Анатолий Ива
Писатель
Карусель

Карусель

На кухне, тихим голосом. Совершенно спокойным:

- Учитывая возраст, состояние…

Дочь кивала. Оставаясь в том же безразличном спокойствии, что и врач приехавшей «скорой».

Может быть, он умирал. Догадывался, что это так, потому что вдруг стало очень тихо, и перестало болеть в груди. И совершенно не страшно. Не только не страшно, но даже любопытно - что будет дальше.

Так было, когда он еще совсем маленьким, лет, наверное, пяти-шести оказался перед черной дырой пещеры. Это было сразу после войны, когда его и сестренок вернули из эвакуации в Ленинград. Из Свердловска. С этого момента память вбирала в себя все, что с ним происходило дальше.

До возвращения лишь маленькие обрывки-эпизоды. Вот они все (мама, папа, дети) на полных людей площади. Мешки, чемоданы, высокая труба. Грузовик. Или полутемная, но большая комната – мама за столом, он, Галя и Нина играют на полу. Половину комнаты закрывает занавеска, там живут другие… Снег, серые сараи, гора наколотых дров, в чурбан воткнут топор… Слушают радио, говорит сердитый дядя… Папа подбрасывает его к потолку – война закончилась! Победа!

…Он стоит перед чернотой. Оттуда тянет холодом, и очень интересно – что же там? Спину греет солнце, лица касается сырость. Пещера за деревней. В высоком, поросшем травой холме. В траве можно найти землянику. Позже он узнал, что здесь добывали глину для печей. И не такая уж она пещера. Просто лаз, высотой в человеческий рост. Они с Мишкой в нее залезли. С фонариком. Через несколько метров уткнулись в стену. Стена поблескивала и меняла цвет – снизу коричневая, в середине желтая, вверху розовая. И из нее торчат похожие на грязные пальцы корни. Были в пещере и чьи-то какашки.

Жили на Петра Лаврова. Отец по-прежнему работал на Кировском. Мама нянечкой в детском саду, куда каждое утро отводила его, Нину и Галю. Он в садик ходил лишь год. Потом школа. И для сестренок он сразу стал большим. Его слово для них получило силу, они его слушали, как мать или отца. Убрать игрушки, разобрать постель, вымыть лицо и руки.  Он спал отдельно, в одиночестве, на сделанном из досок лежаке: тюфяк, байковое одеяло, сверху постельное белье и еще одно одеяло из тонкой байки. Зеленое с полосой. Сестры проводили ночи вдвоем. Родители тоже. Их кровати стояли ногами к ногам. Толин лежак находился у противоположной стены, головой к стояку отопления, и зимой голове его было жарко. Квартира на четвертом этаже, окнами во двор или на школу, в которой учились девочки. Ржавая крыша, огражденная кривой решеткой с сидящими голубями.   Его школа находилась у кинотеатра «Спартак».

Соседей несколько семей. В кухне постоянно что-то варится или кипятится. У Чикалевых мальчик Слава – его первый детский друг. Веснушки, бородавка на большом пальце правой руки, ежеминутная готовность драться. На Первое мая ходили все вместе на демонстрацию вместе с заводом отца. Вставали рано, ехали долго на трамвае. Один раз он потерял в трамвае флажок.

Учился, как все остальные – пятерка по физкультуре и труду, прочие предметы с тройки на четверку. На переменах бегали или боролись. Во втором классе весной он болел воспалением легких, лежал в больнице, а когда вернулся в школу, показалось, что все стали другими. Летом на каникулах в деревне у деда с бабушкой.  Вместе с Ниной и Галей. Там он научился плавать и впервые попробовал курить. По субботам ходили в баню. Дед любил себя пропаривать. Старательно, в несколько заходов. Каждый раз нагнетая все больше жару – туман, березовый воздух, обжигающий и рот, и нос. Не знаешь, чем дышать. Он сидит на полу, возле шайки с холодной водой, боясь выпрямиться.  Потом еле живые сидели в предбаннике, и он смотрел на деда: весь в красных прожилках, точно в сетке – руки, ноги, живот. На ногах ногти, похожие на ракушки улиток. После бани он выпивал и становился другим, ошалевшим.  

Приезжал к ним в отпуск отец.  Или они вместе с матерью: конфеты в тяжелом кульке, не поддающиеся зубам   баранки, несколько связок. Тогда ходили в лес, где всегда что-то происходило – видели издалека лося, мама чуть не наступила на змею, на берегу лесной речушки лежал дохлый бобер. Глаза облепили мухи, из раскрытого рта торчат длинные желтые зубы. Шерсть грязная, в песке, и тухлая вонь, так что долго стоять рядом невозможно.

Лежать и смотреть в небо… И не понимать, что оно такое. Где кончается, что за ним. Если долго не отрывать глаз, кажется наоборот – облака голубые, небо прозрачно-белое. Выпуклое.

Появилась мечта – стать шофером. На грузовике. Носить кепку, как все деревенские, кирзовые сапоги. На грузовике возить сено, корма. Или в высоком, за счет досок, кузове телят.

В коричневой и мелкой речушке, ползущей через деревню, ловили налимов, засовывая руки в их узкие глубокие норы. Один раз покусали пчелы. Бабушка вынимала иголкой оставленные ими жала. Несколько дней не мог лежать на спине – она болела и чесалась. Чем-то его распухшие укусы мазали. В деревне все время хотелось есть. Лучшее время лета – август: яблоки.

