Анатолий Ива
Писатель
Последний день сетября

Последний день сетября

                                   

                                                 (сказка для взрослых)

 

        Когда он вышел на пляж, море было спокойным. Как вчера, позавчера, неделю назад.  И тогда, когда он в первый раз вышел к воде. И замер в детском изумлении и восторге перед переливающейся золотом бесконечностью, в которую опускалось еще горячее красное солнце.

Сейчас мерный шум волн, оставляющих на гладком блестящем песке тонкие изгибы пены, им почти не замечался, но тогда он стоял и слушал, стоял и слушал, вымывая из себя накопившиеся за год городские звуки и все, что было связано с дорогой сюда. Как будто спит человек, глубоко и спокойно: мягкий прилив – выдох, возвращение воды в бездну – вдох…

Он долго выбирал, и наконец нашел этот городок с единственной гостиницей, почти на самом берегу – тихий, без достопримечательностей и словно опаздывающий от общего времени лет на двадцать-тридцать. Однажды, когда он бесцельно ходил по его пустым улицам, некто проехал мимо на еще довоенном автомобиле.  И если бы не машины, телефонные будки и кафе с телевизорами и игральными автоматами, то можно было бы легко представить, что он приехал не в отсталую приморскую провинцию, а в прошлое столетье – мощеная центральная площадь, имеющая обязательный фонтан, ратушу и облупившуюся колокольню, узкие переулки и тупики, стянутые бельевыми веревками, на которых сушатся простыни и белые рубахи.

Он так и хотел – море, полупустой пляж и малолюдный городишко, в котором невозможно встретить знакомых. Для чего? Для молчания и «естественного оздоровления» - в этот отпуск он решил не пить и бросить курить.

И вот завтра уезжать. И все, что он для себя наметил, пока выполнялось – не курил, что оказалось на удивление легко, и ни разу не глотнул даже пива. Один раз у него был порыв – сесть на балконе номера попить вина и выкурить сигарету. Он даже выбежал в магазин за вином и куревом, но, к счастью, все магазинчики городка были уже закрыты. А когда он, набегавшись, вернулся, внезапные желания исчезли, и ему не пришлось беспокоить обслугу гостиницы.

За все время его пребывания не менялось ничего: море, усыпленное штилем, назойливое цвирканье ночных цикад, рассветный, какой-то не птичий крик голодных чаек. Менялся он. И публика, которой с каждым днем становилось все меньше. Интересно, что будет с гостиницей, когда уедет последний постоялец?

Сейчас, в начале десятого утра пляж выглядел совсем заброшенным. И даже диким, если смотреть в направлении невысоких, вылезающих из воды скал. Оставив лежаки без тени, исчезли зонтики, под которыми располагались шумные семейства с детьми.  Большим висячим замком запечаталась будка фотографа, работа которого состояла в том, чтобы ходить серди загорающих, радостно улыбаться и надоедать  своими предложениями – задорным, обещающим несомненное удовольствие голосом - не угодно ли сделать несколько снимков на память? В воде, в морской форме, в костюме пирата? Под соломенным навесом, имитирующим тропическое бунгало, в общую груду были свалены столики, стулья и скамьи. Чугунные мангалы и печь этой пляжной закусочной уже несколько дней не дымили – предлагать лепешки и шашлыки под красное сухое вино было практически некому.

Сегодня он первый. Но, знает - пока еще не единственный. И, может быть, пока не один. Или все-таки произошло то, чего он так боялся каждое утро - вчера поздним вечером или, когда он еще спал, она из гостиницы уехала? Вчера за ужином в ресторане он ее не видел…

Он прошел метров сто. Туда, к камням и скалам, где на широкой песчаной полосе, чудом сохранились заросли первобытного тростника. Еще одно чудо – островок высокой сухой травы, имеющей способность шуршать без ветра, так и не превратился в мусорную свалку и отхожее место.

