Анатолий Ива
Писатель
Гуляем!

Гуляем!

            Кто-то из мудрых (должно быть, еврей) сказал: Любовь – есть союз совершенства. Точно! Если совершенствами считать Григория Нагорного и Валентину Терещенко. А какие возражения? Гриша темнобров, высок, крепок, работящ. Служил на Северном флоте. Теперь лучший комбайнер района. Валюша тоже не отстает – доярка, идущая на смелый рекорд, густоты ее волос хватит на троих, при фигуре. Румянец, груди лопаются, талия. Красавица наша Терещенко Валя. Даже родинка на шее ей не мешает таковою быть. Загляденье, вызывающее немедленный мужской аппетит.  Григорию двадцать четыре, Валюше девятнадцать – пора уже.

Ходили они почти год. Но без «этого». Не позволял себе Григорий ничего такого – посмотрят кино или потанцуют, потом на Суру. Накинув на Валюшины плечи, пропахший табаком пиджак Григория. Слушать соловьев, загадывая желания, ловить зарницы и говорить, говорить, говорить… Он о развитии сельской механизации, она о поэзии – хотела Валюшка в Педагогический, на литературу, да передумала – останусь здесь, в Родниках! В «Родине» совхозе. Заочно учится в техникуме – зимой и в мае на сессию в Ульяновск, всегда одни пятерки.

Григорий выписывает «Комсомольскую правду» и новый журнал «Сельская молодежь». Валюша «Юность». Оба участвуют в самодеятельности – он в народных инструментах, она танцует.

Регистрацию назначили на 2 июля. Очень как раз – посевная закончена. Валя тайком ставила крестики на календаре – остался месяц, две недели, три дня, завтра. Регистрация в Ульяновске, во дворце Сочетаний: колонны, античный портик, ковры на лестнице. И встречает всех Ленин. Мраморный, но как живой.

Там же, в городе шили платье, костюм, выбирали фату, покупали туфли. Григорию и Валюше – белые лодочки на каблучке рюмочкой: плыви, родная!

Десять утра, второго июля, одна тысяча девятьсот шестьдесят второго. Уже год, как началась космическая эра – спасибо тебе, Юра!

Десять утра. Доклад командующему пограничных войск со всех советских застав:

- Все в порядке, товарищ маршал! Нарушений границ не имеется!

- И слава Богу!

Что-то мы в сторону… Это от волнения.

Играл марш Мендельсона, читалось поздравление (тетя очень напоминала Софию Лорен, почти что копия), ставились подписи. В свидетелях Тося Овечкина и Виктор Набоков. От радости и счастья всем хотелось плакать. Но крепились, особенно Григорий, чувствовавший в момент сочетания, как пересохло во рту. И что он от торжественности не может улыбаться. Валя могла. Но румянец ее принял нездоровый свекольный оттенок – сказались важные минуты.

Их фотографировали: надевающими кольца, вдвоем у Ленина, вместе со свидетелями на ступенях. Сияло солнце, и все щурились.

Заказали «Победу» с откидным верхом. Сели, навалив на колени Валюши букеты цветов. Григорий поправил галстук, и понеслись. В Родники, в «Родину» совхоз…

Там их, конечно, ждали.  Родители, директор совхоза, Валин брат, приехавший из Павлодара, младшая сестра Григория, девчата из бригады, ребята из бригады аналогично. И остальные колхозники и односельчане.

За домом Нагорных, в яблоневом саду накрыли столы. Легче прочесть «Книгу о вкусной и здоровой пище» нежели перечислить, что там имелось. Одной «Мадеры» два ящика.

Проехав Зяблино и спустившись к мосту, начали сигналить – Едем! Едем! Едем! Ветер в лицо ласково треплет волосы и старается содрать с Валиной прически фату. Не выйдет – она крепится шпильками. За «Победой» шлейф теплой и густой пыли – здравствуй, новая жизнь!

