Анатолий Ива
Писатель
Маскарад

Маскарад

                            

 

 «Можно как угодно интерпретировать события.

   Но они всегда остаются тем, чем являются – событиями»

                                                                                                                                    Роберт Пауэлл

                                                      

                                                                               ***

 

Июль, 2019-й год. Областная больница. Высокое, похожее на общежитие девятиэтажное П-образное здание из не боящегося влаги кирпича

Во дворе стилизованный под прошлое храм «Великомученика Пантелеимона» - золотые купола, вселяющий надежду воскресный звон колоколов. С той стороны больничного корпуса высокий пандус, широкий козырек, раздвижные стеклянные двери – там приемный покой: по средам больница работает «по скорой».

У больницы имеются двухэтажное административное здание, гараж, подстанция, котельная, прачечная, серый приземистый параллелепипед морга, окруженный зарослями шиповника. Шиповник весной стригут. Всюду асфальтовые дорожки, скамейки, урны.

Свободная, не залитая асфальтом площадь территории отдана березам, рябинам и пестрым клумбам с петуниями. Березы унизаны гнездами грачей. Осенние рябины увешаны тяжелыми гроздьями ягод.

Лечись – не хочу! Не хочешь - не лечись.

В вестибюле больницы (сразу направо от лифтов) коридор, ведущий в подвал. В подвале гардероб, туалет и унизанный дверями коридор. Там размещается младший медперсонал и технические «службы»: санитарки, санитары, сестра-хозяйка, кастелянша, электрики, сантехники, дворники. Коридор заканчивается негаснущим плафоном и ступенями. Всего их пять, они ведут к железной дверь с надписью «Посторонним вход воспрещен». Замок магнитный и вмонтированный в полотно, его не видно – приложил в определенном месте карту и толкай. Открывается мягко. Закрывается быстро и плотно.  За железной дверью начинается хозяйство людей, занятых подачей тепла. Так считают все больничные работники. Все, кроме главного врача.

Только он один знает, что в подвале, за декорациями (журчащие трубы, гудящие насосы и прочая водонапорная требуха) находится секретная лаборатория.

Основное свойство всего «секретного», «сверхсекретного» и тщательно сокрытого состоит в двойственности – невозможно доказать, что оно есть, и невозможно утверждать, что его нет. Пятьдесят на пятьдесят. А половина – это уже много.

В определенном ведомстве лаборатория значится, как «Восьмая площадка». Или «Восьмерка». Есть также «семерка», «двойка», и другие цифры. О том, что творится там, лучше не думать.

Площадь подземной «Восьмерки» триста сорок четыре квадратных метра. Двенадцать пациенто-мест. Отличная вентиляция, бесперебойное освещение, идеальная звукоизоляция, сверхскоростной интернет и свой пищеблок. В коридорах кулеры, в закоулках туалеты и душевые кабины, в нишах комнаты персонального отдыха. В комнатах отдыха удобные раскладные диваны (в них обязательные подушка, одеяло, комплект белья), холодильники с соками и прохладительными напитками, столик с телевизором-плазмой. В некоторых разрешено курить.

Повсюду установлены камеры наблюдения и микрофоны. Совершенно открыто. Полы застелены мягким линолеумом под розовый мрамор.

Кроме входа с надписью: «Посторонним вход запрещен» (исключая ее сотрудников, «посторонними» являются абсолютно все) доступ в «Восьмерку» можно осуществить через лифт, гараж и морг.

Лифт грузовой, тот, каким пользуется больница. Но спускается он в лабораторию только при нажатии специальной кнопки, замаскированной под обычную с надписью «вызов». Кнопка, естественно, заблокирована.

В гараже это обыкновенный чугунный люк в полу – открывается только в случае спешной эвакуации. То есть, пока не открывался ни разу.

 В морге - это пахнущий формалином тусклый и длинный подземный ход на ширину каталки. Морг поставляет в лабораторию необходимый биоматериал. И не только морг. Но через него. А также посредством лифта.

Все продумано до мелочей. Мельчайших мелочей – никто ни о чем не догадывается и никогда не догадается. Люди из лаборатории растворяются в пестрой      многочисленности больничных работников. Их принимают за санитаров, слесарей, водопроводчиков и прочих, никому неинтересных персонажей.

«Восьмерка имеет четыре сектора: «Заместительная хирургия», «Коррекционная», «Палаты адаптации», «Палаты специального назначения». Также «Отдел кодировки» и «Отдел трансплантации». Словом, работы много, и работа чрезвычайно интересная.