Может быть здесь? Может – разницы никакой. Он расстелил широкое гостиничное полотенце и лег. Но так, чтобы была возможность видеть тех, кто появится на пляже. Лег, закрыл глаза и стал вспоминать. Уже можно было «вспоминать». И было, что.   

Первые дни он не вылезал из моря. Радуясь и улыбаясь счастью – нырять и купаться, забыв о времени. Случайно глотать соленую, вкуса физраствора воду, совершенно не боясь отравления. Еще одно преимущество этого места – удивительно чистая, божественно прозрачная вода, делающая покрытое солнечной сеткой дно обманчиво близким. Он плавал и ощутимо чувствовал, как его лишенное никотиновых порций тело наливается здоровой силой.

Наплававшись и как следует остыв, он падал на горячий песок, отделенный от кожи тонкой прослойкой полотенца, тоже горячего.  И снова возникало ощущение зарядки. Теперь от солнца, старающегося как можно скорее сделать его белые спину, живот и ноги, темными. Вечером он стоял у зеркала и не без самодовольства сравнивал. Себя сегодняшнего и себя вчерашнего – загар, которым он стремительно покрывался, делал его все более и более мускулистым и поджарым. Так казалось.

Через неделю он был настолько смугл, что защищенная плавками кожа производила впечатление стерильно белой, плотно обтягивающей пах ткани. Неужели он весь был таким отвратительным?

Через неделю парализующее всякую скуку чувство новизны стало ослабевать. Но уже узнавал, и его узнавали. С кем-то здоровался, кому-то кивал. Но держался на дистанции - еще один зарок: никаких знакомств! Никаких новых связей, тем более «случайных». Его позабавило на этот счет испытание.

Он лежал, спрятав глаза под темными очками, и как-то не заметил, что персонально к нему подошли. Женщина, имеющая подчеркнутые купальником «формы», и неприятный игривый голос. С длинной сигаретой.

- У вас не найдется спичек? – спросила она. Но так, что было понятно - это всего лишь предлог.

- Не курю, - сухо ответил он. И себя поздравил – не солгал.

- Жаль. Вам здесь не скучно? Одному. Ведь вы один? – продолжала она кокетливо наседать.

- Нет, - ограничился он коротким отрицанием, относящимся сразу к обоим вопросам, и перевернулся на живот.

- Ну и ладно! – пробормотала она и исчезла.

Он потом видел эту вульгарную особу, обернутую в пестрое с широким вырезом платье, в ресторане – танцевала, тесно прижавшись, к какому-то усатому еще не пожилому господину, занятому ее ухом, куда поступали его шутки. Она смеялась, господин периодически лыбился…

А потом ему, действительно, стало скучно. Скука, пока еще не требовала каких-то радикальных перемен, но уже давала о себе знать легким раздражением. Раздражали его окружающие люди. Мамаши, громко кричащие своим, похожим друг на друга детям: «Вылезай из воды!  Прекрати кидаться песком! Немедленно выбрось это! Пошли обедать!». Устроившиеся в шезлонгах стареющие пары, мажущие кремами свои выпяченные животы, что-то постоянно жующие, чуть ли не вслух читающие журналы и разгадывающие кроссворды. Компании картежников, которым не нужно ни море, ни солнце.

И тогда он стал ходить к скалам.

Там не было никого. И казалось, что нет никакой гостиницы, города, ничего. Только море, зеленые от тины камни и над всем прозрачное небо, в центре которого находился солнечный шар, принадлежащий только ему одному.