А те, что окружили крыльцо, переминаются, курят, вполголоса шутят, уже слышат – Едут! Едут! Едут, мать их ети!

Ближе и ближе. Вот сигнал «Победы» превратился в рев пожарной машины, вот завернули на проселок, миновали избу Герасимовых.

Мальчишки забрались на  столетнюю липу. Вместе с ними на ветке висит Закхей. Но видя, что приближается не та компания, Закхей быстро слезает и так же быстро уходит из нашего повествования. Огородами. Ничего, бывает.

До кобыльего шага сбавляем ход, делаем разворот и тормозим – Прибыли!

А те уже по стойке смирно. Облепив крыльцо и встав любопытствующим полукругом. Кто-то догадался кинуть дорожку-половик: от стоящих возле «Победы» Григория и Валентины до «родителей». Они замерли у надраенного до блеска крыльца. Над крыльцом самодельный лозунг «Совет до Любовь!» И голубки, целующиеся клювиками. И ромашки. Красота!

Родители Григория таковы. Батя Николай Васильевич. Мужчина серьезный. Под Прагой был ранен. Бригадир полеводов. Сейчас, по случаю,  в пиджаке, на груди сияют награды. Виски седые, глаза без возраста. Живые глаза, умные. Мамаша Елизавета Романовна, та скромнее – простое, как идол лицо, незатейливый ситец в мелкий флажок, брошка, розовый платочек. Выражение на грани – готова пустить слезу. Губы дрожат. В руках уложенный на шитое полотенце каравай, сверху солонка.

Слева от Николая Васильевича Валин отец. Уже принял для храбрости. Зовут Петровичем. Справа от Елизаветы Романовны Валюшина мама.  Вот это, скажу, женщина! Сдоба! Хоть сейчас кусай и жуй. Работает Матрена Игнатьевна в колхозной столовой. На груди бусы. В голове кружевной кокошник.

Говорят, что между Николай Васильичем и ею намечалось нечто неопределенное. По крайней мере, его крупная ладонь ложилась на Матренину пышный бюст не однажды. Это замечено было. Теперь оставить! С этого дня она для него сватья.

А дальше, как водится. Можно не стараться с подробным описанием – вкусили хлеба, поклонились в пояс. Григорий легко поднял Валюшу на руки и понес в дом. Потом вынес и понес в сад к столу. Сели.

В центре жених и невеста, по бокам родители. Это верх буквы «Т», перекладина.  Ее ножка-столбик: свидетели (друг напротив друга), директор, счетовод и далее по убыванию значимости. Над кувшинами с домашним пивом вьются осы. На летней кухне преет бак с «горячим».

Празднику улыбается солнце, иногда наплывают до голубизны белые облака – сладкая ангельская вата. С периодом в час проносится невидимый истребитель.

В пятнадцать тридцать новый доклад командующему пограничных войск Советского Союза:

- Товарищ маршал! Все в порядке. Нарушений границ не наблюдается!

- И слава богу, товарищи!

Первая речь исходила от директора совхоза. Прокофьев Василий Васильевич протер лысину, убрал платок, кашлянул и начал:

- Д-д-д-дор-р-рог-г-г-г-гие ж-ж-ж-ж-жених и н-н-невес-с-с-с-та!

Дело в том, что на подходе к Орлу Василя Васильевича контузило. Но это не мешало ему ораторствовать. Умел Прокофьев найти нужные слова.

Говорил он десять минут. Потом поставил рюмку, вытер лысину и рявкнул без заикания:

- Горько!

Стол дружно ответствовал главе совхоза тем же:

- Горько!

- Горько!

- Горько, мать их ети!

С макушки липы сорвалась стая галок.

Григорий, уронив вилку, встал. Белым лебедем взмыла над застольем румяная до неприличия Валюша. Откинула на затылок фату. Руки жениха-мужа осторожно притянули ее тело. И пахнущие табаком губы Григория робко коснулись горячих Валиных уст, пахнущих помадой. Замерли. Девчонки из бригады, завидуя, начали тереть себе носы.