А самое радостное в детстве - первый снег. Потом горка в Таврическом. Возраст определяется умением съезжать на дощечке, на корточках, помогая руками, стоя.   Школьные приятели – Генка Жарков, Миша Логинов. С Логиновым дружили всю жизнь, пока тот не погиб в аварии. Было Мише сорок семь. Вместе ходили в кружок делать модели кораблей. Украли там по глупости моток проволоки, их выгнали, взяв с них обещание, нет, клятву - никогда в жизни не красть. Кажется, удалось.

Мише Логинову купили велосипед! Катались по очереди. На Фонтанке возле Летнего сада ловили корюшек. Самодельными удочками и мякишами булки. Клевало именно там. Потом поняли, почему. Место возле подводного стока всегда занято – в основном дядьками. Все одинаковые в шляпах, плащах, серьезные, будто не рыбок ловят, а охраняют границу.

Ходили в кино. В «Спартак».  Идешь в школу и сразу после уроков в кино. Раз в неделю обязательно.  Бывало, один фильм смотрели по нескольку раз – «Алмазы», «Возвращение с победой», «Золушка» ...

Разбил в классе стекло. Кинул мокрую тряпку, а оно разбилось. Заставили дежурить целый месяц

После детства, долгого, в чем-то иногда невеселого, но всегда прекрасного Анатолий Дмитриевич стал вспоминать свою юность. Не вспоминал, проживал.

Юность началась, когда он встретил Ларису Дьячкову. Она жила в их дворе. Тысячу раз ее видел – жидкие косички, берет, старый портфель, вздернутый носик с крупными ноздрями.  На чулках темные пятна, обозначающие колени. Знал, что живет в угловом подъезде на пятом этаже. А здесь заметил в булочной и… замер. Рассмотрев впервые ее скошенные вниз карие глаза и зубы. Лариса кусала хлеб. Еще не заплатила, а уже ест. Смешно. И не смешно. Потому что, он понял вдруг разницу, осознал внезапно пропасть – с той стороны трогательная красота, трепетная нежность и нечто, не имеющее никаких названий. Было ему двенадцать лет. Но другим казалось, старше - самый первый в шеренге на уроках физкультуры. Потому, что высокий, и в школу пошел с восьми.

Теперь не хотелось играть в войну, футбол, кидать в уток камешками или желудями. В Таврическом саду жили утки. Самой интересной игрой-потребностью стала слежка за Ларисой. Чтобы она тебя ни за что не заметила. Идет через двор и не знает, что ты на нее смотришь, стоя за тополем. Послали ее в магазин, и ты вместе с нею, прячась среди прохожих. И знаешь, что ей приказали купить. Потом на цыпочках поднимаешься на пятый этаж – она, о тебе не подозревая, стучит подметками и что-то напевает через этаж выше. Скрипит ключом, хлопает дверью. Ты осторожно подходишь к двери и слушаешь, что происходит за ней.

Вечером лежишь и мечтаешь, как они гуляют. Просто идут рядом. Куда угодно. Можно от дома до Марсова поля. Можно к Смольному. Можно на каток в Таврический. Она катается, он смотрит и сторожит ее ботинки.

Длилось гипнотическое увлечение Ларисой год. Потом внезапно прошло. И пришло другое. Не конкретное, а расплывчатое.  Тоже сильное, но не такое наивно-чистое. Что там у женщин между ног? Почти самый интересный на свете вопрос. Причем, что у сестер (Нине - десять, Гале девять) – безразлично. Как у женщин?

Записался с Генкой на бокс. Два раза получил до крови по носу. Не понравилось – ходить перестал. Спорт сменили книги. Все подряд, но лучше про путешествия.

Последнее лето перед окончанием школы по-настоящему понял, кем хочет быть. Геологом! У них за деревней работали геодезисты-картографы. Жили они в совхозном медпункте. С одним, по имени Валерий Константинович, он подружился. В обед геологи любили жечь костер. Он могли извлечь огонь из чего угодно: зонтиков сныти, стволов старого репейника, сухого навоза, ольховой коры. Подымит, подымит и начинает гореть. Над костерком вешается чайник. Чай черный до горечи. Сидят вокруг, курят, шутят. Рассказывают интересные истории. Была у них полосатая «рейка» и прибор на треноге.

Седьмой класс старался - по математике и географии должны быть пятерки. Экзамены сдал без троек. По математике пятерка. И поступил «ЛТТ» - топографический техникум. Этим же летом они переехали в отдельную квартиру – дали от завода.  В новостройки на проспект Стачек, и совсем недалеко от проходной - отец ходил на работу пешком. Комната ему, комната сестрам, комната родителям. Поначалу на всю огромную площадь не хватало мебели.

Очень странное и приятное ощущение, когда ты в комнате один. Мир сразу становится шире и спокойнее.

Новый письменный стол, и только для него.    Ящики (он открывает их медленно, осторожно и также плавно закрывает – стол хочется «беречь»), верхний на ключике.  Поверхность застелена специальной бумагой. Вначале она очень долго чистая, потом очень быстро покрывается рисунками. Позже меняется, и все повторяется снова.

Над столом к стене прикноплены фотографии из журналов. Круглая, аккуратно вырезанная из «Огонька» – бородатый старик и у него на руках девочка. За ними россыпи зерна и транспортер. Девочка не похожа ни на кого, а старик – вылитый дед. Дед уже умер. Еще военный корабль на Неве – День военно-морского флота. И цветная из «Вокруг света» -  развалины города Пальмиры.

