Анатолий Ива
Писатель
Прэжэн

Прэжэн

       Московская область, самый ее край, поселок Знаменский. Он же – станция на перегоне между Можайском и Вязьмой. Здесь пасут коров, откармливают свиней. На местном молокозаводе делают сметану и творог, потом отправляют в Москву. За это в Знаменский посылают студентов из педагогического - помогать заготавливать сено. Состав смешанный – учатся на разных факультетах и курсах. На сено девчонок не берут. Работают, как минимум, месяц.

События имели место в 1972 году. Точнее, событие – к Малышеву подошел Анисимов и спросил:

- Скучаешь?

- Скучаю, - ответил Миша.

Вторая половина воскресенья отличалась какой-то фантастической замедленностью времени и невозможностью его убить: либо лежать в бараке и ждать ужина, либо перед ужином пойти на речку. Купаться или простирнуть одежду - хозяйственным мылом потереть носки, футболку, рубашку. В это воскресенье было пасмурно и холодно – о речке даже думать не хотелось. И читать не хотелось, да и нечего - все привезенное с собой прочитано.   

- Хочешь развлечься?

- Развлечься?  А чем?

- Пошли на станцию. В буфет.

- Да я… – Миша поправил очки.

- А я тебе не выпить предлагаю. Там нашелся один клоун. Так называемый «дядя Коля». Дает представления. Местная знаменитость мелкого масштаба. Пойдем, чего валяться? Кораблев уже ходил. Он, кстати, мне о чудаке и рассказал.

На станции в буфете Миша уже был.  Один раз, еще в первую неделю, в первое здесь воскресенье - искали в поселке пиво, им сказали, что можно купить на станции. Но с наценкой. Пиво Малышев не любил, шлялся за компанию. Но и к кампаниям отношение у него было такое же, как к алкоголю – только, когда припрет.

Свой индивидуализм он скрывал.

- Пошли.

По дороге Анисимов объяснил:

- С мужичком происходят необъяснимые вещи. Выпив, он начинает… Нет, не скажу.

- Почему?

- А для сюрприза. И чтобы провести чистый эксперимент. Я-то уже в общих чертах знаю, чего ожидать, так сказать, встроен, а ты у нас чистый наблюдатель. Интересна твоя реакция. И оценка.

- Чего?

- Увидишь.

Они шли по центральной улице мимо почтового отделения. Из него выскочили местные девчонки, приходящие вечером в субботу «послушать магнитофон». Вчера тоже приходили. Анисимов остановился с ними потрепаться. Темноволосая девушка по имени Зина Мише нравилась. Просто нравилась, без намерений. Нравилась по сравнению с остальными, те казались слишком «деревенскими».

Малышев слушал болтовню, смешки и жалел, что вышел из барака. Лучше глупо лежать, чем глупо стоять.

Мимо пробежала лохматая собака, тявкнула, и Анисимов опомнился. Двинулись дальше. Но до станции Анисимов не дошел – возле магазина они встретили Журавлева. Журавлев отличался тем, что носил тельняшку, хрустящую от пота – в ней он работал, спал и делал все остальное. В частности, добывал вино. В руках у Журавлева была авоська. Журавлев ее тряхнул, в ней звякнуло.

- Две? – полюбопытствовал Анисимов.

- Три! – самодовольно ответил Журавлев. – Можем угостить.

И он косо посмотрел на Мишу, так как единственный из всех распознал в нем индивидуалиста, отщепенца и трезвенника. Миша поправил очки. Анисимов на секунду заколебался, потом почесал плечо и плюнул:

- Дьявол ты, искуситель! Идем!

- А как же буфет? – Миша почувствовал себя дураком.

- Так… ты сам. Тем более, что английский не мой профиль. Потом расскажешь. Это тебе поручение – произвести квалифицированную экспертизу. Или с нами на завалинку?

- Нет, я лучше в буфет.

- Правильно, не пожалеешь.

Так они посередине улицы и расстались. Улица – два ряда одинаковых домишек по обе стороны глубокой колеи: засохшая в корку елочка тракторных колес.  Заборы, березы, калитки, скамейки. За заборами и перед ними ходят куры. На перекрестке с другой такой же улицей черный от времени колодец посередине непересыхающей лужи.

Через десять минут Малышев был на станции.

Станция типичная – желтоватое оштукатуренное здание, портик на четырех исцарапанных надписями колоннах, подпертая кирпичом распахнутая дверь. Видны хмурый зальчик ожидания, зарешеченное окошечко кассы, над ним расписание.

 Слева от вокзала, лицом к железнодорожным путям всегда закрытый газетный киоск.

Справа, за кустами акации длинное кирпичное строение с небольшими узкими окнами и высокой железной трубой. Вход с торца: cтоптаное крылечко под козырьком, обитая цинковыми листами дверь «Буфет».

После улицы показалось, что в буфете было темно. Так и было: сумерки, созданные табачным дымом и очень слабым освещением – одна лампочка в стене над столиками, две над прилавком, за которым располагался буфетчик, касса и предлагаемый ассортимент.

Столов несколько: три круглых «стоячих» и два со стульями по углам. За одним из столиков сидел человек. Кроме него и одетого в белую куртку буфетчика не было никого.