В каждом секторе и отделе новейшее оборудование и инструментарий. Естественно, с учетом профиля. И особый, вделанный в стену шкаф с пуленепробиваемой стеклянной дверцей. Через нее виден красный, похожий на стоп-кран рычаг – в экстренном случае взорвать…

Проходя в лабораторию через насосы и водопроводную инженерию, неизбежно минуешь небольшой зал-музей. Нечто, напоминающее стенды-шкафы в Военно-медицинской академии. Но только посильнее: банки с аномальными половыми органами, мозгами, состоящими из трех-четырех полушарий, шокирующие уроды, сиамские близнецы, сросшиеся там, где это невозможно, дивные скелеты, принадлежавшие, неизвестно кому – человеку ли, животному или морскому чудищу. Есть и чучела – двуглавые собаки, шестиногие кошки, птицы с копытами или ящерицы с головами грызунов. Свет в зале-музее неярок, мертвенно-холоден, что обеспечивает атмосферу жути.

Музей для отпугивания – если кто-нибудь все же рискнет сюда проникнуть (а такое, в принципе невозможно), то упадет в обморок от страха. И для памяти – с этого когда-то начиналось.

Время - восемнадцать двадцать две. Самый разгар.

Шиманский у себя в «Заместительной хирургии» копается в «женщине». Еще два дня назад это существо могло так называться – «женщина». Ему, как всегда ассистирует понимающий      с полуслова Мальцев. Оба в зеленых костюмах, бахилах, шапочках, масках, с бинокулярными лупами на головах. Стерильность предельная. Осторожность в движениях тем более.  В перспективе – добиться устойчивого самооплодотворения. Не «случайного», а именно устойчивого. С устойчивым плодоношением. Повторив с некоторыми исправлениями свой прошлогодний эксперимент.

В «Реанимации» Липкин и Шелкова вживляют специальные чипы в свежую жертву ДТП – руки, ноги целы, но голова, практически, полностью расплющена.  Цель – сохранение всех двигательных функций после отделения от сохранного тела поврежденного черепа.

В «Отделе трансплантации» …  Впрочем, прервем перечень. Нас интересует разговор, происходящий в кабинете начальника «Отдела кодировки».

Начальник отдела Коробов отсутствует, в данный момент вместо него руководитель проекта - полковник Сухов.  Человек уже не молодой – некая рыхлость тела, седые волосы, глубокие морщины на лбу, свойственное накопленному опыту спокойствие и тихая, лишенная эмоций, как бы усталая речь. Его собеседник некто в махровом халате, имеющий оперативное имя «Оборотень».  Необходимое в проводимой операции качество «Оборотня» - умение имитировать голос. Из него вышел бы прекрасный эстрадник-пародист.

По сравнению с Суховым он молод, «спортивен», без признаков утомления. Лишь некое смущение во взгляде. Это понятно – задание весьма необычное. Отсюда и минутные, ничего не значащие колебания, которые всего лишь, естественный спад.  Нет ничего более неустойчивого, чем настроение. «Оборотень» и сам это прекрасно знал.

Сухов дает последние инструкции и напутствия:

- Как бы то ни было, Володя, рассчитывайте только на себя. Внушите себе, что вы один. Это мобилизует в любой ситуации. Знаете, во время кораблекрушения тонут те, кто надеется на помощь. После ресторана всякая поддержка прекращается.

- Я помню.

- Сегодня я вам советую съездить по адресу. Походить по двору. Зайти в ближайший к дому магазин. Вы должны знать, где какие отделы. Зрительно.

- Я понимаю.

- Перед сном еще раз посмотрите видеозаписи. Найдите новые мелочи и оттенки. Примерьте их на себя, впитайте. Еще раз прослушайте записи разговоров: интонация, паузы, дыхание. Не мне вас учить.

Володя кивнул.

- Вопросы по материалу есть?

- В плане информации нет. Но…

- Мы же с вами тысячу раз об этом говорили! И Петровский с вами работал. Она все равно обречена. Вы же видели фотографии. Тем более, вы должны учитывать относительность моральных оценок. Как на войне: гибель одного – трагедия, гибель миллионов – статистика. Считается ли солдат убийцей? Нет. Тем более (Сухов умышленно повторил эти слова), что у вас нет выбора. Долг – это отсутствие выбора. Долг, как высшая ценность, - категория «надморальная», если можно так выразиться. А если учесть последствия эксперимента, то здесь вообще неуместны никакие угрызения совести и взвешивания на весах добра и зла.  Наука, как и искусство, требует жертв. Наука прикладная - непрерывное жертвоприношение. Да что я с вами, как с нервной школьницей, начитавшейся Достоевского?

