Анатолий Ива
Писатель
Рассказы Мураками

Нужно ли объяснять?

                     

 

                                                   Предисловие

Вчера читал знаменитого Мураками, сборник рассказов «Токийские легенды». Хороши у Мураками рассказы! Вдохновил, Харуки. Спасибо, братишка.

 

                                                     Что там?

Жизнь человеческая подобна волшебному клубку - сколько не разматывай, он всегда прежнего объема, кажется, что не убудет никогда. И нить, прихотливо меняющая цвета, прочности особой – никогда не оборвется. И веришь, что клубочек этот разматывается в нужном направлении. Куда? Неизвестно, но туда, куда надо. Но это только так кажется (объем предстоящего, качество, цель), потому что мы не знаем. Счастье «не знать» - лучший вид счастья.

Если бы я знал, лет эдак двадцать назад, что буду работать здесь, то не поверил бы. Даже, если бы мне показали фотографию – умелая подделка. Как  до подобного мой клубок мог докатиться? Я! Рожденный для чего-то особенного, исключительного (полный перечень синонимов). Может быть, и скорее всего - возвышенного и чистого. Я! Из которого должен был получиться прекрасный писатель, пронзительный психиатр, мореход, в конце-то концов. Или все сразу – кругосветный рейс, необременительные для ума вахты, в свободное время сочинение «Записок», из которых легко составится повесть или роман. Зачитаются все, и нарасхват. В свободное от вахт и записок время – лечение депрессий у главного механика и кока. Страдает кок депрессией? Не знаю.

Но нет. Не пишу, не плаваю, не лечу души.  Может быть, когда-нибудь – вон еще сколько шерсти. И крепкая, зараза. Как леска. Как канат - никогда не оборвется. Но придушить на время может.

Я придушен обстоятельствами: дети и жена, которых нужно кормить-поить-одевать. Моими силами и терпением. Моим страхом, сросшимся с готовностью взяться за все – красить, долбить, резать, сверлить. Давясь от отвращения.

«Зачем женился?» - не помогает. Поздний вопрос, мертвый. И хотя любой ответ, будет правильным, но не объяснит, почему оказался я здесь. Кстати, а зачем я женился? Не знаю. Жена не красавица, не умница. И дети получились напряженными, плохо поддающимися воспитанию – дай! Может быть, все дети такие? Не знаю.

Мое нынешнее трудовое «здесь» – мрачная бесконечная территория, принадлежащая некогда комбинату, производившему, лет эдак двадцать назад, что-то очень важное и стратегически необходимое. Громады цехов, своя железная дорога, санчасть, столовая, похожая на мавзолей проходная. Гектары народной пользы. Неподдающееся счету количество производимой продукции. Тысячи работников. Делать бы гвозди из этих людей…

Теперь (серая, хлюпающая тающим снегом зима, черные вечера, еще более черные утра, полчаса в душном метро…), нет практически ничего. Что-то еще шевелится. Но это судороги агонии. Иногда, словно ошибившись маршрутом, проползает локомотив, везущий сам себя и грязного машиниста. Где-то, как заведенный до полной выработки часовой механизм, бухает пресс, отсчитывая тяжелыми ударами свои последние минуты. Лениво дымит полосатая труба, единственная польза от которой, красные огоньки, чтобы ночью в нее не врезался самолет. В большинстве цехов устроили склады – очереди, окутанных тайной фур. Жива лишь проходная. В ней на смену добродушным пенсионерам-вахтерам с милицейским свистком на груди пришли наглые, пресыщенные и отравленные своей ничтожной и относительной властью охранники. Ко мне на «ты», даже на выходе требуют пропуск и обязательно залезают в сумку – что несешь?! А что я могу нести? Ржавые гайки? Слипшиеся электроды? Чугунные осколки? Нет, я уношу и вношу свое грязное рабочее барахло – нет раздевалки. Есть ежедневное задание – покрасить, побелить, поклеить обои – был Ка Бэ, будет офис перевозок. Или склад турецкого мыла. Мне все равно, меня волнует, что будет со мной. Как долго мне пребывать в этом страшном умирающем мире. Километры пути назад: усталость, голод, вечерний мрак, огоньки трубы, скользкая тропинка, затем блестящий в ехидном свете проходной асфальт.

Я иду, шаркаю, и в голове моей звучит «Темная сторона Луны» - я в клипе.  Звучит «Dark Stde...»,  печальная Клэр Торри. Лучшее исполнение. Лучшее из наихудшего – плачем вместе.

