Анатолий Ива
Писатель
Вдумчивый

Вдумчивый

             За селедочкой! Не в гастроном, а в море. Со скоростью 9 узлов.

 Плавучий консервный завод «Армения» и сейнера: «Гневный», «Вдумчивый», «Дружный». Три месяца моря, без прихотей, женщин и пива, хотя бы. Только труд рыболова, консервницы, капитана и штурмана. В море!  Бескрайнее, с запахом моря и ветра: три месяца волн и волнений. Три месяца брошенных в бездну сетей. Чтобы сверхпрочной синтетикой уловить миллиарды селедочных тел. Селедка – незаменимая вещь за столом. Например, закусить. Или с картошечкой – ух! И сверху зеленый лучок. И снова рюмашку холодной. Чем не жизнь?

Был план – закатать 210 тысяч консервов селедки. Из них 80 тысяч в соку натуральном, 30 тысяч сельди в томате, 100 тысяч в пряной засолке. Диаметр банок засольных иной. Крупнее диаметр, на мину похожа та банка.

Не из легких задача, но справиться можно. Не можно, а ДОЛЖНО – все моряки коммунисты! И коммунисты все рыболовы, а консервницы – все комсомолки.

Люблю это время! Когда все, как на ладони. Когда все, как прямая   линия, ясно: вот то-то произойдет тогда-то, вот это случится в такое-то время, а сему не бывать никогда! Недопустим. Люблю это время, когда ловит селедку в северных водных просторах «Армения». Еще полюбил новый стиль написания прозы – то ли стих, то ли очерк. Ближе к очерку – очерк о людях. Люблю это время и этих людей!

 Имелась также и карта с пометками, где ходят косяки нагулявшей жиры селедочки – помогли   эхолоты. Плюс опыт и интуиция – будет улов!

И разошлись: плавбаза в квадрате «Четырнадцать», «Гневному» курс на юго-восток, в квадрат за номером 6, «Дружному» на юго-запад в квадрат 43-й.  «Вдумчивый» прямо на север, где нет никаких квадратов, а только лишь ветер, случайные льдины, альбатросы, тучи дождливые. Но   в холодной пенной пучине стада, нагулявшей жиры селедки. Так показала разведка приборами – там самая жирная рыбка. На засол идеальна.

И разошлись. Проверяя попутно состояние сеток, лебедок и трюмов. Все в порядке, все ждет рабочей нагрузки.

Чего боится рыбак? В брезентовой робе, в сапогах по колено, в зюйдвестке, покрытый густою щетиной? Да ничего! Ни штормов, ни авралов, ни качки – бортовой, килевой, вертикальной, продольной и поперечной.  Одного лишь боится рыбак – не выполнить план, не дать, что обещано Родине.

Что любит рыбак? Крепкий чай и не менее крепкий табак. И рыбий чешуйчатый блеск, когда выбирается трал, когда поднимается трал на лебедке – тугой серебристый шуршащий пузырь, заключивший селедочных пленниц. Нет им счета, их не считают, а взвешивают – тонны, тонны селедочных пленниц, серебристо шуршащих.  И высыпать в трюм, водопадом тугим и серебряным.

А после крепкого чая и покурить, отдыхая. Представить, что делает в это время жена. Вяжет? Гладит сынишке рубашку? Новое платье кроит? Или читает? Интересно, кого: Шолохова, Гладкова, Мопассана? Мопассан женщинам вреден, когда их мужья на вахте: в море, возле радара, возле ракеты, готовой в любую секунду на старт. Когда муж у нее водитель на дальних рейсах и возит трубы для газопровода. Холодная трасса сибирская, черные ели, багровый закат. Ползи осторожно, водитель.

Мопассан женщинам может и навредить, если какой-нибудь ферт из Дома культуры в это время решит приподнять свою шляпу:

- Я вас приветствую, Леночка. А у меня случайно лишний билет оказался. На рояльный концерт.  Играет, вы не поверите, Гилельс!  Эмиль.

Как тут откажешь, коль Гилельс играет? А если Бетховена? Сонату страстную и сумбурную, от которой в груди возникает волнение? И глаза начинают блестеть нездорово и нервно – Бетховен прекрасен! Как одиноко порой… Не сейчас, а после концерта, после Дома Культуры. Одиноко тогда.

- Ну, Леночка, как вам Бетховен? – спрашивает ферт в антракте. Голос сочный, в глазах сочувствие. На нем костюм коричневый, галстук синий, платочек торчит из кармана. Знаем мы эти платочки. Ферт покупает эклер и бутылку…

- Лимонад или пиво?

- А! Пиво!  Давно не пила.  Бетховен прекрасен! – отвечает Валерию Леночка. – Налейте глоточек, Валерий.

Нет, рыбаку лучше не думать, что делает дома жена, пока он в Белом, Баренцевом, Охотском морях ловит селедку. Думай о рыбе рыбак!

Пятый уж день и четвертые сутки «Вдумчивый» невод бросает. И трал распускает, и поплавки на целую милю среди пены и волн растянулись. И… нет ничего. Там, где каждый год ловилась селедка – по эхолоту, опыту и интуиции. И на четырнадцать миль левее темного пятна на карте (селедочный косяк – есть темное пятно на карте)… нет ничего. Кроме обманутых ожиданий. И холостой работы лебедок, шестерней и движка: «Малый ход!». Кроме недоумения и радиограммы на базу «Армения»:

- Нет улова, проверьте данные эхолокации. Улова нет! Проверьте.