- Уже прошло.

- Очень хорошо. Теперь о ваших рисках. Если соседи вызовут полицию, сделайте все, чтобы избежать задержания. Я даю вам санкции на любые действия. Любые. Без церемоний. Последствия мы уладим. И никакого алкоголя. Мне Марков говорил, что даже капля может поставить процесс под угрозу.

- Само собой.

- Между прочим, впечатляет. Особенно тот ролик, где вы становитесь Мальцевым. Просто чудеса.

Володя улыбнулся.

- При этом никакой самодеятельности и импровизаций. Пошаговое выполнение плана.

- Так точно.

- Идите в душ, затем переодевайтесь. Через полчаса за вами прибудет Виноградов. Пора вам выбираться из этого бункера.

Володя улыбнулся и кивнул – действительно, пора, он здесь уже три месяца.

                                                                               ***

Немного истории.

Еще до приглашения в «Восьмерку» кандидат медицинских наук (биохимия крови) Коробов занимался аюрведой и изучал восточную философию. Большей частью для себя. Читал трактаты, тесно общался с йогами и фанатами правильного питания.  Что-то пытался практиковать. А потом его осенило! Может быть, как результат усилий. А может быть, то была чистая Милость.

Случилось это на расхожей фразе «Вы то, что вы едите». До к.м.н. Коробова вдруг дошел глубинный смысл выражения. Оно открывало совершенно новое измерение, если его воспринимать, как инструкцию.   

Также Коробов интересовался процессом человеческого восприятия. Причем не самим восприятием, а тем, что воспринимается. В частности, зрительно. Возникла пара: «восприятие – излучение». Излучение – та же йогинская «аура». Затем появилась новая двойка: «излучение – контекст». Затем еще: «контекст – тепловой спектр». 

Все, что человек видит, находится в «тепловом спектре». Тепловой спектр – спектр химических реакций.  Цвет – не что иное, как регистрируемая интенсивность теплообмена. Объем (форма) – не что иное, как регистрируемое сочетание цветов и их глубины.  

Мир – многоуровневая голограмма. Уровней миллионы, начиная с клеточного и даже атомарного. Атомарный, молекулярный и клеточный голографические уровни «базовые». Они фиксируются, но не осознаются, как процессы формообразования. Направленное усиление этих процессов, позволяет создавать необходимую для восприятия иллюзию. Глобально – «майю».

 Теория без практики – не стоящее гроша сладкозвучное «бла-бла». Через пять лет напряженного труда появилось оборудование для создания «перманентных объемно-зрительных феноменов».

В итоге… Трудно поверить, каких Коробов добился результатов. Еще труднее было поверить, когда к его работе подключились биофизики Лемешев (ученик профессора Иваницкого) и Волков (ученик профессора Фесенко). Тут уж….

Материалы (схемы, формулы, фото, видео…) немедленно отправили в Москву, затем немедленно засекретили и зашифровали – теперь сам черт не разберет. 

Уместно добавить, что биофизик Лемешев экспериментировал с «генераторами Павлиты», а биофизик Волков продолжал развивать идеи учителя относительно медиаторной роли циклического гуанозинмонофосфата в возбуждении фоторецепторов. 

После того, как Коробова заманили на «Восьмую площадку», на свет появился небольшой прибор размером со спичечный коробок. Его сокращенное название «ТАFC», что в дословном переводе с английского означает – «Транслятор-усилитель пищевого кода».

                                                                              ***

Задание «Оборотня» имело двоякую цель. Первая, наиглавнейшая - испытание «ТАFC» в реалиях обычной жизни. Вторая – «прервать птичий полет». Выражение иносказательное, конспиративное, означающее полную дискредитацию некоего господина Орлова.

Вытяжка из увесистой папки «Оборотня» (ее содержимое «Оборотень» знает наизусть). Предупреждаем, что может быть скучно. Но недолго.