Григорий почувствовал ожог поцелуя. И легкое проникновение Валюшиного языка в свой пересохший рот. И подумал: «Ого!»

- Горько!

Поздравляли, кричали «Горько», пили, ели до сумерек. А потом начались танцы. Сначала возле стола под стоящий на подоконнике проигрыватель «Романтик», потом уже в доме, в освобожденном от мебели зале под гармошку. Здесь уж отрывались все ходячие. Особенно старался Валюшин брат. Каблуки его ботинок оставляли вмятины подковок на желтых до блеска половых досках. И старичье не отставало.  Сбоку, ничуть не мешая возбужденной молодежи. А в саду под другую гармошку пели:

- Окрасился месяц багрянцем…

Не замечая, как кусают комары и голодная мошка.

Пока поют и пляшут, скажем словечко о традициях. Какой-то хлыщ, бренча на гитаре, заявлял: «Я должен держаться корней!». Правильно. Но смотря, какие корни. Предмет предмету – рознь. Дело в том, что в Родниках держались корней несколько диким образом. Образом «архаичным». То есть, Гриша должен был… А потом продемонстрировать мамаше кровавый результат. В традицию и ритуал он был теоретически и не единожды посвящен.

Что взять с простых крестьян?

Для этого была приготовлена спальня. Глухое занавешенное оконце, взбитая и очищенная от блох перина, новая простынь. Тазик с водой, вешалка.

То есть, после танцев, когда все «устали», и пора расходиться, Григорий должен был взять Валюшу на руки и унести в спаленку «любить». Вот тогда уже муж и жена!

Так и случилось. Выпили на посошок, перекурили и, как бы стали расходиться. А на самом деле попрятались, кто куда, ожидая… Все, как бы стихло: погашен верхний свет, выключен «Романтик», гармонь застегнута на дерматиновую петлю.

Шуршат в саду деревья, жужжат над пирогами с вишней осы, в будке позвякивает цепью Жулька. На небе месяц окрасился багрянцем, на темноту небосвода вылезли самые смелые из звезд. За речкой тревожно кукует кукушка – даже отсюда слышно. Момент кульминационный.

И вдруг…

Все (кто спрятался и не спрятался) услышали в спаленке грохот. Как будто упала табуретка. Или опрокинулся таз. Затем гневный голос Григория. Еще пока невнятный. Хлопнула дверь. И вот Григорий в зале. Голый, обмотанный в паху своей нейлоновой рубашкой. Идет прямо к тестю, нетрезво дремлющему у печки.

- Ты кого мне подсунул, сука?

И хвать Петровича за грудки.

- Ты чего, Гриша?

_ А то, что шалава твоя НЕ ЦЕЛКА! Вот чего, сука!

И оттолкнул Петровича так, что тот упал навзничь, башкой о половицу.

Тут откуда ни возьмись появляется Валюшин брат:

- Ты чего себе позволяешь, рыло ты тракторное?! А?!

И хрясть Грише под дых.  Гриша охнул, но устоял.

- А ты, блядь, руки здеся не распускай! – появился вдруг Гришин товарищ по бригаде.

И тут началось…

Пиздили друг друга отменно. Азартно, доложу, пиздили. Причем, Валюшин отец до крови набил рожу Николаю Васильевичу. За жену, чтобы, гнида пузатая, чужое не лапал. Махались минут сорок. С боем стекол, посуды, поломкой скамеек. До выбитых зубов, выдранных чубов и порванных праздничных одежд. До посинения махались и пиздились…

Нет больше слов живописать эту трагедию, букв не хватает.

Через день Григорий Валюшку свою простил. Через неделю синяк на ее лице стал почти не заметен. Через год у них родился первенец.

Такой вот сюжет с моралью – берегите свою невинность, милые девушки. Как зеницу ока берегите. Счастья вам и богатых женихов!