И тогда он снимал плавки, садился по пояс в воду и замирал, прекрасно представляя, как себя мог чувствовать Адам. Или Робинзон, если на горизонте появлялся корабль или парус. «Хорошо бы уплыть! – думал он. - Далеко-далеко, туда…» И начинал смеяться: «Куда? Где море, фрукты и тепло? Так я уже здесь! В города? Я недавно оттуда. Но даже, окажись я сказке, где гарантия, что и в ней, точно так же не подумаю – хорошо бы уплыть! Или улететь…»

Чтобы он стал делать дальше, неизвестно. Но однажды, если быть точным двенадцать дней назад он увидел ее. Светловолосую девушку-женщину. Стройную, великолепно сложенную, гибкую. Она повторяла его путь – купалась, загорала, снова купалась. Становясь все темней. Отчего казалось, что ее длинные, забранные в узел волосы теряют остатки русого цвета, и она превращается в блондинку.

И тогда для него началась игра. Не игра, полное смысла внимательное действие – за нею наблюдать, пытаясь понять, кто она, откуда, почему здесь. Наблюдать, не пытаясь с ней познакомиться, без малейшего желания физически соединиться.

Подобно ему, она была одна. Сознательно одна, так как даже в гостинице (он быстро узнал, где ее номер), она избегала разговоров с кем бы то ни было. Даже в ресторане, куда она спускалась вечерами с единственной целью – поесть.

Он ждал ее появления в зале, радовался, когда она приходила и испытывал легкую досаду, когда она, закончив свой легкий ужин, уходила.

Ночью он о ней думал. Не мог не думать, так как был удивлен, сделанным о себе самом открытием – она ему очень нравится. Настолько, что достаточно просто ее увидеть. И потом, чувствуя волнение, поглядывать в ее сторону, получая от этого «полноту» - больше ничего и не надо. Только вот так – украдкой любоваться, а не подсматривать.  Такое, должно быть, испытывают влюбленные юноши с чистыми пока еще сердцами. Или рыцари, готовые за платочек свое прекрасной дамы пойти на смерть. И это его изумляло –состояние трепета и тихого восторга.

При этом он не робел. Напротив, он всеми способами желал, чтобы и она его заметила, и выделила из остальных. Для чего? Для того, чтобы его взгляд смог передать ее взгляду – я в вас фантастически влюблен! И благодарен за такой подарок. Поэтому, не бойтесь – мне от вас ничегошеньки не нужно.

На пляже он ложился (садился, стоял) так, чтобы можно было ее видеть. И чтобы она обязательно могла видеть его.

Когда она переместилась к камышам, туда перебрался и он. Его появление рядом никакой обидной для него реакции не вызвало – красивое лицо ее оставалось спокойным. Один раз она даже улыбнулась. Но так, что он понял – эта улыбка ничего не значит.

Вблизи (столкнулись на лестнице) она оказалась значительно старше, чем была на расстоянии. На пляже, издали ее легко можно было принять за девушку. Целиком ушедшую в себя, что-то постоянно переживающую – о чем она думает? Почему выглядит печальной? Или ему так кажется, от того, что печален он сам? А он? Почему ему грустно? Потому, что они существуют в разных мирах, и нет никакого способа их соединить. Разрушить все очарование ситуации грубым приставанием? И стать в ее глазах очередным пошляком? Совершенно ясно, что не только он один обратил на нее внимание. И не только здесь. Там, откуда она приехала, мужчины тоже на нее реагируют. Разные мужчины – моложе, привлекательнее его. Но почему она одна, без спутника? Высокого, спортивного, под стать ей. Это же так естественно – пара красивых людей! Молекула, которую не разбить. Правильнее, семья. А дети? Можно с уверенностью утверждать, что она бездетна. Если бы она имела ребенка, то он обязательно был бы с ней. Но все это лишь догадки - он знал, что раз в три дня, в одно и то же время (семь вечера) она кому-то звонит из телефонной будки, стоящей в холле гостиницы. И дети у нее есть, и муж. Сын или дочь ее уже ходят в школу. Муж, отпустивший ее сюда, ей полностью доверяет. Он умен, красив и силен. Поэтому ей нет никакой нужды сидеть в ресторане, ждать приглашения на танец. А после под звуки ужасного оркестра чувствовать, как тебя лапает совершенно незнакомый человек…

Оркестр переставал быть бездарным по субботам, когда на сцене появлялась унылоликая певица – невероятно худая и обладающая чарующим низким голосом, позволяющим заслонить собой слабую игру музыкантов. Ее выступления, под которые начинались медленные танцы, становились для него маленьким концертом.