Буфетчик (квадратный, щекастый, волосы ежиком, наглый взгляд) Мише не понравился. Он собрался выйти и еще раз внимательно посмотрел на сидящего. Ему казалось, что «представление», о котором говорил Анисимов, как-то связано с гармошкой и частушками.  Гармошки не было.

- Что? – спросил буфетчик. - На дядю Колю пришел? Уже пронюхали? Смотри, ему не жалко. Да и мне тоже. Только вот смазать нужно?

- Что, простите? – Миша поправил очки.

- Купи ему сто грамм водки! Если хочешь, и себе. Водка свежая, только вчера привезли, - и буфетчик засмеялся своей шутке. - Да ты не дрейфь! Не пожалеешь. Мы привыкли к его тарабарщине, а новому человеку может быть интересно. Наливать?

- Наливай! – хрипло донеслось из угла.

Дядька налил полстакана водки, поставил на блюдце и придвинул Сергею:

- С тебя девяносто копеек.

Миша расплатился и тарелочку взял. И понес его «дяде Коле». Чувствуя себя уже не дураком, а полнейшим идиотом.

Дядя Коля выглядел не дядей, а дряхлым стариком. Понурого, забитого вида. Худое морщинистое лицо, седая щетина, острый подбородок, седые неопрятные космы из-под вытертой, потерявшей цвет и форму кепки. Блеклые, уставшие от пьянства глаза и тройные мешки под ними. Длинный нос с бело-выпирающей горбинкой.  Длинная сухая шея, уходящая в свободный ворот грязной рубашки.

Был на нем и пиджак, тоже замызганный и без верхней пуговицы. Штаны заправлены в светлые от пыли кирзовые сапожищи. Руки лежали на столе - темная тонкая кожа, почти черные вены, худые пальцы с коричневыми ногтями, узлы суставов.

Между крестьянскими кистями дяди Коли находилась тарелочка с кусочком хлеба, скелетиком кильки, брошенным поверх окурков.  В середине стола лежала скомканная пачка «Севера» и спичечный коробок.

- Ну, милости просим, - дядя Коля приподнял кепку и улыбнулся.  

Малышев сел напротив старика.

- Откуда родом? – спросил дядя Коля, глядя на принесенную порцию.

- Из Москвы.

- Как там столица? Стоит? К Мавзолею тянутся очереди? Звезды горят?

Было непонятно, зачем эти вопросы. Миша допустил, что может быть это часть начавшегося балагана. Ответил:

- Москва живет. Куранты бьют.

- И мы тоже, слава богу, пока еще живы. И ходики у нас тикают. Это мне? – он кивнул на водку.

- Это вам, угощайтесь.

- Благодарствую. Меня добрые люди часто угощают. Не знаю, за какие заслуги, но угощают. Все пытаюсь узнать, но не успеваю. Но и обидеть подносящего не могу.

Проливая на подбородок капли, дядя Коля выпил. Куснул хлеба.

- Приду иногда выпить водочки или пивца.  На людей посмотреть путешествующих. Но не часто. Выпью, а потом уже не моя забота. Моя забота, чтобы меня не боялись. А за что? Они говорят, за безумие. Спорить не могу, каждый пьяный человек безумен. Но пока трезв, безумным себя считать не могу. Я трезв?

- Не знаю.

- Трезв. И только в самой малости под этим делом еще со вчера.  В самой похмельной малости. А она, паря, в особую тяжесть: ни туда, ни сюда. Просить не имею права, но еще от одной не откажусь. Так вот.

Миша встал и принес еще порцию водки, чувствуя, что буфетчик улыбается и смотрит ему в спину.

- Благодарствую. Вот, - он взял стакан, - водка. Или верная смерть. Телу и душе. Лучше не пить. Но и без нее нету жизни.  Да, не пить лучше. Ху!

Дядя Коля, проливая капли выпил. Вытер губы рукавом. Закрыл глаза.

А Миша снова захотел уйти. Теперь уже точно. Но не успел.

- Зови меня Тед.  

Миша вздрогнул.

- Просто – Тед, – голос дяди Коли утратил хрипотцу. – Я люблю знакомится с новыми людьми. Без предисловий и долгих вступлений. Я – Тед, и все!

Он бодро хлопнул рукой по колену и посмотрел на Малышева.

 С новым изменившемся выражением – глаза стали ясными, губы изобразили некое презрение, смешанное с достоинством. Плечи расправились. Но главное, и очень в тот момент страшное, – произнес это дядя Коля на великолепном английском. Даже не английском, а «американском». В лингафонном кабинете имелось много образцов английского говора: наречия, диалекты, сленги… Речевые образцы   англичанина, американца, канадца, индийца. Английский, на котором сказал дядя Коля, имел характерный американский акцент.

Так определил Миша.  Уже позже, когда возвращался и пытался понять, что произошло.

- Да, сынок, - дядя Коля улыбнулся, наполовину беззубым ртом. -  Без званий и «мистеров». И если ты угостишь меня сигаретой, я обязательно спрошу, как мне обращаться к тебе.