«Своя» комната имеет свойство отдалять.  От сестер и родителей. Теперь он сам, со своим будильником.  Вставали все очень рано – новая школа сестер от дома находилась в двух автобусных остановках. Он поднимался и уходил самым первым – до техникума ехать два часа. Ему нравилось. На автобусе, потом трамвае почти через весь город. Возвращался тоже после всех, и сразу на кухню к плите, там его ужин: сковорода с картошкой и тремя котлетами – неизменное в течение учебных лет блюдо.   Быть топографом их учил мастер Шилов. Резкий, грубый, но очень добрый дядька.

Первая практика  проходила на пустыре за зданием техникума. Вторая в Гатчине. Жили в бараке, иногда вечерами пили пиво. От папирос тошнило.

На третьем курсе произошло событие – открыли метро. Весь день катались с Логиновым, вылезая на каждой станции и удивляясь подземной красоте. На эскалаторе становилось смешно. Метро подарило ему полтора часа.

Закончил техникум, направили недалеко, в Тихвин. Скучно - сонный городок, какие-то испуганные жители, в клубе показывают довоенное старье. Одна отрада – купание после работы. В субботу вечером домой, в воскресенье вечером последней электричкой назад, в общежитие. В комнате их трое – его «старший», недовольный такой командировкой, и парнишка Валера-слесарь, его ровесник, работающий в депо. Валера заикался.

Скука закончилась – 11 ноября забрали в армию. Накануне на призывном пункте его сделали лысым. И голове сразу стало холодно. Потом уже не замечал. Вечером провожали: стол с капустным пирогом, две бутылки вина и пришедший к нему Миша Логинов. Вино дало радость и бесстрашие - доблестно служить! После наступил спад, стало грустно и охватила тревога – что его ждет? И два года казались вечностью. Ночью не спал.

На следующий день, в семь утра сгрудили всех в общую кучу, потом разбили на взводы и погрузили в брезентовые фургоны. Провожали его все, отец давал советы, мать сунула деньги. Когда отъезжали от военкомата, он заметил, что Нина заплакала.

Служил в строительных войсках (в военкомате законченный техникум «учли»), в пыльном гарнизоне рядом со «сверхсекретным объектом» - новым ракетным полигоном. Автомат держал только на присяге и во время караульных дежурств. Душная по ночам казарма на сто человек. Ноги у всех пахнут потом – неисчислимое разнообразие едких запахов. Строгий, отличный от уставного, иерархический порядок, отражающий сроки службы.  Из Ленинграда в его роте ни одного. Изнурительные пробежки по воскресеньям. Первые три месяца постоянный голод и желание спать. Будни - цементный раствор, лопаты, носилки, тачки с песком, миллионы кирпичей. С каждым днем все крепче и грязнее руки. Радости – столовая, баня, кино и письма: короткие от  Нины, длинные от Логинова. Через год летом встал за теодолит. Как «специалист». Помог старшина с легкой и обманчивой фамилией Пчелкин.

Когда сел в старый гарнизонный автобус, увозящий на железнодорожную станцию «Красное», поверить не мог, что служба закончилась. Все там, а он сидит с вещмешком на потертом сиденье и не понимает. Мечталось, что задохнется от счастья. Нет, совершенно спокоен. И мысль, оправдывающая это равнодушное спокойствие - что полностью свободен будет лишь тогда, когда снимет форму. Вечером поезд.  Через двое суток находящийся в другой части света Ленинград.  Ехал без желания напиться и нетерпения – лежал на верхней полке и смотрел в окно. Или спал. На вокзале среди прочих увидел старика. Сидит на скамье и непрерывно кашляет. Сморщенный, лицо с неприятным выражением тоски или боли. Вот тогда его накрыло радостью – этот старикан уже на исходе, а у него вся жизнь впереди! Вся жизнь!

Домой (забытый запах лестницы, скол на ступени последнего марша) пришел дождливым вечером, и сам насквозь промокший – решил от «Нарвской» идти пешком. По дороге накатило другое – он заплакал. Но все от того же – казарма закончилась, он вернулся, впереди бесконечная жизнь.  Как ни старался, как себя за слезы ни ругал, остановиться не мог. Хорошо, что лил дождь, и были сумерки.

Позвонил. И снова толкнуло в грудь, перекосило корытом губы – рыдать. Чудом сдержался, а когда открыла Галя, о плаче мгновенно забыл – она повисла на шее, громко смеялась в ухо: «Ну ты и вымахал!». Вымахал – ничего из прежнего не налезало. Не в длину, а по ширине.

Мать располнела, отец стал каким-то съежившимся и чрезмерно суетливым. Стал «батей». Каждый вечер выпивал маленькую. Сестры почти уже тетеньки. К Нине из-за ее насмешливо-наглого взгляда хотелось обращаться на «вы».  К ней приходил жених, она красила губы, завивала волосы. И работала в ресторане официанткой. Всё не такое! Люди, город, одежды, комната. Будто он заново в нее переехал. Или жил в ней до его возвращения другой человек.  Все другие – мать, отец, сестры, Логинов. И знают они что-то такое, что он пропустил, «служа». Два года – вечность.

- Что намерен делать? – спросил отец во время застолья.

Застолье – пирог с капустой, рыбные томатные консервы, сыр, салат с колбасой.

- Намерен устроиться в экспедицию.

- Молодец! За это нужно еще.