 Итак, Орлов Валерий Олегович. Он же -  «Птица». Год рождения 1969, город Ленинград. Рост 178 см, вес 87 кг. Специалист по военной истории Европы в частности, Польши и Литвы.  Написал монографию «Москва. Станислав Жолкевский. Россия и Европа 1610-1612 гг.». Переведена на польский язык в 2003 году. Есть еще ряд менее крупных работ: «Рыцарство», «Стенобитная артиллерия», «Боевой порядок Средневековой кавалерии» и другие.

С 2000 года доцент кафедры истории нового времени СПбГУ.

В 1987 году организовал группу военно-исторических реконструкций русско-польской войны эпохи Смутного времени. Во время одной из разыгрываемых баталий погибло два человека. В связи с чем Сестрорецким народным судом г. Ленинграда был вынесен приговор, признавший Орлова одним из виновных в совершении деяния, предусмотренного ст. 213 УК РСФСР (нарушение действующих на транспорте правил об охране порядка и безопасности движения, если это повлекло гибель людей), с назначением наказания в виде двух лет лишения свободы условно.

Это бы ничего, ибо все относительно и смотря с какой стороны.  Но «Птица» имеет собственный взгляд на Ледовое побоище, административную деятельность А.А.С. (обчака) и В.И.М.(атвиенко). Касаемо последних взгляды эти носят яркий негативный характер. «Птица» их не скрывает, ссылаясь на якобы имеющиеся у него документы. Есть основания предполагать, что им готовится «разоблачительная» статья, которую он намерен опубликовать в одном из украинских журналов.

Во время частых поездок за рубеж позволяет себе неосторожные в политическом смысле высказывания. Не в том месте, не пред той публикой.  Настроен крайне оппозиционно и антипатриотически.  Неблагоприятно влияет на студентов.

При этом  владеет словом (устным и письменным), прекрасный (магнетический) оратор, блестящее чувство юмора. Диапазон чувства широк – от нецензурной, но уместной грубости до тончайших, предназначенных эрудитам нюансов.

В личном общении обаятелен, умело пользуется своей эрудицией, ценитель классической музыки и коллекционер пейзажной живописи.

Женат. Бездетен. В 2018 году у супруги была обнаружена аденокарцинóма шейки матки.

Имеет сексуальные отношения с Вероникой Пащенко, одной из своих аспиранток.  Связь не скрывает. И не афиширует.

Склонен к внезапным приступам гнева, заносчив, обидчив, болезненно самолюбив. Не курит. Не пьет кофе. Зато часто употребляет алкоголь, крепкие напитки. Любит застолья вне дома. Живет в трехкомнатной квартире (Каменноостровский проспект, 42-57), владеет автомобилем марки «Volkswagen Teramont» 2017 года выпуска. Имеет два телефонных номера, один из них только для деловых разговоров…

На месте подопытного Орлова вполне мог оказаться другой. Или «любой». Просто имелось определенное количество нежелательных для «Птицы» совпадений.

                                                                ***

Пятница, вечер. Ресторан «Casa Del Мясо», что на Биржевом проезде. Свободные от штукатурки низкие кирпичные своды, словно прижимающие посетителей к их столикам. Столики без скатертей – удобно и отвечает общему дизайнерскому замыслу. Кованые многоярусные светильники, вдоль стен диваны с подушками. Высокие, из бруска собранные этажерки-полки с винными бутылками: стоят, лежат, друг на друге громоздятся, демонстрируя этикетки.  Имитирующие ковку перила короткой, но широкой лестницы на выход. Это стиль. Все просто, в духе подвального кабака с претензией на «шик» – в такой вполне мог заглянуть обезумевший от голода Раскольников. Не хватает только мотива музыкальной машины «Kalliope». Вместо нее над стойкой висит экран для трансляции футбольных матчей. В данный момент он показывает новости. Но без звука – где-то что-то обвалилось.

Поэтому прекрасно слышны разговоры посетителей. Их половина зала. Особенно выделяются две компании – наши и группа иностранцев. Судя по речи, немцы. Наши, судя по речи, принадлежат к интеллигентскому сословию. Они преподаватели университета. Повод для заседания – день рождения одного из них. Фамилия юбиляра Дуров. Дуров с коллегами устроился за длинным, уставленным недоеденными яствами столом под окошком. Окошко своим подвальным контуром повторяет потолочный изгиб. Празднующих шесть персон, мужского пола. Ресторан выбран по инерции мышления – в период обучения студентов они заходили сюда в дни получек (парно, тройками, как сложится), благо от университета недалеко.