Изумленный Миша вынул из брюк пачку болгарского «Солнца».

- Вот, угощайтесь.

- Не понял. Ты что, не умеешь говорить?

Малышев сообразил, что предложил сигареты на русском.

- Вот, угощайтесь, - повторил он на английском.

Дальнейший разговор проходил только на нем.

- Ты не здешний? – спросил дядя Коля, вынимая сигарету, - Из эмигрантов?

- Почти.

- Недавно приехал? Говоришь как-то странно.

- Недавно.

- Это беда, - он чиркнул спичкой и закурил, - Однако, дрянь. Я о табаке. Но лучше дрянь, чем ничего. Нет большей муки, чем хотеть курить. Люди из-за этого погибали. Учиться к нам приехал?

- Учиться.  

- Все очкарики учатся. А я не успел. Хотел, но… Дрянь табак. Вот что я тебе скажу, сынок. Если ты угостишь меня также еще одним глоточком, я расскажу тебе, почему я не успел. И расскажу, почему хочу рассказать. Но если тебе трудно, считай, что я ничего не говорил. Понимаешь? Границы переступать нельзя. Без приглашения.

Дядя Коля смотрел на Малышева. Прямо в глаза. Но в то же время, словно сквозь него. Сквозь стекла, зрачки, затылок и дальше. Этот необыкновенный пронизывающий взгляд сделал дядю Колю другим. Уже окончательно – изменилось в нем все: осанка, выражение лица, тембр голоса. Голос стал сочным и низким, как будто дядя Коля помолодел. Из-за голоса, показалось, что он даже стал крупнее и как-то размяк, утратив сухую жесткость.

- Ну так, как? Я бы не просил, и сам бы тебя угостил за знакомство, но… Все пропито, все безвозвратно пропито.

- Один момент. Конечно, Тед (Миша рискнул подыграть), сейчас.

- Ну? – спросил буфетчик, наливая, - Начинается? Ты, я вижу, понимаешь?

- П-понимаю немного.

- И о чем он?

- Потом, я поговорю с вами потом.

- С тебя девяносто пять копеек.

Миша вернулся к дяде Коле. Тот кивнул и улыбнулся.

- Спасибо, сынок. Что-то ты испуган. Тебя обидели?

- Нет, все нормально.

- А сам? Почему не принес себе? Так не пойдет.

- Я… Да, конечно, Тед. Сейчас.

Через минуту они поднимали стаканы.

- За тебя, сынок. Пусть у тебя получится все, что ты задумал. Как твое имя?

- Майкл

- За тебя, Майкл.

Миша сделал глоток, но отвратительного вкуса водки не почувствовал, не заметил. Как не заметил, что в буфет кто-то вошел. Он изучал дядю Колю. Он был дядей Колей заворожен.

- Думал, что виски, а это разбавленный спирт. И ладно. У меня тоже с глазами теперь неважно. Не то чтобы слепну, но вдалеке ничего не вижу. Тебя хорошо, а дальше болотный туман. А раньше в консервную банку со ста ярдов попадал. Без хвастовства. И прятаться умел, так, что никто без собаки не найдет. Отец у меня был охотником. А я хотел в науку. Знаешь, как все мы в пятнадцать лет – как устроен мир, атомы, звезды, радиосигналы. Вот и я хотел в колледж.  Читал разное, с нашим учителем вечера проводил. А когда собрался поступать, началась война. Вначале нас она вроде не касалась – вы там в Европе сами разбирайтесь. Но потом был Перл-Харбор. И мы прониклись. И я в том числе. К тому же возраст призывной. Тебе интересно, сынок? Я ведь люблю болтать, жаль вот, не с кем.

- Да, да, очень!

Миша не лгал. Ситуация, в которой он оказался, была интересной. Мучительно интересной – что вообще происходит?!

- Ну и разные курсы подготовки, подготовительные сборы. Какая здесь физика? И меня заметили. Мое умение стрелять, маскироваться, быстро бегать и все остальное, что умеют охотники с пеленок. Это сейчас я похож на мешок с дерьмом, а раньше… Много чего было раньше. Так вот, направили меня в один палаточный лагерь, о котором я рассказывать не имею права даже господу богу. Очень умные там ребята.  Вот и все на этот счет сведения. Три месяца. Но я хитрый. Понимаешь меня, Майкл?

- Не совсем.

- Я расскажу тебе, что случилось дальше, если ты снова со мной выпьешь. Не настаиваю, разумеется. Но к слову.

Миша купил дяде Коле еще. На последние деньги.

И дядя Коля, глотнув водки, от лица Теда рассказал, как его определили в особый отряд и отправили на самолете в Нормандию.

- Учебник истории повторять не буду, ты лучше меня все учебники знаешь. Да и что военного могу рассказать? В боях мы не участвовали, были иногда операции, но не так чтобы с артиллерией и авиацией. Чуть-чуть постреляем и дальше искать.

- Что?