Вместе с певицей из города в гостиничный ресторан приезжали празднично, хотя и старомодно наряженные жители городка – что-то отметить, напиться, показать себя или поглазеть на постояльцев, разнообразя тем свой монотонный захолустный быт.

За все время его  пребывания только один раз он безвылазно сидел в номере – когда внезапно разбушевалось море. Единственный день, после которого закончилось лето, и стала подбираться осень. Не календарная, а природная.

Шторм начался с сильного ветра – со стонущих деревьев и колыхающихся спиралью клумб бешено срывались листья, с пляжа неслись тучи песка, дымчатые облака опустили небо почти к самым гребням страшных волн. Они еще далеко от продуваемого свистящим воздухом берега пухли и становились мутно-зелеными горами, вершины которых закручивались в белоснежные карнизы из пены и брызг. Набирая скорость, многотонные массивы из воды превращались в стену, и эта стена, достигнув предела своей многометровой высоты, гулко обрушивалась в песчаную кашу. И так много часов подряд. А потом все прекратилось: посветлело, убрался ураган и вместе с ним вызывающие тревогу звуки, создаваемые бушевавшей стихией…

На следующее утро море снова было нежным и кротким, и в полном безветрии светило солнце. О вчерашнем напоминали лишь чайки, сотнями оккупировавшие истерзанный, покрытый лужами берег.

Он тоже ходил вдоль воды и смотрел, что выбросило море. И снова отметил отсутствие человеческого мусора – только медузы всех размеров, зеленые нити водорослей и засыпающие рыбешки, узнавшие перед своей медленной смертью о существовании другого для них мира. Ему попался краб, ровно, будто топором рассеченный надвое и потерявший свою неприглядную половину. Что произошло с этим бедным крабом?

Банальная истина – вот и ему завтра уезжать… В воскресение, совпавшее с тридцатым сентября – как символично. И грустно, потому что день возвращения. К работе, непонятным отношениям с женщиной, примерно два раза в месяц делящей с ним постель. Кто она ему - любовница? Подруга? Старая знакомая? Подходит любое из слов…

День продолжался, но был уже отравлен. Мыслями об автобусе в какой-то игрушечный аэропортик, самолете. о том, что ждет его в городе. А когда пришла искупаться она, добавилась новая горечь – расставание.

После обеда он на пляж не пошел – собирал вещи и боролся с искушением устроить себе отвальную, выпив бутылку вина. Но, кажется, поборол, решив, что пить до возвращения домой не будет, но одно из данных себе обещаний нарушит – с ней познакомится. Просто, чтобы попрощаться. Не глазами, а по-человечески, голосом.

Он сидел за столиком невдалеке от нее, волнуясь и выбирая момент, когда может подойти. И где? Здесь, в ресторане или там, где тише и нет свидетелей? Лучше там, на лестнице или в коридоре, всего два слова. Нет, удобнее здесь.

Но она не уходила. А съев свой салатик, сидела и слушала уставшую от жизни страдалицу. Он видел, что пение ей тоже очень нравится. И снова оробел и решил повременить со знакомством, оправдывая свою мальчишескую робость тем, что не хочет ей мешать.

В образованном столиками центре зала танцевали всего две пары. Вся сила освещения была направленному на поющую диву. На стенах мягко теплились окутанные сигаретным дымом бра, что делало танцующих похожим на тени.

«А почему бы и нет? – спросил он себя. – Терять совершенно нечего!»

И когда после небольшого перерыва начался новый танец-песня, подошел к ней. И пригласил…. И она согласилась и встала.