- Не хочу.

- Молодец! А я буду.

Батя выпил водки, закурил. Заметил, что он от дыма поморщился.

- Не куришь?

- Нет.

- Молодец!  А тебе форма к лицу (мать и сестры одновременно кивнули), бравый парень. Молодец! Горжусь.

Через месяц устроился в «Пятый геологический отряд» при ВНИГРИ. Поехал в техникум и нашел мастера Шилова. Шилов встретил его, как родного, обнял.  Выслушал, кивнул, сходил позвонить и вернулся с адресом.  «Отряд» находился на улице Воинова в подвале. Много женщин.  Много разговаривают и пьют чай. Экспедиции начинались весной. Пока же он одурения сличал данные в старых полевых журналах. Цифры начали сниться.

Он познакомился с Лизой. Старше его на год, длинноволосая. Лицо ее менялось в зависимости от сделанной прически. Ему нравилось, когда у Лизы косы. Встретились они на Новом году, который встречали у Логинова. Немного пьяные танцевали. Лиза прижималась к нему и позволяла во время танца себя обнимать. Тогда впервые почувствовал бешеную силу «желания». Лиза научила его целоваться, научила всему. Работала в аптеке. Почти каждый вечер он встречал ее после работы и провожал домой. Она жила на первом этаже в старом, лилового цвета доме в путанных дворах Лиговского проспекта. С мамой, мама в три смены пекла булки и хлеб.

Восьмого марта Нина вышла замуж. Плясали так, что пришли соседи снизу. Их сразу усадили за стол. Нина переехала к мужу.

Двенадцатого апреля Гагарин полетел в космос. В этот великий день Лизина мама ушла в ночную смену, а он стал мужчиной… И гордость и стыд, и ревность: голая Лиза, лежащая рядом, податливая мягкость ее вспотевшего тела, которое он может теперь трогать везде. Но оно уже кому-то принадлежало. Новая волна страсти, волшебный пик и спад. Так просто, и такое наслаждение. Очень похожее на то, что несколько раз было, когда он учился в техникуме – липкие капли изверженного во сне семени. Снова страсть, снова экстаз, за ним усталость без мыслей.  Еще один подъем, долгое скользкое соединение (Лиза жадно при этом стонет) волшебная щекотка, и полное изнеможение… Лиза стала некрасивой, лицо наполовину закрывают спутанные волосы – ведьма.

Теперь они не гуляли по улицам, хотя стало светло и тепло. Лиза назначала день, он приходил за ней в аптеку, после они заходили в гастроном и проходными дворами спешили к Лизе. Она исчезает за дверью «узнать».  Он, чувствуя, что дрожит от нетерпения, ждет возле квартиры: «Раевская– 1 зв, Жуковы – 2 зв, Шульженко – З зв, Тороповы – 4 зв»…

- Ты где ночевал? – спросила однажды мать, когда он вернулся.

Воскресенье, тишина, утреннее солнце, делающее кухонную стену золотой. Он пьет воду, мать вышла из туалета. Волосы мочалкой, мятая ночная рубашка.

- У знакомой.

- У вас серьезно?

- Серьезно.

- Почему не познакомил?

- Не знаю. Не успел.

- А это успел?

Сказав «серьезно», он ошибся.

В конце мая, после возбужденных сборов в «Отряде» они улетели на Кольский. На грузовом АН-10 – отдающийся в зубах металлический гул; сумерки забитого ящиками и тюками фюзеляжа. Длинный козырек нависшего крыла. Он с вещмешком, в котором его рабочая одежда – галифе, китель без погон, смена портянок.  И пачка конвертов с двумя тетрадями для писем. На ногах армейские сапоги. На плечах батино старое полупальто – «там» будет еще холодно.

Летел впервые и несколько часов не мог оторваться от иллюминатора. По-детски изумляясь тому, как тяжело взлетев и накренившись, стали удаляться от становящегося макетом города с движущимися к нему крохотными машинками; многослойным, меняющим густоту серым облакам, превратившимся в сияющую снежную бесконечность. И выше в пространство, не имеющее никаких сравнений и ориентиров, кроме темной мути внизу и светлой мути сверху. Тень от крыла, бросаемая неизвестно на что. Пропеллеры из-за вращения исчезли.  можно было видеть сквозь них.

Потом приземление – заснеженный рельеф, быстро принимающий отчетливость: сопки, белые пятна озер, затем крыши,… Апатиты. Оттуда через день снова на самолете, уже маленьком, зеленого цвета Ли-2.

Их «база» - длинный барак, окружающие его сараи и пирамиды полусгнивших ящиков. Старший их бригады Матвеев, не умеющий говорить без мата. В бригаде пять человек: топографы (он с Матвеевым) и трое бичей из местных.  Как он понял, мужики эти - бывшие заключенные: хриплые голоса, злость, татуировки на пальцах, груди, спине, ногах.

Поляна, в центре кострище с треногой, обложенное приготовленными к сожжению сучьями; столб с рукомойником, наскоро сколоченный стол. Шатер-палатка, ржавая печка с приваренной короткой трубой, на которую не очень плотно насаживаются колена – печурка поддымливает. Верхнее, торчащее наружу колено с грибком. Нары, спальники. Топоры, пила, ружье в чехле, рация, треноги. Сундук с рабочими бумагами и нивелирами. Консервы, громадная коробка чая, две коробки вермишели, бочонок постного масла и несколько бутылей с пахучей, отгоняющей комаров и мошек жидкостью. В десяти метрах от палатки речка. Во все стороны дальше холмы, поросшие березами и мелким кустарником. Еще дальше тайга с голыми скалистыми вершинами и болотистыми впадинами, хранящими до середины лета снег.