- А я не говорил? Значит, мне уже хватит, раз нитку терять начал. Искали мы штабные и технические документы. И другие бумаги, остающиеся после отступления немцев. Не все они увозили с собой. Что сжигали, что-то прятали, что-то просто бросали. Тогда уже было не до бумажек и сейфов. Были у нас ребята спецы по немецкому, любой шрифт мгновенно прочтут. И инженеры были, чтобы чертежи сходу читать, чтобы отделить плевелы от пшеницы. Я и еще несколько ловких ребяток наших умных экспертов сопровождали. Иначе – обеспечивали безопасный сбор информации. Так вот однажды, подходит к нам наш капитан и…

На этом месте дядя Коля смолк. Внезапно, как будто на полуслове выключили радиопередачу. Дядя Коля закрыл глаза, облизнул губы, и голова его упала на грудь.

Миша замер. Не понимая, что произошло.

- Он уснул, - подошел буфетчик с тряпкой и тазом. – На сегодня концерт закончен. Артист устал.

- И что с ним будет?

- Проспится и через пару часиков домой пойдет. Он здесь недалеко живет. Пусть сидит, мне не мешает - мужик тихий, не злобный, драться никогда не лезет.   Ему…

Перекрывая слова, с грохотом пронесся товарняк. Что в эти мгновения говорил буфетчик, Миша не слышал.

- … три недели, месяц. А потом снова срывается и уходит в запой. А так, как деньги быстро кончаются, начинает приходить сюда. Вымогать. Покушать, выпить. Дают по жалости, а потом, когда дядя Коля выпьет, уже угощают от удивления. Не без моей помощи, - буфетчик хитро Мише подмигнул. - Наши его  давно уже не слушают. Да и непонятно, что он лопочет. Сам себе или вот таким, как ты, проезжим. Уже третий день гастролирует. Вчера одного из ваших смешил. Скоро завяжет.

- Почему?

 - Потому что больше пяти дней питья дядя Коля не выдерживает.

- И давно это с… с дядей Колей?

- Не знаю, я сам здесь всего второй год. Получается, что для меня уже второй год. Вначале прогонял, потом плюнул. Ну и, сам понимаешь, свой интерес нашел.

Дверь хлопнула, вошла группа путейских в засаленных спецовках. Один весело обратился к буфетчику:

- Привет советской торговле! Что у нас сегодня в рюкзаках?

На улице Миша почувствовал что-то похожее на недовольство. От того, что дяди Колина история оборвалась, но больше от невозможности объяснить. Найти логическое основание происшедшему. Почему мужик из глуши, напившись, говорит, как американец? Почему не сочиняет по-русски? Никак и ничем объяснить такое нельзя. Но необходимо, иначе покоя не будет. Конечно, он сумасшедший, но почему таким образом? Например, называл бы себя изобретателем машины времени или даже Маршалом танковых войск. Но по-русски. Или нес бы бессвязную чушь на английском, отдельные слова и фразы. Вдруг он его учил, а под действием водки, память его начинает работать на полную. Тоже понятно, хотя вряд ли этот Коля учил английский. Такое с натяжкой приемлемо. И как говорит? С блеском! Ни один из их преподавателей так слова не произносит. Вот у кого надо учиться живой речи! Тоскливо.

Тоскливо было не только от ненужной тайны, еще от зависти – Миша понимал, что сколько бы он ни старался, так легко и естественно говорить он никогда не сможет.

Малышев прошелся по поселку, постоял на мосту, покурил и вернулся в спящий уже барак.  Настроение было паршивым.

                                                            ***

Для кого-то понедельник – день тяжелый.  Для Малышева он был неправильным – все получалось не так, как ему представлялось. Вначале, вроде, нормально. Когда ехали в поля (грузовик, наполненный студентами, граблями и вилами), Анисимов спросил:

- Ну как?

- Что «как»?

- Не что, а кто. Как дядя Коля? Видел?

- Не было дяди Коли. Зря ходил.

Миша не хотел посвящать Анисимова, решил сам разобраться, без чужих идей и шуток, поэтому ответ ложью не посчитал.

- Понятно. Я тоже жалею, что с нашим моряком связался – голова просто раскалывается.

Больше они не говорили.

После работы объявили, что будет общее комсомольское собрание. По поводу плохой работы, конфликта в хранилище и тайного пьянства. Миша решился на собрание не идти. Когда стали собираться в столовой, он пошел на станцию. Чтобы изучать дядю Колю и его феномен. Представлялась картина: они опять сидят, в буфете никого, ему не мешают. Он задает дяде Коле вопросы и больше ему водки не покупает. Только, чтобы «смазать».

Вот здесь произошел сбой. Буфет был закрыт.

- А почему закрыто? – спросил он у тетеньки в фуражке, подметающей площадку перед зданием вокзала.

- Сегодня буфет работает с половины десятого.

- Почему?

- Потому что, в двадцать два ноль пять пройдет московский «пассажирский». Стоянка двадцать минут. В двадцать три одиннадцать витебский «скорый». Стоянка двадцать пять минут. Сегодня буфет в ночную, до шести утра.

- А почему вчера он работал в это же время?

- Не морочь мне голову, иди и сам посмотри расписание.

Миша поправил очки. Зашел в зал, посмотрел расписание проходящих поездов и понял принцип работы вокзальной забегаловки.  И пошел назад.

