Анатолий Ива
Писатель
Художник

Художник

В совхоз приехал художник. Рисовать портреты. После того, как Марфа Васильевна Крючкова была на профсоюзной конференции. Там она и увидела.  В фойе. Даже себя. Проверила надпись – я! Проверила в зеркальце – совершенно другая. Сказали, что делали по фотографии. А в совхозе имени «Коминтерна» будут делать с натуры! Поэтому приехал художник. Выпускник училища живописи в этом году: глаз еще свеж, рука точна, характер не испорчен.  По имени товарищ Серов. Поселили в новом клубе – могу писать круглые сутки!

- Так мы не писаря звали, а художника!

- Это так говорится. Могу рисовать круглые сутки.

- Ого! А спать когда?

- Это образно, но работы не боюсь.

Поселили в новом клубе, закупили в отделе культуры холстов и стосвечовых ламп – для вечера и ночи. Краски Серов привез свои – целый чемодан. Еще треногу-мольберт.

На собрании решили, кого: Смирнову, Золотухину, Дудкину, Талькову, Васильеву. Нет! Васильева не может долго сидеть на стуле неподвижно. Она танцует в самодеятельности, девка живая, ноги требуют бега, танца, но никак не сиденья, позируя. И вредно сосудам. Тогда Пономареву, ее ногам все равно. В совхозе имени «Коминтерна» каждый достоин портрета. Ну почти.

- Как готовится?

- Никак.

- Одеваться?

- Обыкновенно. По-трудовому.

- Когда начнете, товарищ Серов?

- Завра с утра. Сегодня я буду грунтовать холсты.

- Чай мы вам принесем. И картошки. И блинчиков со сметаной и творогом. То же меню и на завтрак. Уборная сразу за противопожарным щитом. Рукомойник в коридоре. Курить желательно на крыльце.

- Благодарю, товарищи. Вы меня балуете. Благодарю, можно сметану и без творога. И я не курящий.

Первой пришла Смирнова. Точно по списку. Ровно в девять. Смирнова занимается курами. И сбором яиц. С каждым днем все больше. Портрет необходим.

Тук-тук.

- Войдите.

- Здрасьте!

- Раздевайтесь. Я вас без кофты писать буду. В ситце. Веселый у вас ситец.

Смирнова посмотрела на свое платье – ничего веселого.

Смирнова сняла кофту.

- Прошу садиться. Вот сюда. Вполоборота. Вот так. Нет, голову выше. Спасибо.

Рука замелькала: уголек, карандаш, ластик, снова уголек. Отлично. Теперь мастихином и кистью. Колонковой – подарок профессора. Краски были выдавлены загодя. Открыт скипидар. А настроение?! Настроение в самой высшей своей творческой фазе – писать! Писать и писать! Без подсказки, советов и желчных замечаний. Одиночество – основа духовной свободы.

Часа через два  проступило лицо. В нужном, соответствующем натуре колорите.  Через час Смирнова обрела характер – повышение количества яиц.  Готово. Остались черты. Устали глаза. И рука. Обедать. Смирнову на курятник - увидимся завтра.

Обед – стакан простокваши, щи, картофель без ограничения. Принесла Васильева. Товарищ Серов не смог не заметить ее органичности. В сочетании молодости, красоты и здоровья.  Васильева его поразила. Смирнова – нет. К ней отношение нужное, как к объекту, без оценок и каких-либо чувств.  Эх, молодость!

После обеда товарищ Серов вышел проветриться. Подышать, зарядить солнцем зрачки, стряхнуть образ Смирновой. Сентябрь прекрасен! Следующий сеанс в четыре. Еще в запасе час. Сентябрь прекрасен! И октябрь не хуже, если не идут дожди. В дождь хорошо писать натюрморты. В небе блестел самолетик.

Тук-тук.

- Войдите.

- Здрасьте!

- Добрый день. Раздевайтесь.

Пришла согласно списку Золотухина. В плаще, двух платках - один на прическе, второй на шее. Вернулась с фермы, причесалась и сразу сюда. Слава богу, не опоздала.

- Я вас буду писать без платков и, естественно без плаща. Золотухина повесила плащ и платки на вешалку. Разулась, оставшись в шерстяных носках поверх чулок. Чулки до колена закрывались юбкой. Выше блузка, так идущая к цвету глаз. С них и начну!

- Прошу, садитесь вот на этот стул. Вполоборота. Поближе. Подбородок прошу поднять капельку выше. Вот так. А теперь, скажите мне, сколько будет тридцать девять плюс одиннадцать минус восемнадцать умножить на два?

- Как?