Ходили двумя маршрутами. Матвеев отдал ему в подчинение самого послушного из бичей по кличке «Фикса». Но и тот иногда отказывался подчиняться, приходилось не приказывать, а просить, долго объясняя, что требуется делать. Фикса прикидывался, что не понимает.  Первые недели из-за его наглого упрямства они не справлялись. Матвеев по ночам громко храпел, это злило, мешая уснуть самому. Потом перестал замечать.

Он писал письма – матери и Лизе. Карандашом, на коленях, сидя на лежаке, чувствуя сквозь тонкий спальник его дощатую жесткость. Но ни одного письма так и не отправил – не на чем. Матери кратко: жив-здоров, доволен работой, к комарам привык.   Лизе на несколько листов – впечатления, настроение, чувства к ней. Чем дольше он ее не видит, тем больше любит.

Бывали дни, когда идет дождь – тогда все отсыпаются, и нет насекомых. Минусом таких «воскресений» был табачный дым - палатка становилась курилкой. Грязные анекдоты, похожий на кашель смех, карты на спички, варка чифиря в ущерб рассчитанному запасу. И никуда не денешься.

В Ленинград он вернулся в конце сентября – смешная бороденка, длинные волосы, худоба, отвычка от городского шума и многолюдья. Вещи и сам он насквозь пропахли дымом. Еще новая, незамечаемая в себе привычка-рефлекс щурить левый глаз.

- Ты что? – спросил батя.

- А что?

- Будто прицеливаешься. Охотились много?

- Это от нивелира, спасибо, что сказал. Буду следить.

И сразу забыл. И остальное, как второстепенное сразу  ушло – Лиза!

А им поставили телефон. Галя поступила в медицинское училище, Нина ждет ребенка. Отец с матерью летом ездили в деревню: бабушка стала плохо видеть, и нужно менять крышу.

Радуясь горячему душу, быстро помылся, сбрил с лица поросль. Улыбнулся, и стало страшно – черные от чая зубы.  Выскреб из-под ногтей грязь. Надел костюм, ботинки. Ботинки показались невесомыми. Глотнул молока (как вкусно!) и к Лизе! К… «невесте». Так ему без сомнений казалось. И планировалось: увидит, подарит цветы, сделает предложение. К Новому году свадьба, жить будут у него.

Купят широкую тахту, новый шкаф, приемник… Такие были приятные мысли, пока он ехал в аптеку, боясь, что не успеет к закрытию. И когда покупал букетик похожих на бумажные гвоздик, и когда входил.

 Лиза постриглась. И «встретила» другого…

Темная бесконечная зима. Нудная «камералка», от которой снова снятся столбики цифр. Все вечера дома, запершись в комнате. Иногда снится Лиза. Проснувшись, хочется ее бить, таскать за волосы. И одновременно целовать, тискать ее мягкие груди и…

Весна принесла свет и жажду снова оказатьсядалеко. Так далеко, что будет казаться: нет никаких городов.  На планете тишина, тайга, бесконечные болота, лебеди на лесных озерах, белки, олени, грибы и ягоды, которые некому собирать. Лишенные мрака ночи, полные мягкого светлого тумана и звона.

В партии (там же, на Кольском) он познакомился с Дмитриевым. Седой молчаливый человек лет сорока или пятидесяти.  Видимо, тоже из бывших. Но отсидка на нем не отразилась – не было страсти к чифирю, татуировок, коварных повадок.

Начальник, того не ведая, сделал подарок – соединив его и Дмитриева в одну маленькую бригаду.  Больше никого.  Жили в тесной от вещей палатке. Обращались друг ко другу на «вы», по имени отчеству. У Дмитриева это выходило очень естественно, без заискивания. У него тоже естественно – как еще можно разговаривать с Андреем Сергеевичем? Спокойный, внимательный, умный. Математик или философ. О личном прошлом не проронил ни слова.  Иногда улыбается и никогда не жалуется на усталость. Молчит, молчит, но иногда вдруг его прорывает. Тогда бессонные ночи, о которых не жалеешь.

Он лежит и слушает, Дмитриев говорит. В печке тлеют угли, в палатке полумрак. От Дмитриева остались одни блестящие глаза - он зарос волосами и бородой.   Оттолкнувшись от высказанной вслух мысли (например, «Два качества отличают человека от животного: чувство благодарности и способность познания»), начинает рассказывать.  Пифагор, Ньютон, Кеплер. Или философия - Платон, Аристотель, Зенон.  Его парадоксы, названные «апориями». Особенно поразил Ахиллес, догоняющий   черепаху. Совсем, как они, когда возвращаются с маршрута в палатку. Идут, идут, идут… А до лагеря дойти никак не могут.

Их дружба продолжилась и по возвращении – жил Дмитриев в Пушкине. Комнатка, из окна которой виден Александровский парк. Сотни книг – бери любую.

В декабре Нина родила мальчика.  Галя познакомила его с Ольгой. Лучше, он познакомился с Олей, пришедшей в гости к Гале. Светловолосая, худенькая девушка, покрасневшая, когда он, здороваясь, пожал ей руку. Ручка маленькая, нежная. При нем молчит, но умеет смеяться, когда сидит в комнате сестры. Ходила к ним часто.