За столиком возле колонны сидит парочка великовозрастных влюбленных – дама лет сорока, кавалер, лет, примерно, тех же. Едят друг друга глазами. Под столом трогают друг друга ногами.

Еще потертого вида старики, кажущиеся каким-то недоразумением, настолько они «Каза мясе» неуместны.  Заняты медленным и бесстрастным жеванием.

Еще отдавшиеся спору, грозного вида мужчины. Остальных можно дорисовать самим.

В углу зала, сразу за стойкой бара устроился неприметный молодой человек. Настолько неприметный, что составить его словесный портрет будет весьма затруднительно. Молодой человек – вышедший на задание «Оборотень». Напряжен, но внешне расслаблен. Занят едой, но все видит и слышит.

По залу снуют официанты. Один из них отличается повышенной расторопностью и улыбчивостью. Причина – испытательный срок. В ресторацию Станислав Носов (так написано на бейджике) устроился всего месяц назад. А через месяц уволится, потому что он вовсе не официант, и не Станислав Носов. Он один из участников проводимой операции. В его функции входит точное повторение поедаемых доцентом Орловым блюд. Что кушает «Птица», то через несколько минут будет съедать «Оборотень». Очень удобно - официант Носов обслуживает их столы. Кроме того, он имеет дубликат ключа от кладовой, где хранятся запасы жидкого мыла, туалетной бумаги, освежителя, швабр и тряпок. И вообще он на подхвате. В зале на подхвате у «Оборотня» находятся еще два человека. Их задача - предотвращение сбоев в сценарии и транспортировка «Птицы».

В зале несколько душно.

«Птица» сидит между очкастым и толстобрюхим господами.  Во главе стола празднующий свое пятидесятилетие профессор Дуров. По левую руку от него устроился по-ленински лысый крепыш, по правую устроился тоже лысый. Но лысина его только на макушке. И, отражая светильник, очень забавно блестит.

На «Птице» белая рубашка, серые брюки, черные полуботинки. Рубашка глубоко расстегнута - ему жарко, лицо красное. Пиджак снят и повешен на спинку стула.  «Птица», как и остальные, заметно пьян. Но «в рамках». Ел салат с гребешком, хлебец, биточки по-скобелевски, овощи WOK. Пил вначале шампанское, потом водку. Водку пить продолжает.

Если приглядеться (чего, конечно в голову никому не придет), на «Оборотне» также белая рубашка, серые брюки и черные полуботинки. За это большое спасибо ребятам, занимавшимся наружным наблюдением. Одна особенность – рубашка и брюки словно с «чужого плеча», большего, чем нужно размера. От этого «Оборотень» кажется худым.

Снова стол Дурова. Пора здравниц и бодрых пожеланий миновала, очкастый господин заканчивает рассказывать, как он ездил в Рим и ходил в Колизей:

- Не протолкнуться! Будто народ подтягивается на гладиаторские бои. Попрошайки сидят на коробках, в инвалидных колясках, стоят, опираясь на костыли. Очень похожие на нашу шваль, только наглее. Чумазые дети, дев…

- Врешь! – перебил очкастого «Птица». - Какие чумазые дети? Мы в каком веке живем?

- Это я увлекся образами.

- Ну и…

- Тогда я беру и кидаю   какому-то волосатому мужлану монетку. Нашу десятку, случайно завалявшуюся в кармане. Он вначале не понял, и так радостно – грация, грация. Какая там «грация»!  А когда увидел, что я его рублями угостил, на меня посмотрел… Этаким Малютой Скуратовым. С таким презрением и злобой, что не дай бог! А ты говоришь, уважают.

- Ничего я не говорю.

- А вот со мной, ребятки, был случай…

Господин с блестящей лысиной не договорил – «Птица» вдруг встал из-за стола. Звякнули фужеры, скрежетнул по паркету стул.

К нему немедленно подлетел официант.

- Где у вас туалет?

- Вон там, - официант неопределенно мотнул головой.

- Где, «там»?

- Пойдемте я вас провожу, – официант расцвел приветливой улыбкой.

И повел слегка покачивающегося «Птицу», куда надо.  Сердце официанта Носова в эти секунды бешено стучало.

И не только у него. Оно начало стучать у «Оборотня».  И еще у одного дяденьки, который, делая вид, что кому-то звонит, крутился возле двери в уборную.

Уборная в ресторане отличная – четыре кабины, зеркало с подцветкой, успокаивающий шум вентилятора, жидкое мыло пахнет лавандой. В эти напряженные секунды в уборной никого – только дяденька, вертевшийся до этого у двери.