- Я завтра уезжаю, - сразу начал он, осторожно взяв ее кисть и еще более осторожно прикоснувшись к ее спине.

- Очень жаль, - ответила она тихо, но очень разборчиво и искренне.

Он почувствовал дрожь в ногах – «ей жаль!»

- Я к вам уже привыкла. Почему же вы не подходили раньше? А только сегодня? Разве нам не нашлось бы, о чем говорить?

- Я… - он хотел сказать «В вас влюблен!», но себя благоразумно сдержал, - …я не знаю. Вернее, знаю, но объяснить не могу. Особое чувство.  И чтобы его не портить, решил держаться на расстоянии.

- Но достаточно близком.

- Но достаточно близком. А сегодня терпение лопнуло!

- Так вы терпели?

- Только самого себя. Вам нравится пение?

- Очень! Никогда не думала, что можно так исполнять заезженные вещи. Прекрасный голос и пение гениальное.

- Именно, гениальное. Будем считать эту певицу местной достопримечательностью. Жаль, что у меня нет с собой магнитофона.

Он говорил, не слушая что говорит – какую-то чепуху. Следя лишь за тем, чтобы не съехать в полную глупость. Как легко, и как быстро. Действительно, почему же он не подходил к ней раньше?! Но это сейчас неважно – она рядом, ее длинные волосы иногда касаются его руки, он чувствует легкий запах ее духов, может смотреть ей прямо в глаза, на ее губы, на шею, сейчас темную, как у негритянки.

- Вы хорошо меня ведете.

- А мне кажется я полный неумей. Танцевал редко и очень давно. Когда я за вами наблюдал, то пытался подобрать вам имя. Какое имя может носить такая женщина?

- И какое же?

Ответить он не успел. Песня закончилась.  Жалея, что их прервали, он проводил ее до столика и вернулся за свой. С намерением снова ее пригласить. Но опоздал – кто-то (широкоплечий пиджак с поблескивающей лысиной) уже над ней склонялся. Она отрицательно покачала головой. И поднялась. И он тоже захотел вскочить, на весь зал гаркнув: «Подождите!». Но этого не сделал – она направилась к нему:

- Здесь неудобно. Пойдемте погуляем.

Они вышли из гостиницы и остановились на ступенях:

- Так как же меня могут звать?

Он сказал. Она удивленно вскинула брови:

- Вы угадали. Странно.

- А как могут звать таких, как я? – вдруг вырвалось у него.

- Ну вот еще! – и она засмеялась. Впервые.

Он назвался.

- Очень приятно. А теперь расскажите мне о себе, - попросила она. – Вы мне очень любопытны.

Потом они гуляли по дорожкам, мимо черных клумб с розами, еще хранящих свой последний, почти неуловимый аромат; кружили вокруг вялого, но удачного подсвеченного фонтана, пускающего струю из широкой мраморной чаши, с краев которой падали похожие на слезы капли, сидели на неудобно изогнутой скамье. Она молчала и слушала, а он рассказывал ей о своей жизни, выбирая из нее все самое интересное.

- Вы дрожите, - заметила она.

- Небывалая вещь – лето, юг, а мне холодно.

- Уже не лето, завтра октябрь. Пойдемте в гостиницу.

                                                                                         ***

Курить он начал в аэропорту. И сорвавшись, не мог остановиться – одну за одной, пока не объявили посадку. Курил, чтобы подавить неприятное чувство разочарования. Ею. За то, что она так легко ему отдалась.

«Но ведь я сам напросился «посидеть у нее и «погреться». И сам первым ее обнял. Что она должна была сделать? Заорать, как будто ее обвил удав? Точное сравнение. Но ведь, и она меня обняла. Да. Но как? Нежно и ласково, будто успокаивая. И покорилась, оставаясь нежной и ласковой. Что тебе еще надо?!»