- А ты знаешь, что ты очень нравишься Ольге? – спросила однажды Галя.

- Откуда же мне знать?

- Так вот знай. Еще она хотела, чтобы ты рассказал ей о своей работе. Как там в экспедициях? Правда, она милая?

Удивило. И было очень приятно. Купил торт, чай устроил у себя. И целый вечер рассказывал, с радостью замечая, что Оля его внимательно слушает и больше его не стесняется. И снова удивился – он теперь Олины визиты ждет. Находя в ней все больше и больше приятного. Разглядев, что она не просто милая, а красивая.

Взял у нее номер телефона, и теперь они стали встречаться вне дома, сами по себе. Ходили в музеи, кино, гуляли. Вначале рядом, потом под руку. Оля пригласила к себе, познакомила с родителями. Восьмого марта он подарил Оле тюльпаны и сказал, зная, что это правда:

- Я тебя люблю.

Она покраснела, улыбнулась, глубоко вздохнула и ответила:

- И я тебя тоже.

Апрель. Тает снег, на Неве трещит лед, вдоль поребриков бегут коричневые ручьи и исчезают в чугунных, похожих на жабры щелях. Весна пахнет любовью. Солнце греет стены домов, и они светятся счастьем. Купил фотоаппарат – на первых снимках Оля. На набережной, возле Медного всадника, просто на Невском. В начале мая, перед новым полевым сезоном его «произвели» в старшие топографы. Улетать и хотелось, и не хотелось. Не хотелось из-за Оли. Хотелось потому, что теперь он будет в тундре.

Ленинград – Архангельск – Нарьян-Мар.  Маленький городишко с недельной заготовкой необходимой для работы древесины: доски, колышки, вешки, дрова. Потом «Ми-6» - первый в его жизни вертолет.

Бесконечность равнины, покрытой мхом и мелким, секущим сапоги кустарником. Равнина источена речками. Озера. В июле вода в них такая теплая, что можно купаться. Лежишь на спине, смотришь в небо, жмуришься от солнца и не можешь понять, где ты.  В озерах щуки, в речках хариусы, которых они ловили сетью, поскольку была резиновая лодка. Вначале время стояло подобно незаходящему над тундрой солнцу, затем понеслось. Все ближе и ближе к единственной точке, месту их встречи. Оля ждала его в аэропорту. На следующий день по возвращении они подали заявление.  

И была такая особенность – жесткость асфальта. Приятная, надежная, делающая походку легкой. В тундре ноги вязли во мху. Тундра высасывала силы через хождение.

После свадьбы (районный загс, Нинин ресторан с отдельным залом) они улетели в отпуск к холодному февральскому морю в Геленджик. Там жил Олин дядька. Вернулись уставшие от сладости «медового месяца». Жить стали у него, и произошло, как он когда-то хотел: новая широкая тахта, шкаф и приемник. Выходили из дома вместе – Оля в училище, он к себе в «Отряд».

В мае он снова улетел, жена закончила учение и стала работать медсестрой в детской поликлинике.

В начале октября он открывал дверь квартиры. Не успел разобрать рюкзак, вернулась с работы Оля. Уставшая, с заметно вздувшимся животом. Беременность ее проявлялась не только в размерах живота, менялась походка – она становилась медленной, осторожной, вперевалку. Миша Логинов тоже женился.

Декабрь – начало новой эпохи, он стал отцом. Почувствовав это сразу после звонка в роддом:

- Поздравляю, папаша! У вас дочка.

Дочка! А он и хотел дочку, которую по дороге домой, сидя в такси назвали Наташей.  Центр их мира, все остальное на периферии, включая болезнь матери (воспаление легких) и свадьбу Гали. Вышла за офицера-ракетчика и исчезла в далеких секретных гарнизонах. У друга Миши Логинова родись мальчишки-близнецы.

Жизнь его раздвоились. На неравные и несовместимые части: в одной семья, ее «обыкновенность» и в то же время наиправейшая важность; в другой работа с ее никогда неиссякаемой новизной.  По всей стране: тундра, степи, пустыни, снова тундра или тайга. Самолеты, самолетики, вертолеты. Сотни километров пешком. Неподдающиеся счету впечатления. Фотоальбом становится все толще. Мать выходит на пенсию. Батя еще работает, но все больше пьет. У станка больше не стоит, перевели в кладовщики. 

Наташа растет – ясли, детский сад. Зимой медленнее, чем летом, когда он «в поле». В его с Олей комнате все больше трофеев-сувениров: оленьи рога, медвежий зуб, рваный бубен из кожи тюленя, громадная зубастая голова щуки.  Повсюду причудливые камни: бледно-розовые «щетки» с аметистами, похожие на замерзший кофе с молоком опалы, кровяные капли яшмы. Одно неудобство для семьи – летом он занят. Осенью, зимой, весной – заняты Оля и дочь. Совместный отпуск всегда в холода – какой-нибудь дом отдых под Ленинградом.

Наташа пошла в школу. Оля перешла в другую поликлинику, в рентгеновский кабинет.  Батя стал пенсионером. От алкоголя у него болит печень, но пить не бросает. В деревне умерла бабушка. Отец с матерью перебираются туда. Квартира полностью их.

Были темные пятна – у Оли на улице выхватили сумочку с зарплатой. Случай дикий. И с ним тоже, в своем роде, дикий - он случайно попал ногой в волчий капкан. Пробило кость. Хорошо, что перед самым сворачиванием очередного сезона. Случилось это на реке Алдан. Наташа болела дизентерией.