«Птица» вошел, расставив ноги, пристроился к изящному писсуару, расстегнул ширинку, громко пукнул и запустил сильную струю… Облегченно вздохнул, стряхнул, убрал, застегнул штаны, отошел. В этот момент в писсуаре автоматически зажурчало, а «Птица» получил специальным дезодорантом в нос. Из маленького красного баллончика.  После чего на долгое время перестал сознательно существовать.

Вначале его тело помещалось в одной из туалетных кабинок, затем было перемещено в кладовую, а после, «под покровом ночи» удалено из ресторана… Никто ничего не заметил, и заметить не мог – работали профессионалы.  

Когда бесчувственный доцент Орлов, подпирая головой перегородку, располагался на унитазе, в уборную быстро вошел «Оборотень».  И сразу к умывальникам.  Возле одной из раковин стояла забытая кем-то рюмка водки.

 «Оборотень» сунул руку в карман широких брюк и сильным нажатием кнопки включил «ТEFC». И замер, опершись руками о край псевдо-малахитовой столешницы. Глаза его вперлись в отражение…

Несколько секунд ничего не происходило, лишь ровным звуковым фоном шумел вентилятор. Затем по телу «Оборотня» прошла первая волна, очень похожая на сопровождаемый ознобом приступ тошноты. За ней еще одна, отчего ему стало душно и показалось, что запахло озоном. Ладони вспотели, во рту появился кислый вкус. Но «Оборотень» о неприятных ощущениях мгновенно забыл – началось превращение.

Отражение в зеркале стало быстро меняться: лицо начало распухать, появились мешки под глазами, длинные носогубные складки, подбородок слегка раздвоился. Губы приняли новый, презрительно брезгливый изгиб. Волосы меняли свой цвет и фактуру. Из светлых и прямых, они превращались в черные, слегка тронутые сединой завитки. Брови закосматились и нависли над глазами, которые также изменились – карие, с красными жилками на белках. Грудная клетка, покрываясь брутальной порослью, расширялась, плечи закруглялись, живот вздувался. Кисти набухли венами.

Через пять минут перед зеркалом стоял доцент Орлов. Ничем не отличимый от «Птицы», который сидел в двух метрах на унитазе и громко сопел.  Первая часть программы была выполнена – Оборотень «стал» Орловым Валерием Олеговичем.

Как надолго? До первой дефекации.

Насколько успешно? Ближайшее будущее покажет.

- Я тебя умоляю… Прекрати…. Как ты меня измучила! – проговорил Орлов, пробуя свой голос. Нормально…

Орлов брызнул водой на лицо, прополоскал водкой рот, протер ею грудь и шею, вышел из туалета.

- Фу… - сказал он, вернувшись к компании и шмякаясь на стул.

Момент для «Оборотня» ужасный.

- А мы думали, что ты там уснул, - Дуров осклабился.

Нет, все нормально. Для всех он – Орлов.

- Да вот лицо помыл, - Орлов придвинул к себе тарелку с остатками салата WOK, - а на руки не хватило, пришлось ждать, пока вода наберется.

- Где? – пузатый господин не понял шутки.

- В бачке.

Очкастый хмыкнул. В это самое время официант Носов быстро убирал со столика «Оборотня» тарелки – как будто того никогда в ресторане и не было.

- Да! Тебе, Валера, звонили, - один из компании кивнул на висящий на стуле пиджак.

Орлов вынул из пиджака мобильный, глянул:

- Жена. Никогда не даст спокойно посидеть.

Он прилепил к уху телефон:

- Это я.  Звонила?

Орлов хмуро слушал… Поморщился:

- Скоро. А ты как?

Пальцы его свободной руки начали  барабанить по столу.

-- Передавай от нас привет, - шепнул Дуров, сделавший грустно-понимающее лицо.

Орлов облизнул губы. Щелкнул хлебную крошку, она попала в по-ленински лысого.

- Я же сказал «скоро»! – и он прервал жену. - Все! До встречи.

- М-да… - протянул очкастый. – Все под богом ходим. А какая была жен…

Он осекся. Орлов скривился:

- Что-то бог у нас не очень добрый.  Я вот давно хотел у тебя спросить, Горюнов. Было у тебя что-то с нею?

- С кем?

- С моей ныне смертельно больной женой.

- Ты о чем, Валера?!

- О том. Сам сейчас сказал. Во всеуслышание. Все слушали?