«Приду к десяти!» - решил он. Но не пришел, потому что лег ненадолго вздремнуть и вздремнул до утра.

На следующий день с обеда пошел дождь. Работу свернули. И Миша пошел искать дядю Колю в поселке.  Не мог он о дяде Коле просто так забыть. Тем более, что дождь кончился. Сыро, хмуро, но без дождя.

У какой-то тетки возле магазина он так и спросил:

- Где у вас живет дядя Коля?

-  У нас здесь каждый третий «дядя Коля». Тебе который нужен, лопотун?

- Наверное, он.

- Видишь железную крышу? Там «переулок Чкалова».  Пойдешь по нему до «переулка Лаврова». Повернешь направо, сразу третий дом.

- Благодарю.

- Не на чем! – и тетка нехорошо засмеялась. Миша поправил очки.

Домишко был ветхим и постепенно расползающимся – крыша под серой дранкой имела наклон, один его угол врос в землю. Покрытый ягелем забор готовился упасть в высокую крапиву и репейник Калитка приоткрыта, почтовый ящик ржавый.  За домишкой угадывался заросший травами огород или сад.

Малышев войти в калитку не решался - шел, шел и вдруг струхнул.

- Ты, молодой человек, кого ищешь?

Миша обернулся. Рядом стояла бабушка. В платочке, длинной юбке, меховой безрукавочке – очень приятная старушка.

- Дядю Колю.

- Правильно пришел. Только он, наверно, еще спит. Который час?

Миша взглянул на часы:

- Половина четвертого.

- Нет, уже встал. Он, когда утром возвращается, половину дня потом спит. Но сейчас уже, должно, встал.  Загляни, он человек смирный.

Бабушка сказала «должно» с ударением на «до».

- А… скажите, бабушка. Вы дядю Колю хорошо знаете?

- Коленьку? С детства самого. И сестру его знаю, и всех их, Матюхиных, знаю. Соседи, чай. Как не знать?

- А вы не могли бы мне о нем рассказать. Ну…  как он живет, как жил, чем занимается, где работает.

- Могу, тайны ни для кого нет. А тебе, милый, зачем?

- Я вчера его слышал. Там, на станции. Ну… во время. И хочу из… поговорить с дядей Колей. Мне его жалко!

Это было правдой – Мише было дядю Колю очень жалко. Почему - непонятно, но жалко.

И бабушка здесь же у калики рассказала.

Работал дядя Коля пастухом. До войны, еще парнишкой. Потом мобилизовали. Воевал, ни разу не был ранен. Вернулся. Всем на зависть – здоровый и непьющий. Не пил Коля ни капли.  Все радовались, что не пьет. Ни после бани, ни по праздникам. Устроился плотником, женился на Маринке Горячевой.  Родился у них сын. Потом дочка. Все было хорошо. А потом сынишка утонул. И тогда вот Коля начал пить. Понемногу, после сильно. Но работал. Там и заметили его заскок. Чудит человек, лишь когда напьется. Протрезвеет, ничего не помнит. Дальше хуже – стал Коля запивать подолгу. Как дочка окончила школу, жена от него ушла. Переехала в Романовку. Дочь в Смоленске. Почитай, шестой год живет бобылем. С прошлого года на пенсию вышел. До пенсии, бывало, страшно голодал. Иногда ходил кушать к родной сестре.

- А мне-то как Коленьку жало… - закончила бабушка. – Погибает человек от пьянки. То в рот не берет, а то не просыхает.  «Ты же, - говорю, - месяц не пил! И продолжай, отвык уже!» Я уж ему и хлебца иногда принесу, и огурчиками своими угощу, вареньцем. 

Она сказала «вареньцем». Миша заметил, что стал излишне чуток к чужой речи.

- А он в школу ходил?

- А как же!

- А английский язык в школе учил?

- Какой

- Английский?

- Что ты! Дай бог, чтобы в школе той читать правильно научили. Это ж тебе не нынешняя.

- Ну да, конечно. Спасибо вам, бабушка.

- И тебя спаси бог, молодой человек. Ты загляни, не стесняйся - Коля гостей любит.

Миша поправил очки и распахнул калитку. Скользкой тропинкой добежал до крыльца, вытер о нижнюю доску испачканные грязью ботики. Крыльцо скрипнуло, скрипнула тяжелая дверь в сени, скрипнули доски-половицы в сенях. Миша заметил ведра, сундук, на стене хомут. Постучал.

- Заходи, милый человек.

Миша зашел. И увидел то, что предполагал: грязь, беспорядок, тряпки, закопченная печка, кастрюли. Стол с мисками, кружками, крошками, табурет. Под столом сапоги. Дверь в следующее помещение. На выцветшей стенке фотография семейной пары.

Дядя Коля не спал. Но лежал на низком пружинном топчане.  В одежде. Под головой громадная (без кепки волос казалось больше, и что они длинней) подушка, через дырки в носках вылезали большие пальцы. В избе дурно пахло.  Дядя Коля был бумажно бледен и смотрел в потолок. Под потолком, возле  лампочного шнура звучала муха.

- Здравствуйте, дядя Коля. Вы меня не помните?