И на двадцать восемь миль правее, минуя темное пятно на карте. Но и там, распущенный трал, опущенный невод и поплавки результатов не дали. Ни килограмма селедки. Не то, чтобы тонны – ни килограмма. Два-три сига, двухметровый клыкач и наваги пять хвостиков. Разве это улов? Это позор! И угроза не выполнить обещание – будет селедка сверх плана! Какое уж тут восклицание, зачем этот пафосный знак восклицательный сейчас? Когда непонятно, что происходит в глубинах морских.

Сейчас в глубинах морских тишина. В смысле, обычное дело морское на глубине метров ста. Но до этого было тревожно.

А именно. Вчера по самой кромке границы с Норвегией опять проскользнула подводная лодка. Новейшая лодка американцев (или самих норвежцев) со страшным своим содержимым. Распространяя вокруг особе радио-поле сигналов. Сигналы посылались на сверхчастоте колебаний. И на сверхчастоте принимались. И выставлялись буйки-пеленгаторы. Там, под водой, на страшной и серой морской глубине. И буйки-излучатели ложных сигналов. И они. Чтобы сбить с толку советских подводников. Но нас не собьешь! Не старайся, вражина! И не таких выводили на чистую воду.

Но рыба… Она существо живое и чуткое. И пугливое. Поведения непредсказуемого, хотя и подчиненное законам миграции и размножения. Тем более, сельдь. Сельдь – та же кура, если проводить аналогии относительно способностей умственных. Куры и сельди.

Сейчас там, где «Вдумчивый» неводом шарит, нет селедки. Ушла, испугалась невидимых колебаний эфира, который везде: под водой на разных глубинах, в воздушном пространстве, в шахтах, добывающих уголь и самоцветы, в городах и горах. И даже в тебе, сквозь тебя существует эфир! И не проверишь – только вера в науку. В ее созидательный модус.

В результате радиоигр и экспериментов селедка ушла к норвежцам. А может, диверсия?! Может, и так. От них можно ждать, что угодно. Могут и рыбу из внутренних вод выманить в воды нейтральные, а там уж к себе. С помощью американских секретных буйков. Что-то вроде приманки, или прикормки. И миллиарды селедок к норвежцам – берите! Руками, сачками, тазами и ведрами. Не говоря уж об их сейнерах. Не говоря.

Но появились киты. Обилие синих китов, подвергшихся атакам сигналов на сверчастотах секретных. Обилие ихних детенышей, бросивших мамок. Как телята, которых вспугнул лай собаки. Капитан «Вдумчивого», стоя на мостике, видя спины китовых детенышей, вспоминал, как он в детстве с дядей Макаром гонял на выгон коров и телят.

Село еще спит, туман еще стелется, а он с хворостиной по теплой, за ночь не остывшей пыли бежит за телятами. И лает надсадно собака Жигулева. Жигулев держал у них пасеку.

И эти китята легко попадались в рыбацкие сети, как побочное следствие военного эксперимента. Как полная дезориентация морского животного. Закинул «Вдумчивый» невод и… кит! Не большой, но достаточно.  Поставили трал – снова кит!   Блестящий, тяжелый, как танк, энергичный. Вместо селедки. Вместо сельди детеныши синих китов.

«Что делать?» - вопрос Чернышевского, и не только. И капитана «Вдумчивого», и старпома, и всей команды, включая кока Покрышкина. И капитана «Армении», куда поступали все сводки. Что делать, товарищи?

Выход один – партсобрание. Нет тех вопросов, которые были бы не по зубам партсобранию. И решили. Что же? А вот, что. Ту сельдь, что добыта «Гневным» и «Дружным», пустить на консервы в пряной засолке и натуральном соку. А в банки томатные закатаем китятины, мелко нарубленной и потрошеной, без кожуры. У кита не кожура, а шкура. Как известно, в томате любое изделие перенимает томатный оттенок, до полного растворения индивидуальности: что сельдь, что тунец, что таймень, что лосось, что китятина или даже обычный бычок.  Всего 3о тысяч банок-то надо.

Откроешь такую, с картошечкой. Под рюмочку, после работы. Чем не селедка? Жуется отлично, соус томатный густой. Чем не селедка? Ничем. Тем более этикетка. З0 тысячи банок всего-то.

- Вы там (радировали) храните в трюмах только бескостную мякоть.

- А ус?

- К лешему! Только бескостную мякоть.

- Принято!

Вот так изловчились сдержать обещание Родине. Моряки, рыбаки и консервницы.

Встречали с оркестром, цветами, счастливыми семьями – жена, сын и теща; жена, дочка, теща и тесть. Кричат чайки, когда смолкает оркестр, играющий марш. Масляно плещет о пирсы волна. А вон и они, их дымки: «Гневный», «Вдумчивый», «Дружный». И «Армения» с уловом, закатанным в банки – 80000 в соку натуральном, 100000 посола пряного, 30000 селедки в томате, как указано на этикетке.

Три дня разгружалась «Армения», сразу в вагоны.