С четвертого класса она стала заниматься музыкой, купили рояль. Неумелая игра дочери, отсутствие нужной степени музыкального слуха его раздражала. За это он на себя злился. Еще ему казалось, что Наташа становится упрямой и капризной. Когда он возвращается из экспедиций, она к нему долго привыкает.

Прощание, самолеты, вертолеты, встреча. Дни рождения: его, Олин, Наташин… Перед Олиным - Новый год. Снова прощание….

Наташа закончила школу. Сестра Нина развелась. Вернулась на Стачек. И квартира сразу стала тесной. После сложного обмена переехали в двухкомнатную. В одинаковое   Купчино.

Новый район, новые маршруты транспорта, новое настроение – они с Олей существуют на одной скорости, Наташа на другой. Купили машину – жигули «Шестерку». Покупка была приурочена к сорокалетнему юбилею – сам себе сделал подарок. Еще один подарок – железный гараж недалеко от дома. Так потом и продали почти некатаный автомобиль вместе с гаражом. Потом, когда у Оли нашли смертельные узелки. Потеряв половину груди, она быстро высохла, превратилась в старуху и умерла под сонным действием уколов.  

Наташа учится в институте. Возвращается поздно вечером, с ним разговаривает мало. Их немногословие – следствие разницы во взглядах и характерах.   

Он привыкает и никак не может привыкнуть к тому, что один. Вернувшись из очередной экспедиции, войдя в квартиру, сев на стул, начинает ждать следующей. Ждать легче, когда читаешь. Свое, классическое. Лучше всех Толстой. «Ивана Ильича» знает почти наизусть. Когда читал Войну и мир», заплакал. На том месте, где Толстой пустился рассуждать об Ахиллесе и движении. Вспомнился молчун-философ Дмитриев, ночи в палатке. Молодость блаженна неведением. Знал ли он тогда, что будет   вот это.

Новое горе – в автомобильной аварии погибает Миша Логинов. На похоронах сыновья Логинова обращались к нему «дядя Толя». На Мишу не похожи, но друг от друга неотличимы. Разница в одежде и способе зарабатывания. Один занимается «бизнесом».

- Если что, вы звоните. Мало ли, что. Помогу. Как лучшему другу отца. Дружба детства – самая крепкая.

Это сказал бизнесмен. Чем он может помочь? Но телефон записал. Чтобы не обидеть покойного Мишу.

В зеркале седой сухощавый человек с потухшим взглядом. Немного сгорбленный (от рюкзака), с чуть прищуренным левым глазом. Но ходить без устали еще может. А говорить не любит – только самое необходимое в данный момент. По-прежнему тяжело переносит табачный дым. Выпивает редко, но быстро пьянеет. Опьянев, окончательно уходит в себя.

На пенсию в пятьдесят – «по северному». Отдыхать! Первое лето провел у стариков в деревне. «У стариков» … А сам кто? Думал, что довольно близок к этому последнему человеческому разряду, но ошибся. Еще не старик. Далеко не старик. Потому что познакомился с Люсей. Или Людмилой Сергеевной. В филармонии, куда вместо себя попросила сходить дочь – жалко пропадающего билета из «абонемента». На концертах он был несколько раз, продолжая спасать абонемент. Слушал, не скучая, с удовольствием – одетые во фраки люди, создающие своей игрой особое состояние, как будто очень осторожно о чем-то напоминают. Это «что-то» было в детстве. Или, когда они с женой ходили в музеи. В бескрайней тундре, матово отражающей солнце. Во время дождя в лесу.

Рядом с ним всякий раз оказывалась невысокая женщина, сладко пахнущая духами. Лет, может быть, сорока – он плохо разбирался в женском возрасте.  Лицо приятное, особенно в профиль: прямой нос, красивое ухо с сережкой. Губы накрашены, грудь выступает. Ровно настолько, чтобы он понял, что ему хочется эту грудь потрогать. Или представить эту женщину голой. Под скрипичную музыку подобные мысли не казались кощунством и оскорблением памяти умершей жены – просто приятная женщина, его слегка волнующая.

В антракте, когда он пристроился в длинной буфетную очередь, она махнула ему рукой, от длинной очереди избавляя. Зовут Людмила.

Наташа – лабораторный химик с претензией - пишет диссертацию. «Встречается» с Павлом. Долговязый, медлительный, но прожорливый Павел приходит к дочери по субботам. «Коллега» по работе.  Павел ему не нравится. Ему нравится Люся, которой нашлось место в его душе. Много места. При этом чувства к Оле не пострадали. Он ее любит и будет любить. Ее живую. Там, где она живет. Когда приходит Павел, он  удаляется к Люсе. Все чаще, пока к ней не переехал. На Кирочную, бывшую Салтыкова Щедрина. Круг замкнулся – оказался почти там, где жил в детстве. И тоже в коммунальной квартире с высокими потолками. В комнате у Люси высокие лепные потолки и изразцовая печь. Красивая, но топить нельзя.   Люся имеет сына, развелась. С Люсиным сыном нейтралитет. Люся любит музыку и кофе. С ней ему хорошо. Как с женщиной. Он пока еще не старик. Но иногда болят и распухают ноги. К вечеру.

Дочь, которой все равно с кем и где он живет, «защитилась», вышла замуж. Но не за Пашу, а другого – человека восточных кровей, владеющего магазином электроники. В то, как и где они познакомились, не сочла нужным посвящать. Живут у него.

