пристально на Левона посмотрел, тот буркнул:

- Из плотников я. С Захаровым работаю.

И вышло, что он приехал не напрасно. Стараясь не наткнуться на Захарова Степана и остальных знакомых, Левон принялся осторожно обходить обитель, жалея, что не может так запросто попасть к «братии», живущей в приземистом кирпичном корпусе, рядом с покоями настоятеля. Каждый раз, завидев фигуру в черном, Левон замирал, пристально всматривался, а потом долго пытался унять колотящееся сердце.

«А можа, нету его здесь? Можа, зря я в святую обитель прискакал, и лошадь, чуть не загнал? – спрашивал себя Левон, злясь и смущаясь. – Нет уж, ищи. Здесь, в Покровском, везде! Назад пути нету!»

«Рыжего» он нашел на хозяйственном дворе, среди других послушников и пестрого люда, занятого дровами - их кололи, укладывали на тачки и увозили под длинный полутемный навес. Рыжеволосых в этой шумной суетной компании было двое – оба молодые, высокие, крепкие, в подрясниках и скуфейках.

«Который из них? – думал Левон, спрятавшись за пустыми, составленными штабелями бочками. – Который? Али, сразу двоих? Вот грех-то будет…»

Но и здесь Левону «повезло». На одном из рыжих, толстогубое лицо которого постоянно чему-то улыбалось, он заметил прицепленный сбоку мешочек.  Агафьин мешочек с грибами, стянутый толстым витым шнурком. Этот шнурок Левон сам когда-то отрезал от рыбной мрежи.

«Вот я тебя и нашел… Ну, Никола-угодник, помогай! – прошептал Левон пересохшими губами.

Он вспомнил, как люто избивал Агафью и застонал.

Облизнув губы, Левон быстрым шагом направился к насильнику, накладывающему в тачку колотые поленья.

- Батюшка, табачком не угостишь? – прошептал он.

- Наше вам-с! Не курим, – он подмигнул. - В монастыре и подавно.

- А в кисете, разве не махорка? – Левон показал на мешочек.

- «В кисете»… Деревня, ты серая! – рыжий осклабился. - Грибочки сушеные тута. Про запас, зима скоро, слыхал? Ты я, вижу, холодов не боишься.

- А вот, што у меня. Мотри!

Левон нагнулся, вытащил из сапога завернутый в тряпицу нож, развернул, сжал рукоять и саданул рыжему под ребра - туда, где сердце.  Быстро выдернул и, как можно сильней, ударил еще раз. Что-то в Рыжем хрустнуло, он охнул и, схватившись за грудь упал…

                                                                                6

Вечером, когда Агафья уже засыпала, лежа со Спирькой на постели-матраснике, за окошком мелькнул луч света, и послышались голоса. 

- Неужто, Лявон? – тревожно подумала Агафья, чувствуя, как с нее слетает дрема.  – Привел кого?

В окошко постучали.

- Агафья! Открывай! - раздался с улицы громкий голос старосты.

   Сил подниматься у нее не было.

 Кое-как оправившись от побоев, остаток светлого времени Агафья занималась хозяйством – топила печь, варила щи, «убирала» вернувшуюся с поля скотину, доила корову. Дела, которые обычно делались легко и быстро, в этот страшный день не спорились -  с больной головой и заплывшим глазом Агафья толкалась по двору, не понимая порой, что же нужно делать.

- Што надоти? – крикнула Агафья, погладив прижавшегося к ней Спирьку.

- Беда! Открывай, говорю, некогда нам рассусоливать.

С трудом поднявшись, Агафья пошла открывать.

На крыльце и внизу стояли какие-то люди, из которых в этот момент она смогла признать только держащего фонарь деревенского старосту и усатого урядника Зыкина.

- Ох ты! – воскликнул староста, увидев распухшее, темное от синяков лицо Агафьи. -  Значица, не врали люди…

- Да што случилось?! Кака беда?!

- А та, што муженек твой человека сегодня убил!

- О, господи!

У Агафьи мгновенно подкосились ноги, будто из них вынули кости.

- Какого человека? – прошептала она.

- Пройдем-ка в избу! – приказал урядник.

Он и староста вошли, остальные остались на улице. 

- Сегодня в Покровском монастыре муж твой бешеный заколол ножом монастырского трудника, - сказал Зыкин, брезгливо осматриваясь.  – Ни за что, ни про что. Одежку найди!

- Какую одежку? – спросила Агафья, у которой, как давеча в лесу, громко застучали зубы. – Я иттить не могу.