Вернувшись в город и войдя в свою квартиру, показавшуюся чрезмерно большой после узкого гостиничного номера, он больше ее не презирал. И вообще, старался о ней не думать - было и прошло, вечная истина.

А в понедельник началось прежнее – работа, где его ждала куча накопившихся бумаг, бесконечные вызовы сотрудников, нуждающихся в его советах и командах, ремонт автомобиля, отложенный до его возвращения в цивилизацию и тысяча хозяйственных мелочей. Какое-то время он жалел, что снова начал курить, но потом ругать себя перестал -  бесполезно ругать самого себя.

Осень в городе была настоящей – голые деревья, морщинистые от холодного ветра лужи и дожди. Если не они, то серая сырость и туман, постепенно поглощающий недавнее. Подъем по будильнику, днем набитая делами голова, спать, когда от телевизора или книги слипаются глаза. Утром и вечером душ, безжалостно смывающий загар.

Раз в две недели свидания. Что-то вдруг потерявшие, ставшие «скучными», если можно использовать это относительное прилагательное.

- Что с тобой?

- Не знаю. Устал, наверно.

- Когда? Ты же месяц назад отдыхал.

- Не знаю.

О последней ночи на море он старался не думать. Вспоминал, как кино, без углублений в переживания – что было, прошло. Зачем себя травить?

Снова были встречи с приятелями, после которых болела голова. Он опять стал прежним – бессемейный, средних лет горожанин с достатком…

За два дня до Рождества случилось несчастье – его сбила машина. Вечером, когда он возвращался из магазина.

Травма была серьезной - два месяца он лежал только на спине. Еще месяц, не выписываясь из больницы, проходил специальный курс против атрофии мышц ног и спины. Когда выписался, еще месяц ему делали специальный массаж, а затем иглоукалывание, которое практиковал настоящий, похожий на перевернутую луковицу китаец. Вот он, этот седой с мальчишеским тельцем Конфуций ему помог. И в мае он уже свободно ходил без палочки, а в июне, мог даже бегать. Но страх перед несущимися возле тротуара машинами оставался. Он не исключал, что будет бояться машин еще очень долго, может быть всегда.

Потом снова работа, к которой нужно было с большой неохотой привыкать. Но кое-как он привык, хотя кое-что приходилось доделывать дома – не успевал.

Но все это внешне, «снаружи», включая позднюю, с мокрым снегом весну, теплеющий воздух, солнце, сменившее яркость и продолжительность пребывания на голубом уже небе, сухой асфальт и вновь зеленеющие деревья.

Вечерами он лежал в темноте и думал – что делать? Что же мне делать?

Еще в больнице, шаркая на костылях по стерильным коридорам, чтобы разогнать по себе застоявшуюся кровь, он наткнулся на книгу. В небольшом закутке, из-за окон во всю стену был устроен «зеленый уголок» -  горшки с какими-то розовыми цветами, остролистая, упирающаяся в потолок пальма, обязательный фикус с жирными, похожими на высунутые языки блестящими листьями. Там же стоял и диван, и перед ним столик с «общими» книгами, оставленными предыдущими пациентами. Несколько стопок совершенно разных по сохранности и содержанию книг, в основном бульварная макулатура. И вот там, в этой куче чепухи находился сборник переводных, набранных со всего света рассказов с женским названием «О любви». Карманный формат, мягкая обложка, на которой была характерная картинка, скорее всего, репродукция – двое в лодке, пруд с кувшинками, закат. А сверху уже стертое золотое тиснение «Мировая классика». Неизвестно почему, он книжку взял. Но так и не прочел. Не стал, потому что хватило одного рассказа – русского, написанного, наверное, в начале века, если не раньше. Рассказ назывался «Дама с собачкой», написал его Чехов. Эту фамилию он знал, но никогда его не читал. И вот решил «восполнить», начав чтение именно с него…