Дядя Коля повернул голову к Мише, вздохнул. И тихо прохрипел:

- Разные обстоятельства могут быть у памяти. Вот именно сейчас я тебя не помню. Как зовут-то?

- Михаилом.

- Хорошее имя. Вот сейчас, Михаил, я тебя вспомнить не могу. Потому как слаб. Соображением и движением. Но и утверждать, что тебя никогда не видел тоже не могу. Да ты садись.

Миша сел на табуретку.

- Мы уже виделись, дядя Коля. На вокзале в буфете. Позавчера.

- А… -  сказал он без особых чувств, - То-то, очки мне твои показались. Значит, встречались, выходит.

- Я хочу с вами поговорить.

- А курить у тебя есть?

- Нет, но могу сбегать и купить.

Дядя Коля пожевал губами:

- Можешь?

- Могу.

- Я, Миша, человек наглый и испорченный. Но честный. И клоню всегда к одному. Ежели за папиросами сбегаешь, то и винца, может быть, купишь? Без винца я сейчас не то, что говорить - дышать нормально не могу. Сходишь?

- Схожу.

- Вот и хорошо. Сходи, дружок, пока не разобрали. У нас с этим быстро. Да и привозят - все равно, что дразнят.

- Вам какое?

- Эк! Да, любое.

- Тогда я иду?

- Иди. И хлебца, если деньги позволят.

Миша кивнул и вышел. Выйдя, он побежал в барак за деньгами.

Через полчаса Малышев снова сидел на табурете. Дядя Коля тоже сел. Попытался, но не смог:

- Помоги-ка…

Миша помог – рука дяди Коли была ледяной. Пружины влажно заскрипели. Миша подсунул ему под спину подушку.

Устроившись, дядя Коля сразу принялся открывать бутылку принесенного вермута. Взял ножик, долго сопя, стал срезать пробку дрожащими руками.  

- Будешь? – спросил он, наконец-то с пробкой справившись.

- Нет, благодарю.

- А мне необходимо. Твое и мое здоровье.

Он налил полный стакан, вздохнул, громко глотая, выпил.

Через несколько минут ожил. И закурил купленный Мишей «Север».

Кроме вермута, «Севера», буханки хлеба Миша купил печенья и банку «Скумбрии в томате».

- Вот теперь, - дядя Коля оправил волосы, -  я готов к разговору. О чем?

- О вас. Вашей… как не знаю… странности.

- Вот оно! А ты первый - вот так на дому. Молодец.  А какая такая странность? В чем она состоит, как ты считаешь? Ты же из студентов?

- Да.

- Вот как студент и скажи, в чем моя странность состоит? Меня все чокнутым считают. Кличут за глаза «Лопотуном» или «Бреднем». А вот ты, Миша, понял мои бредни?

- Понял. В том-то и дело, что понял. И никак не могу понять, откуда вы…

- Подожди. Надо еще.

Дядя Коля налил еще треть стакана и выпил.

- Растягиваю. Сегодня последний день загула - телу уже не можно. Продолжай, Михаил.

- Вы знаете, что когда вы сильно пьяны, то начинаете говорить по-английски?

- Знаю. То есть, что, когда пьян, впадаю в особое помрачение – лопочу, людям на смех. Как не знать. Даже признаки в себе наблюдаю.

- Признаки?

- Признаки. Начинает тогда сильно звенеть в ушах, и кажется, что башка расширяется и скоро, как пузырь, лопнет. Но приятно. Ты во сне летал?

- Наверное, летал. Не помню.

- Я в детстве все время. Просыпаться не хотелось.  Очень оно на полет похоже. Думаю - «Вот оно! Надо держаться! Запомнить!». И не могу. А по-английски лопочу или нет, мне все равно. Сестра, как-то ездила в город, давно уже. Ну и зашла к доктору спросить про меня. Насчет этого. Он сказал - алкогольный бред. Пусть завязывает.

- Как же так?! Какой же это бред?  Это… явление. Вы же на английском совершенно свободно, как американец.   Ладно бы, просто набор слов, и то было бы непостижимо. А вы истории рассказываете. Полные смысла. Вы хоть одно английское слово знаете? Вот сейчас.

- Знаю.

- И что это за слово?

Дядя Коля посмотрел в окно:

- Сейчас, дай вспомнить. Нет, не могу. А помнил, ведь. Еще с тех пор.

- С тех пор? С каких.

- А когда мы с американцами братались на Эльбе. Я же на первом украинском воевал. Погодь…

Он снова немного налил:

- За твое!

- Так выходит, что вы могли не только одно американское слово услышать. Это кое-что объясняет, - Мише полегчало – появилась ниточка, ведущая к объяснению.

- Нет, паря. Одно только слово и услышал, когда он мне зажигалку подарил. Блестящая, мужикам на зависть, на рыбку похожая, будто в чешуе. Да потерял я ее после на стройке.

- Кто подарил?

- Что?

- Кто подарил зажигалку, американец?

Дядя Коля зажмурился и так некоторое время сидел, к себе прислушиваясь.

И случилось то, отчего по Мишиной коже побежали мурашки. Хотел, ждал, но ужас его охватил.

Дядя Коля открыл глаза. Они светились. И смотрели куда-то сквозь Мишу.