- А тебе никуда идти и не надо. Мужнину одежку ищи, а то в он рубахе одной. Да и ту порвали.  И найди евоный билет на жительство.

Покуда Агафья заматывала в узел одежду для Левона, урядник рассказал, что произошло в монастыре: как Левон на глазах у всех зарезал человека, а потом стал хохотать. Когда его скручивали, он не сопротивлялся, но на вопросы не отвечал.

- Рехнулся твой мужик! – вставил староста. – Люди говорили…

- Не лезь! – осадил его Зыкин. – Это муж тебя так расписал?

Агафья кивнула.

- Почему? Пьяный был?

- Нет. Не пил он.

- Тогда почему он рожу твою разделал так, что смотреть страшно?

- Не знаю… Не знаю, я ничего! – крикнула Агафья и затряслась в истерике.

- Мамка! Мамынька, не плач! – с постели, из-под шушуна  вдруг вылез Спирька и бросился к Агафье. – Не плач. Это мамку лошадь копытом!

Он тоже захныкал.

- И лошадь в лесу бросил! - снова не утерпел староста. – Рехнулся человек вовсе! Не дай бог. Такое во святой обители сотворить!

- Ладно! – урядник взял вещи и билет Левона, - Завтра я к тебе еще заеду для разговора, а сейчас мне еще в город ехать. Эх вы, дикари… А людям потом ночь не спать.

- А Лявон в где?!  

-  В остроге, твой миленок.  Где еще убивцу быть полагается? Прощай, баба.

Урядник и староста, оставив плачущих Агафью и Спирьку ушли.

                                                                            7

- Мамка, где тятя? И кто этот страшный? – спросил Агафью сынишка, когда они остались одни.

- Завтра, Спирюшка, завтра… а сичас спи. Спи, мой голубок. Один ты у меня теперя остался. Спи, сынушка, а я тебе молитовки почитаю. Давай, деточка, лягем.

Они улеглись. Прижавшись к ребенку, Агафья стала напевать, перемежая тихое пение всхлипываниями:

- Богородица дева, радуйся. Благодатная Мария, господь с тобою! Блаславенна ты в женах…

Пела она, пока Спирька не заснул. А она спать не могла -  так и лежала, не двигаясь и почти не дыша, глядя одним глазом в тугую черноту избы, вспоминая свою жизнь. Как росла, стала девкой, как гуляла и играла с парнями, как ее сосватали Левону.  Вспомнила венчание, пьяных баб, затолкавших ее и Левона в коморку с разобранной кроватью.

И вдруг из темноты выступило страшное конопатое лицо, раскрытый рот с толстыми, влажными от слюны губами. Ей даже показалось, что она учуяла гнилой винный запах. Губы эти, слюнявые и липкие, припали к ее рту…

Она вздрогнула и очнулась:

- Господи, Суси! За што мне така мука?!

«А ты мужу не сказывай, дура…» - вспомнила Агафья слова насильника.

- А как не сказывать? – зашептала она, словно к кому-то обращаясь. – Как молчать? Муж он мне законный и грех мой перед ним. Как не сказывать? Все одно попу на духу придется открывать. О-о-о, за што мне горе это?

«А ты мужу-то не сказывай, дура!» - шепнул ей в ухо насмешливый голос.

- Так тебе и надо, злодей! – вскрикнула Агафья, пытаясь избавиться от бреда.

- А коли не сказала бы… - снова стала шептать она, - и не помчался бы Левон в обитель. И что с ним теперя будет? Теперь мой Лявонушка убивец. Что я наделала, сука?

Она начала креститься:

- Господи, Суси! Помилуй нас грешных, вся бо, можеши! Возверни все вспять, господи боже. За ради Спирьки! За ради Лявона. Ни в чем он не виноватый, это за меня он взял грех на душу. Пощади нас, господи. Надо было молчать, и все у нас было б по-старому. А теперя? Што будет теперя?

Следствие велось почти месяц. Левон так и не назвал «побудительной причины убийства».

- Бог знает, господин, - отвечал он следователю. – И этот… Тоже знает. А боле никого не касается. Вину свою признаю. Вот и весь мой сказ.

Больше Левон ничего не говорил.

Судебный следователь приезжал и к Агафье. Он спрашивал о том, как часто пил Левон, каков бывал, когда выпьет, ссорились ли они, дрались ли. Почему в день убийства, он ее избил.

- Не знаю, ничаво я не знаю! – отвечала Агафья, решившая хранить страшную о себе тайну. – Стронулся с ума мой Лявон! Вона, вся деревня говорит, што спятил. А, можа, его собака бешеная укусила?