- Ты не так понял.

- А ты следи за языком.

- Хватит, ребята! А ты, Валера, не заводись, – ласково попросил Дуров.

- Все! – Орлов резко поднялся и сорвал со стула пиджак. – Мне пора домой, братцы. Браться, браниться, брабрашиться.  Официант!

Тот немедленно подбежал.

- Вызови мне такси! И почему ты выглядишь таким дураком? Советую тебе избавляться от лизоблюдства. На чаевые это не влияет. Ни-ка-пель-ки. Запомни.

- Валера! – одернул толстопузый.

- Ох, я и зол! Ну отчего, именно со мной?

Покрасневший официант Носов исчез.

- Но ведь, дурак! Как она меня разозлила! Давайте-ка, на посошок. Разливай!

Все выпили, Орлов не успел. Вначале, чертыхаясь, проверял содержимое карманов: носовой платок, ключи, расческа, бумажник… А потом прибыло такси. Ресторан доцент Орлов покинул в двадцать один час тридцать две минуты.

                                                                               ***

В такси Орлов докопался до водителя:

- Включи музыку, мастер! Или ты не мастер? И чем у тебя в машине так воняет? Нет! Выключи. Этот дебилизм слушай сам!

То ему становилось жарко, то слишком «перло» из кондиционера и снова жарко. То едут медленно. Хотя, скорость восемьдесят. И ехать не более десяти минут.

Напротив магазина «Дикси» (Каменноостровский-50) Орлов вылез из машины, не дав водителю на чай ни копейки. Без пяти  десять вошел в магазин, в десять ноль три стоял у кассы. В корзине фляжка водки «Пять озер» и шоколадка. Водку Орлову не продали.

- Да вы чего?!

- Извините, время, - ответила усталая кассирша, предчувствуя истерические разборки.

- Какое еще время?! Я взял товар до десяти. Прошу пробить. Пока прошу, а не требую.

- Я бы рада, но касса…

- Сука ты, а не касса!

Оставив корзину, Орлов вышел из магазина.

И уже без признаков опьянения и гнева направился к себе домой. Проходя по двору, бросил внимательный взгляд на машину.

Перед тем, как подняться, он открыл почтовый ящик и вынул из него конверт. В конверте его ждали перчатки из особой, не рвущейся резины. Конверт в штаны, перчатки немедленно на руки.  Мобильный, ключи, бумажник, расческу протереть носовым платком. Пуговицы пиджака тоже.

                                                                            ***

Тишина, пахнущая тоской и болезнью. В прихожей никогда не гаснущий светильник в виде старинного уличного фонаря. Дверь в туалет приоткрыта.

- Это ты? – слабо донеслось из комнаты жены.

Ноги не вытирать. И не переобуваться. А вот пиджак снять.

- Я! А кто еще может прийти? Тем более, с моими ключами?

- Ты долго.

- Лучше, долго, чем никогда. Я сейчас.

Орлов прошел в кабинет. Где уже около года не только работал, но и спал, ел, пил водку.

Диван с подушкой и пледом, заваленный бумагами стол.  Стеллажи с книгами. Наполовину задернутые шторы. Ковер, кресло. На стенах портрет Казимира Великого, фотография Варшавы, портрет молодого Орлова. В углу на особом крепеже настоящие рыцарские доспехи. Кольчато-пластинчатые, с гравировкой. Похожий на мотоциклетный шлем с птичьим передом, грозно выпяченный нагрудник, фантастических размеров «гульфик», остроносые стальные башмаки. И меч, зажатый в латной рукавице. Острый, с длинной витой рукоятью.

В комнате жены она сама, полусидящая на двуспальной кровати, закрытая по шею одеялом. Крайне неприглядная – без волос, изможденная, до голубизны бледная.  Сейчас, в сумерках, кажущаяся бумажной. С отчетливыми кругами вокруг впавших глаз. Как ямы. В них страдание и покорность. Покорность усилена обезболивающим. Рядом столик с подносом. Поднос заставлен чашками, стаканами, склянками. В углу бормочущий телевизор. На телевизоре икона-складень. Тюлевая, во всю стену занавеска, создает иллюзию аммиачного болотного тумана или кошмарного сна.

- Ну как все прошло, Валера?

- Еще не прошло, мне пришлось уехать.

- Но ты же понимаешь… И почему ты в уличной обуви?