- Не люблю трех вещей, - сказал он по-американски. – Первая – жаловаться. Второе – негров. Ничего не имею против черномазых, но не люблю. И не скрываю. Мое личное дело.  Но и не демонстрирую – я не расист.  Третье, самое противное – провалы в памяти. Вот смотрю на тебя, сынок, и точно знаю, что тебя уже где-то видел. А где? И что-то я тебе уже говорил. Напомни.

- Мы говорили о войне, - ответил Миша по-английски. Невнятно ответил – он еще не совсем перестроился.

- Да! – дядя Коля хлопнул себя по колену. – Ты - эмигрант! По имени Ник. Нет, зовут тебя…

-  Майкл.

- Точно, ты – Майкл! И пили мы с тобой разбавленный спирт. И говорил я тебе… О нашем отряде.  И что я тебе рассказывал? Помоги. И учти, чтобы это ни было, оно является правдой. Могу поклясться на библии.

- Вы, Тед, сказали, что к вам пришел капитан.

- Все! Дальше я сам. К нам пришел Картер. Ты не замечал, что капитаны нашей славной американской армии все или Картеры, или Уилсоны? А полковники – без исключения Брауны? А если сержанты, то обязательно Джонсоны.

- Я не знаю.

- Это такая у нас была шутка, сынок. Картер сообщает нам об операции.  Мы должны спешно были найти одну немецкую физическую лабораторию в… Сказать не могу, это тайна.    Найти прежде русских, которые прорываются к Эльбе. И мы пробиваемся к Эльбе.  И наш спецотряд, естественно, следом.

Дядя Коля закурил. Миша тоже. Бросив окурок на пол, дядя Миша понюхал стакан:

- Вермут. Сходи-ка, Майкл, еще.

Казалось, что он не замечал стоящей перед ним бутылки. Миша налил вина, встал, прошелся по комнатке и вернулся:

- Вот.

- Хорошо.

Выпил. Чмокнул губами:

- У капитана была карта с координатами. Больше ничего. И, естественно, приказ – срочно лететь на поиски.  Ха! Обогнали, да опоздали, слава богу. Ты что так морщишься, сынок?

- Я не морщусь, я… (Миша чуть не сказал «перевожу», чуть не попросил «помедленнее» – он не успевал) я внимательно слушаю.

Дядя Коля оказывается, все видел. И не видел.

- Продолжаю.  Уничтожили немцы эту лабораторию или в спешке бросили, неизвестно. Известны только ее координаты.  Задание – найти и все до последней радиолампы, подготовить к вывозке.  Три часа на сборы, потом самолет. Ночь, середина апреля, все под нами спит и дышит близким окончанием войны в Европе. От этого страх смерти вырос до малодушия, признаюсь тебе честно. Зубы стучат, колени дрожат. И сигнал из кабины – прыгать. Куда? В горы, в колючие сосны и ели. Под возможную пулю. Ты когда-нибудь ходил под пулей, сынок? Чувствовал себя находящимся на прицеле? И ты не знаешь, откуда в тебя целятся.

- Нет.

- Храни тебя от подобного бог. Спрыгнули, как тати. Но Рик сломал себе ногу. Нет, Майкл, не могу!

Дядя Коля всхлипнул. Миша поправил очки.

- Давай за моих ребят, сынок!

Миша налил вермута, сходил к печке вернулся.

- Нет, ты тоже должен!

Миша налил себе, показал.

- За моих ребят!

Выпили (Миша лишь глотнул – гадость!).  Дядя Коля нахмурился:

- Мало. Принеси еще.

Миша долил остатки, получился почти стакан. Потом встал и снова сел:

- Вот.

- За ребяток! За Рика и Лоуренса! – пафосно произнес дядя Коля.

Обливаясь вином, выпил. Текущий по подбородку вермут походил на кровь.  Мише было очень противно все это наблюдать. Но оторваться от дяди Коли он не мог. Как если бы говорила… черепаха, или ожившее дерево. Или шло странное очень кино: изображение одно, звук другой.

- Ты бы мог написать книжку, Майкл. По моим воспоминаниям. Не сейчас, позже, когда я сдохну. Сейчас нельзя. Назови ее «Охота за чужими мыслями». Как тебе название? Нет, лучше «Украденные мысли». Не в том смысле, что мы документы искали, а в прямом.  Сейчас объясню.  

Дядя Коля качнулся. Икнул.

-  Без хвастовства скажу, что мы эту проклятую лабораторию нашли. Низкие домики под маскировочной сеткой, антенны, дизельное электричество, душевые. Устроились они там неплохо. Гараж, склад с провиантом, пулеметная точка, антенны. И конечно приборы – все комнаты забиты железными шкафами и ящиками, проводов – шагу не ступить. Мы послали сигнал – ждем транспорт. Ждали неделю, занимаясь подготовкой к погрузке и игрой в карты. У немцев карты были, шахматы. И был там один прибор, очень похожий на полевую рацию, но не рация… Знаешь, сынок, как охотятся на кабана?

- Нет.

- Его заманивают. Улавливаешь?

- Не совсем.