Медицинский консилиум признал Левона вменяемым, но не исключил, что убийство было совершенно под влиянием временного помрачения.

Накануне суда им устроили свидание, на которое ей разрешили взять и Спирьку.  Похудевший, постаревший Левон только улыбался, стараясь на Агафью не смотреть. А Спирьке, на прощание сказал:

- Не женися, сынок. Целее будешь.

Заседание  суда длилось почти три часа - Левону дали пожизненную каторгу….

                                                                                 8

С первым зимним снегом Агафья поняла, что беременна. Она и раньше со страхом и отвращением замечала в себе такие признаки, но теперь обманывать себя уже не могла – ее тошнило, и все время хотелось чего-нибудь соленого, как было когда-то со Спирькой.

- За што? – горюнилась она. – Как же это? Как же мне рожать-то? Нельзя мне рожать от разбойника и губителя. Лявон на каторге страдает, а я забрюхатела! Господи, Суси, не хватает мне бед.

Бед было много.  Деревенский народ и сестра от Агафьи отвернулись - каторжная тень Левона пала и на нее.  Хозяйство замерло: скотина часто оставалась непоеной, печь топилась, лишь когда Спирька жаловался на холод, баня не топилась вовсе. Изба постепенно превращалась в хлев - полы в ней не мылись, посуда стояла грязной. После телка, которого Агафья определила во двор, осталась провонявшая подстилка, намертво прилипшая к полу. Агафье было все равно. Ее мучило то, что происходит в ней – там в утробе зреет поганый плод, становясь с каждым часом все больше и больше.

Тогда Агафья решилась идти к Юдихе.

Старая Юдиха слыла за знахарку – на деревне бабы говорили, что она умеет готовить особое зелье, нужное для вытравливания зародыша.

- Когда успела? – спросила Юдиха.

- Да вот успела. Почитай, третий месяц пошел.

- Поздновато пришла.

 Юдиха испытующе посмотрела на побелевшее лицо Агафьи.  Увидев произведенный эффект, она выпалила:

- Десять целковых!

- Десять?!

- Десять. А ты думала?! Найдешь, приходи. Токо не тяни, а то никакие настои тебе не помогут.

Деньги Агафья нашла, продав старосте телка, поросенка и кур.

- Уж мы со Спирькой переживем, - успокаивала она себя, бережно разглаживая замусоленные ассигнации. – Дожить бы до весны, а там уедем. Господи, помоги.

Юдиха дала ей темную, заткнутую тряпицей склянку: 

- Будь осторожна, девка. Сегодня полстопки, завтра полстопки и на третий день еще полстопки. Больше ни-ни! Потрава сильная, запомни. Будет тебя тошнить, поносом прихватит, пока доберется до нутра. А ты терпи, и горячего не пей. И тряпки припаси – с кровью оно и выйдет.

На следующий день Агафья отослала Спирьку к старосте:

- Отнеси сыночек, дядьке Игнату вот это.

 Она протянула сынишке серебряное колечко с камушком – единственное сокровище, оставшееся от ее разрушенной семейной жизни.  Колечко это ей перед свадьбой подарил Левон.

- Снесешь, Спирюшка, не потеряшь?

- Снесу, мамка.

- Милый ты мой! – она чмокнула Спирьку в макушку. - Отдашь и жди меня. Скажешь, мамка скоро придет. Иди, мой ангел, иди.

Когда Спирька убежал, Агафья достала склянку:

- Полстопки сегодня, полстопки завтра…

Она вылила содержимое пузырька в кружку. Густая коричневая жидкость сильно пахла болотом.

- Вот и все, - вздохнула Агафья. – Прощай, сыночек. Прощай, Лявонушка!

Она выпила кружку, давясь от противного вкуса изготовленной Юдихой отравы.

Потом легла на лавку и стала ждать. Очень скоро в животе зажгло, закололо мурашками икры.  Агафье показалось, что пылающий живот начал распухать. Но очень скоро всякая боль исчезла, у Агафьи потемнело в глазах, и начало звенеть в голове.

Звон становился все сильней, казалось, что он превращается в синюю темноту, в которой появляются и исчезают желтые круги, рвущиеся с каждым ударом сердца. Он билось все реже и реже. Неся блаженный покой и безразличие, не позволяя телу двигаться, забрав из отяжелевших рук и ног их силы.

Потом тело исчезло, и у Агафьи осталось только зрение - туда, на висящую в углу прокопченную икону Спасителя.

- Господи Суси, - шевельнулся на самом дне звенящий пустоты вопрос, - за што же это?

Ответа она так никогда и не узнала.

22.01.21