- Да, я понимаю. И сострадаю. Тебе, себе, нам. А что у тебя было с Гриневым? Ведь ты знала его еще до меня!

- Ты, о чем? Я не понимаю.

Черные глаза жены расширились.

- О приступе пьяной ревности на почве хронической усталости. О внезапном моем безумии. Или невменяемости.

- Что с тобой? Валера, не пугай меня, мне и так очень плохо.

- Сейчас я тебя избавлю от всех твоих плохо и больно. Но сначала позволь…

Орлов замолчал. И подойдя к телевизору, опрокинул его на пол. Грохнуло, хрустнуло, разбилось. Икона отлетела под комод. Жена вскрикнула, затряслась и зашептала:

- Валера… Валера, что с тобой. Это не ты. Господи, помогите. Валера, успокойся… Ты очень пьян.

- А ну молчать! – гаркнул Орлов. – А ну марш под одеяло! Видеть тебя не могу! Прячься, тварь! Слышишь?!

- Вале…

- Прячься! Как в детстве.  Как Достоевский! В мешок! А-ну!!!

Онемевшая жена Орлова сползла с подушки и закрылась одеялом. От ужаса она не могла даже плакать. И забыла о том, что больна.

Орлов быстро вышел, металлически звякнул у себя в кабинете. Что-то железное гулко упало. Снова вошел и тяжело дыша, приблизился к кровати:

- Вот теперь все…

                                                                               ***

Через пять минут он вышел из квартиры, не захлопнув дверь. С окровавленным мечом в руке.

Вторая часть операции завершилась.

                                                                                 ***

Часть третья.

Орлов, он же «Птица», очнулся в своем автомобиле.  В очень неудобной позе – голова упиралась в дверцу, скрученные ноги вмялись коленями в переднее сиденье, каблуками в обшивку заднего, на котором лежал.

«Птица», кряхтя, сел и разогнулся.

Да, он в автомобиле. В своем.  Автомобиль во дворе, и двор его собственный.

Утро. Но сколько времени, неизвестно. И где пиджак, тоже неизвестно. И что было раньше тоже…

Потом он вспомнил – ресторан, юбилей Дурова. Много пили. Но почему в машине, а не дома? И где ключи?

Вылез, чувствуя колючие мурашки в ногах. Застегнул рубашку. Обошел машину. Еще раз. И заметил, что багажник приоткрыт.

 В нем… В нем меч и скомканное полотенце. Зачем в багажнике меч? Кто посмел прикоснуться к мечу? Кто посмел?  Он же просил не прикасаться!

Голова Орлова соображала очень еще слабо. Двоилось – это все кажется или нет? Он вынул меч и стал рассматривать.  Почему «дол» (термин) и лезвие такие грязные? Заржавели? Невозможно.  И полотенце. Что за пятна?

«Птица» не придумал ничего лучшего, как понюхать. И потемневшее на кромке лезвие, и полотенце. Пахнет… Полотенце пахнет женой, ее усыпальницей-спальней. А где жена? Глупо – жена дома. Домой.

Валерий Олегович с полотенцем и мечом в руках побрел к подъезду. Слабость в ногах, дрожь в животе, в голове сумятица.

 Дверь распахнулась, и выскочил вертлявый шпиц Анисимова. За ним Анисимов.

- Утро доброе, Валерий Олегович! Ого! Вот это трофей. Из музея? Какой (кивком на меч) красавец.

- Да, - хрипло ответил Орлов, - из музея.

На сердце у доцента стало очень тяжело и тоскливо – его охватило предчувствие беды. Свершившейся без него, но с ним.

Поднялся на этаж. Замер перед дверью. Дверь приоткрыта.

Вошел, задыхаясь от волнения.

- Галя…

Тишина, пахнущая тоской и бездной.

- Галя… Ты спишь?

Тишина.

Словно швабру Орлов прислонил меч к стенке, бросил на пол окровавленную тряпку, сбросил полуботинки и босиком к жене в спальню… Осторожно, но быстро.

Еще с порога увидев… И закричал, будя хриплым криком соседей снизу. Завизжав и затопав, отчетливо поняв, что он увидел. Не слыша своего визга, не чувствуя ледяного холода в ступнях…

Через час на доцента Орлова завели уголовное дело, длящееся до сих пор: экспертизы, опросы свидетелей, допросы, снова экспертизы. Старания адвоката «смягчить». Надежда на смягчение есть. Во-первых,….

Впрочем, судить пока еще рано. Но судить необходимо.