Ему разрешили забрать эту книжку с собой.  Теперь он знал это чудесное произведение почти наизусть, но все равно перечитывал, удивляясь тому, как смог этот такой далекий    от него человек с удивительной точностью и глубиной передать его состояние. Как ему такое удалось? Как мог бывший доктор, начавший литературную карьеру с шутливых рассказиков (он специально ходил в библиотеку, чтобы узнать биографию Чехова) придумать реальную историю, которая произойдет спустя полвека после смерти писателя? Что это? Его собственную историю, если убрать сопутствующий антураж и детали – он не служит в банке, у него нет чопорной жены, двух сыновей и дочери-гимназистки. Но это не меняет главного.

Уже в больнице он знал, что любит ее. И хочет чуда – чтобы вместо навещающих его приятелей, коллег, родни и любовницы вдруг пришла она, принеся ему яблоки. Без яблок! Не «навестить», изображая жалость, а просто к нему, потому что и она не может без него.

Он читал и вспоминал – пляж, ее, шторм, выбросивший на берег содержимое морского желудка. Разрубленного пополам краба, ставшего теперь символом. Неприглядным, вызывающим скорее отвращение, но тем не менее. Что же делать?

В июне он полетел в городок – только туда и обратно. Только за одним.

Глаза администратора за стойкой, увидев предложенную купюру, радостно блеснули, брови удивленно взлетели ко лбу, и он стал готов на все. Через час, в течение которого извлекались прошлогодние гостевые журналы, он знал ее адрес.

Немедленно улететь назад он не мог, только завтра, поэтому снял номер и пошел на пляж.

Грыз жареные орешки и, не чувствуя их вкуса, ходил по пляжу. Босиком, закатав брюки и расстегнув рубашку. Было жарко, но купаться он не собирался, даже желания не возникало. Под зонтиками играли дети и слушали приемники их мамаши, пожилые супруги отгадывали кроссворды и мазали кремами свои покатые жирные плечи. В тени, бросаемой тростниковым бунгало, где что-то чадило сгоревшим маслом, играли в карты. Устроившись спинами к морю и солнцу.

Тихо шуршал островок тростника, по-прежнему чистый от мусора. Но все это было уже другим. И для других.

- Не хотите ли снимок на память? – уже несколько раз спрашивал его все тот же фотограф.

«Моя память всегда со мной», - хотел ответить он, и не стал.

Снова вырваться на несколько дней он смог лишь в июле. К ней самолеты не летали, только поезд, в котором он провел ночь и половину дня.

Маленький северный город – вокзал, автостанция, стоянка такси, самые обыкновенные дома: какие-то - старые, с высокими ненужно потолками, отяжеленные лепниной; какие-то - постройки современной. С рядами похожих на соты лоджий и  крышами, унизанных антеннами.

Выбравшись из такси и направляясь к ее дому, он знал, что будет делать - встанет перед ней на колени и будет умолять уехать с ним. Оставив все! Этим все являлся только «муж», если он у нее был, остальное - часть ее жизни, которую она, если захочет обязательно возьмет с собой. Только так, без предисловий.

Отдышавшись и чувствуя, что не помогло - руки и ноги все равно дрожали от волнения - он немного постоял у двери и надавил кнопку звонка. Ему открыла приятная пожилая дама, чем-то на нее похожая.

- Мне нужно…

Выслушав, она хмуро кивнула, повела его по коридору и указала на белую дверь. Он постучал и не дождавшись разрешения, вошел.

Она сидела в кресле. И кормила грудью младенца. Крохотного, замотанного в пеленку, закрывшего глазки, но при этом громко чмокающего.

Она слегка располнела и остригла волосы. Но от этого стала еще родней, понял он мгновенно.

Увидев его она, она не вскрикнула, не удивилась.

Только ласково чмокнула в лобик ребеночка:

- А вот и папа приехал!

И засветилась от улыбки…