«Живут»… Жизнь – постоянное движение, круговерть. Он с Люсей вернулся обратно в Купчино – отдельная, пусть и маленькая квартира всегда лучше большой комнаты. Жизнь – медленный вихрь, сметающий «прежнее».

Отец умер после бани - пришел красный и мокрый от пота, сел на лавку, хотел что-то сказать и упал. В мир на смену ему пришел Артур, Наташин первенец – так он стал дедом. А престарелую прабабку-мать пришлось из деревни увозить. Взяла ее Нина. Через год дом продали соседу. Деньги Нине на содержание матери.

Деньги… Они перестали быть деньгами, несколько раз потеряв свою силу. Его надбавочные сбережения (по старым меркам накопилось достаточно) окончательно испарились. Без его участия.  После   скучной пенсионной зимы пришел в свою контору. Взяли. Но в поле больше не выезжал, стал работать в «архиве». До тех пор, пока его геологическая организация не прекратила свое существование. Вот тогда он вспомнил о двойняшке-бизнесмене. И позвонил, попросив работу. И тот устроил! Сторожем на автостоянку.  Сутки через трое читать. Снова Толстого, «Историю Философии», и все подряд из «ЖЗЛ» - у Люси этих «жизней» несколько полок.

Работал девять лет, пока стоянку не закрыли, чтобы на ее месте строить дом. У Наташи родился еще один мальчик. Купила ему мобильный телефон. Несколько раз приезжала с детьми-цыганятами.  Пили кофе с пирожными, а он все ждал, когда они уедут. Люся стала раздражительной. Он ворчливым. Ноги болят почти постоянно. Не сильно, но о них не забываешь. Иногда хочется побыть одному. Иногда не понимаешь, сколько уже прожил. Дни опережают мысли – думал вторник, оказалось пятница.

Все чаще раздражение: на себя, свою бестолковость и медлительность, на погоду, мусор на улице. И Люсю - оба друг от друга устали.

- Давай попробуем отдельно?

- Давай. На месяцок.

Люся уехала и больше не возвращалась, вплотную занявшись своим потомством.

Однообразие – самый страшный враг. И самый мощный ускоритель: думал, год, а пролетело три. Ничего не думал. Без очков  мелкие предметы исчезают.  Но все пока сам – готовить, шаркать в магазин, поликлинику (болят голова и живот), стирать белье в машине. Хорошо, что чистое не нужно гладить. Много чего не нужно, когда шестьдесят лет кажутся молодостью. «Иногда» приезжает Нина.  На восьмое марта он ездит к ней. Читает письма от младшей Гали. Которая теперь тоже не «младшая» и тоже с внуками. Мы продолжаемся в других, но нам от этого не легче.

 «Иногда» ему звонит дочь, готовая приехать и помочь. В частности, деньгами. Деньги – частность, пенсии на вялое существование хватает, а иная помощь пока не требуется. События носят характер «иногда».

Утром он слушает тишину. Лежит под одеялом и слушает. Днем выходит глотнуть воздуха и размять тело, которое уже очень плохо гнется и шагает. И не хочет есть. Вечером развлекает себя телевизором, пока не начинает от телевизора тошнить.

Вчера вдруг потемнело в глазах. И стало трудно дышать. И стоять он не мог. И сидеть. Лежал мокрый от пота. Очухался и позвонил Наташе. После того, как открыл дверь, рискованно запертую изнутри, стало темно в глазах. И зазвенело в ушах…

                                                              ***

- Вам лучше сегодня побыть с ним. – Врач стал мыть руки, стараясь не попадать водой на грязные тарелки и чашки.

- Безусловно.

- И завтра. Он может встать. Хотя… Если, что звоните в скорую.

- Конечно.

Доктор и санитар ушли. Дочь заглянула к нему.

Лежит, тихо и ровно дышит. Спит?

Нет. Он не спит. Он стоит перед пещерой – высокие стебли крапивы, обрамляющие сырую черноту лаза. Что там? Пещера на холме за деревней. С холма, за зеленым изгибом ольхи, повторяющем русло речушки, видно поле. За полем, когда оно кончится, начинается лес, в который без взрослых ходить нельзя – можно заблудиться. Однажды дедушка принес из леса бельчонка. А в поле водятся ежи. У этой речки были замечательные песчаные мели. Ляжешь на живот, опустив немного в воду плечи, разводишь руками и представляешь, что плывешь. Берега коряжистые, в них словно страшные зубы, торчат скользкие корни. Там, среди зубов ползают страшные раки…

Карусель воспоминаний продолжает крутиться. Очередной ее круг обозначается черной точкой холодного пещерного рта. Не круг, а спираль – воспоминание в воспоминании. Но пусть круг или карусель. С каждым разом набирающая все большую и большую скорость, непостижимую для обычного мышления. Но вопрос не в таинственном процессе и его бешено нарастающей скорости. Он теперь философско-математический – догонит ли Ахиллес черепаху?

Страшный и прекрасный Ахиллес: в тунике, на голове слепяще-золотой шлем. Ноги сильные, мускулистые, в крепкой руке копье – пронзить! Черепаха старая. Нагретый солнцем панцирь мешает ползти. Но она упорно ползет, уползает… Вязнет в песке. В очередной раз, с очередным карусельным витком погружаясь все глубже в каждую секунду. И все, как впервые…

22.02.20