Товарищ Серов повторил, но немного ошибся – вместо тридцать девять сказал тридцать семь.

- Считайте в уме, про себя.

Золотухина напряженно задумалась. Замерла, уйдя в расчеты. И товарищ Серов поймал! Тихую задумчивость Золотухиной. И через час с холста проступили живые глаза. Через два - возник общий контур лица. Довольно, оба слегка измучены. Перерыв. Остались черты и прописка теней. До следующей встречи! Господи, как затекла шея! У товарища Серова.

Вечер, лай собак, пахнет грибами, хрустит под ногами гравий. Если идти к фельдшерскому пункту. Йод – первый помощник при порезе, как просто.

Васильева убирает смотровой кабинет: моет с хлоркой пол, протирает подоконник, готовится вынести ведро – старые бинты, ватки, палочки, испачканные зеленкой. Пахнет медициной.

Васильева убирает и думает о товарище Серове. Еще немного и будет о товарище Серове мечтать. Такова женщина – слаба и романтична. Женская слабость – не есть отрицательное свойство.

Молод, светловолос, вежлив, культурен, образован. Что еще? Еще очень много. Голос, как у мальчишки, глаза голубые, светлые волосы. Да, волосы уже были. Нести ему чай? Непременно. Заваренный на зверобое – устал, поди, за день…

Как пишут порой для сокращения текста и мало кому интересных деталей: «И день миновал, и второй, и пятый». А там уж пора возвращаться. Товарищу Серову обратно. Портреты уже, как живые, в объеме, на фоне. Портреты не хуже, а лучше своих одетых во плоть содержаний: Смирновой, Золотухиной, Дудкиной, Тальковой. И Пономаревой-учетчицы.

Что делать? Так думала, глядя на горящие окна клуба председатель совхоза имени «Коминтерна» Крючкова Марфа Васильевна. Все повадки художника ей прекрасно известны. Повадки прекрасные: умерен в питании, скромен, приветлив, талантлив (в том нет ни грамма сомнения), не курит – не солгал ради пыли в глаза. Что делать? И так смешно, как-то робко всем говорит «раздевайтесь», как врач, вместо обычного «здрасьте!». Что делать? А вот, что…

Тук-тук.

- Заходите.

Девять вечера, сумерки, тихо кругом. Пахнет чуть-чуть скипидаром. Товарищ Серов протирает пальцы и краешек табурета, который испачкал «кармином».

Вошла Васильева. Румянец волнения, темный, но ласковый взгляд, что-то хочет сказать. Но мнется у двери. Она уж была где-то часа полтора назад: чай, блинчики, творог.

- Что вы, Наташа?

- Меня к вам прислали. Сказали, что и с меня нужно сделать портрет.

- С вас?

- Да.

- Раздевайтесь. Я мигом.

И товарищ Серов вышел в комнатку, где почивал. Там же хранились его карандаши и угольки.

Нашел, радуясь неожиданной встрече с Васильевой. Вышел, держа карандаши и новый уголек (немецкий). И замер, рот приоткрыв от удивления, от чувства восторга со смесью неловкости – Васильева сидела нагой. Абсолютно, как будто русалка или наяда. Или развратница, позабывшая стыд и нормы поведения.

- Но… По… Что вы? Вы что?

- Вы же сами сказали «раздевайтесь». Я и разделась.

- Но…

Но разум и воля уже потерпели поражение. Внезапная страсть и животный порыв победили – товарищ Серов, хоть и видел натурщиц и дело с ними имел, видя в них лишь объект, подошел к обнаженной Васильевой и… Дрожащей рукой, в той где нет карандашей, коснулся шеи девичьей, прекрасной шеи и плеч. А затем, уже в бездну летя, руку медленно перенес на груди ничем не прикрытые. Заметив русую кудрявую нежность там, где ей и полагается быть, там, куда инстинкт предлагает проникнуть отнюдь не пальцем. Даже не кистью. Товарищ Серов, тяжело и громко дыша, обнял Васильеву, а она его. И тут распахнулась дверь. Не сама собой, а от толчка, и раздалось:

- Ага! Вот вы чем занимаетесь?

Голос принадлежал Марфе Васильевне. Но в нем не было гнева и ужаса, в голосе отчетливо слышалось глубокое удовлетворение. Не пойман – не вор.

Теперь в совхозе имени «Коминтерна» свой живописец. Товарищ Серов расписал задник сцены в клубе, актовый школьный зал, столовую. После свадьбы собирается делать эскизы для строящегося детского сада. Сейчас работает над жанровой картиной «Мальчик, купающий коня».