- Самое интересное я расскажу тебе, только после еще одного стаканчика вермута. О том, что случилось, когда я это приборчик включил.

- Но вермута больше нет.

- Жаль. Очень жаль, Майкл.  А меня, между прочим, потом наградили «Медалью Почета». А за это просто полагается выпить. Хотя от меня, как я пониманию, сейчас ничего не зависит. Подумай, что можно предпринять.

Дядя Коля закурил. Но докурить не успел – после затяжки папироса выпала, он же тяжело и звонко стукнулся головою в стол. Опрокинулся стакан, что-то упало на пол.

Миша оторвал дядю Колю от стола и откинул на подушку – он открыл беззубый вонючий рот и захрапел.  На испачканном табаком и пеплом лбу появилась ссадина, к носу прилипли крошки.

                                                              ***

Больше Малышев с дядей Колей до своего отъезда не виделся. Два раза сразу после ужина заходил к нему домой. Дяди Коли не было – на двери в замочные петли была воткнута палочка. И на станции его тоже не было. Буфет работал, но без дяди Коли.

Потом уже было не до него – кем-то из вожаков было предложено работать и после ужина в ангаре на утрамбовке сена. 

Через девять дней стройотряд уезжал.

Миша много думал. И ничего внятного надумать не мог. Ничего не связывалось, но могло, это Миша чувствовал – если бы с дядей Колей поговорить о том американце. Без вина, на трезвую дяди Колину голову. Тогда бы стало понятней.

Но дядя Коля исчез, а времени и сил на его поиски у Миши не было.

И только на станции, когда, смеясь и не веря, что уезжают, они шумно садились в поезд, Миша дядю Колю увидел. Наоборот – дядя Коля увидел Мишу (он сидел на скамейке и курил) и кивнул, предлагая подойти.

Был он брит, трезв и грустен:

- Все, отдали долги? Уезжаете?

- Уезжаем, дядя Коля. А вы как?

- А мы остаемся.

- Я о вашем самочувствии. Как вы себя чувствуете?

- Лечусь трезвостью и свежим воздухом. А я ведь вспомнил.

Крикнули из вагона:

- Ты что там застрял? Давай, сейчас тронемся!

- Что вспомнили? - Миша оглянулся. Да, пора прыгать в вагон.

- Да слово!  «Прэжэн», он сказал тогда «прэжен». Слушай, паря, у тебя не найдется рубля? Ну полтинника?

Миша сунул руку в куртку и вынул всю мелочь, что была в кармане:

- Вот! – высыпал монеты в грязную ладонь. - Вам бы лучше не пить. Я побежал. Всего вам хорошего.

Миша вскочил в тамбур, поезд бесшумно тронулся.

Извините, - сказал он недовольной проводнице.

 

Вот бы на этом и все. Уехать, через полгода забыть, усвоив урок – существуют вещи необъяснимые.

Миша стал Михаилом Владимировичем, специалистом по американской литературе девятнадцатого века. Писал статьи, переводил. Издал книжку «Специфика творчества Эдгара По и Амброза Бирса».

Бывал в Штатах, посещая университеты и их библиотеки, ведя заумные, скучные для неспециалистов беседы. Поездки начались в конце девяностых.

После одной из конференций беседовали за чашкой кофе о сюжете.  О тонкой грани, за которой оригинальный вымысел рискует стать скучным от чрезмерной сказочности. Коснулись свойств авторской фантазии.

И тут профессор Робертсон усмехнулся и как бы не к месту сказал:

- Мне рассказывал приятель-психиатр о загадочном случае. Ему, то есть, моему приятелю показывали человека, спившегося ветерана Второй мировой. Случай в стиле рассказов Бирса или того же По. Стоило этому пьянице дойти до определенной стадии, как он начинал говорить…  Как вы думаете, господин Малышев, на каком языке? На русском. Специально приглашали переводчика, чтобы определить.

Михаил Владимирович похолодел:

- И о чем он говорил? О лаборатории?

- Лаборатории? Кажется, нет.

- А как его звали?

- Не знаю. Доктор Пайс говорил, что человек это начинал плакать и жалеть утонувшего сына – что-то о речке, купании. Сейчас в подробностях не вспомню - события имели место лет десять назад. Даже не знаю, почему я об этом вспомнил? Посмотрел на вас, Михаил, и вспомнил.  Причем, говорил этот пьяница-ветеран очень чисто и связно, как будто он русский. С чего бы такие способности? Подселение души? Генетическая память?  Разумно ответить так никто и не смог. Что касается нашей завтрашней встречи…

 Михаил Владимирович поправил очки и слушать перестал.

Ему вдруг расхотелось разглагольствовать о мистике, пить кофе, сидеть в мягком кресле, делающем колени чуть ли не выше плеч.

Малышев чувствовал страх – нарушился некий привычный порядок. Как тогда с дядей Колей, который вдруг, пробив слои «предыдущего», оказался здесь, за столиком. В Америке: «Зови меня Тед!»

На Михаила Владимировича упал новый безответный вопрос - это совпадение или умысел высшего? Как сюжет для рассказа, который никто не напишет, и никто не прочтет. Рассказа с названием «Прэжэн»…

01.05.