«Однажды» я получил новое задание – срезать под потолком одного из помещений бывшие светильники. Там, где висели давно не горящие лампы (люминесцентный «дневной» свет, имеющий обыкновение гудеть и потрескивать), некогда мог находиться какой-нибудь расчетный отдел или бухгалтерия – клочки, листы бумаг, поломанные стулья, скрепки. И лестница, обыкновенная стремянка. Опасно высокая и ненадежная от старости. Еще неподъемная отрезная машина, удалять торчащие из потолка штыри крепежа.

Тем же «однажды» я приехал на работу позже, только что наступил день, расширилась видимость, и воздух, как будто стал чище. Пахнущий надеждой – когда-нибудь меня здесь не будет, когда-нибудь наступит весна. И неожиданная мысль-вопрос. Или догадка. А вдруг, я биоробот?! Как Терминатор – снаружи мякоть, внутри нержавеющая сталь? А что? Думаю, что человек, а на самом деле машина. И все кругом такие. Нельзя же людям так существовать. Так несгибаемо, неубиваемо и упрямо. Оригинальное предположение…

И забыл, занявшись переодеванием (в углу на газете), насаживанием на отрезную машину диска, ее пробой. Жуть, а не инструмент. Воет, вибрирует, одной рукой не удержишь. А тут лезть под потолок…

 Что можно, я отодрал и развинтил. Что не удалось, для удобства  согнул. Не торопясь, медля, максимально оттягивая  «демонтаж». Но как ни тяни.

И вот случилось то, что я исключал. На одной из ламп, очень неудобной (одной рукой гну что есть силы потолочный стрежень, второй, что есть силы направляю и прижимаю бешеный диск), машина сорвалась. Каким-то чудом я успел ее выключить. Но чуда этого не хватило -  диск на миг, малюсенький, но очень отчетливый миг, коснулся моего большого пальца.  Чуть-чуть… Совершенно не заметив кожи. И быстрее притока крови.

И я увидел. Белую, даже, чуть голубую косточку. Такую фарфоровую и слепую. Призванную служить невидимой. Но я увидел. Кость, а не нержавеющая сталь. Не Терминаторы мы вовсе.

Далее ручей крови, боль, растерянность. Мокрая от крови тряпица, поиски санчасти… 

Для меня в истории этой занятна не скорость реакции, не исчерпывающая наглядность полученного ответа.   Занятен новый вопрос – кто же мне ответил?

 Шрам почти не виден.  Над Невой с голодным криком летают чайки.

 

                                             Скрип паркетных половиц

Они давно уже здесь не жили. Да и «жили» не очень подходит. Как можно жить в такой комнате? Он и мать, в коммуналке – за стеной соседи. Две семьи. Здесь можно только «расти», «взрослеть», а жить по-настоящему потом. Ходить в школу, быть отводимым в детский сад, помещаясь в перерывах за шкафом. Когда его водили в садик, был у него отец. Когда начал учиться, родители развелись. На четвертом курсе института отец умер.

Бывает. Многое в жизни бывает. Вода одна, берега разные. Уже много лет каждый на своем, он и мать. Мать очутилась в деревне, он в квартире со своей семьей, выросший, бородатый. Но сейчас борода не важна, важны глаза, осторожно ощупывающие его бывшее жилье. Пришел сюда по просьбе: подготовить все к удалению – комната продается. Посуда, книги (которые никто уже никогда не будет читать), люстру в коробки. Что-то оставить себе – порыться в прошлом и унести в настоящее. Как память и доказательство – было!

Пустой шкаф, старый диван, на котором кто только не лежал. Занавески, еще «тех времен», пыльные, безнадежно ждущие, когда их задернут. И секретер. Полностью его – за ним учился, устраивал интимные ужины с вином, рисовал, ставил на откинутую дверцу-стол телефонный аппарат. Можно звонить, пить чай и листать записную книжку одновременно.

Ячейки-перегородки, подцветка. В ячейках фотографии – «себя» дарили девочки, с которыми он спал, в которых был влюблен с различной длиной влюбленности.  Игрушечная машинка без колес, тетрадки, зажигалка. Смотри-ка, горит! Ручки, карандаши. Сосновая шишка, превратившаяся в камень. Увидел, вспомнил, улыбнулся. Или нахмурился – уже не исправишь.

В секретере ящики. Четыре ящика, с двойными ручками-штырьками. Верхний ящик сорван с полозьев.

Там тоже хлам.  Милый, но холодный - так все осталось далеко. Как здесь можно было жить? И любить?

Счета за свет, бланки квитанций в прачечную, затертый поднос: две мохнатые собачки «Black & Whitе». Салфетки, пробка от шампанского.

В нижнем прозрачная папочка – мутная обертка биографии. Табель за третий класс, справка от врача, рисунки, вкладыш от жвачки. Письма. Он матери, когда был на каникулах в деревне у деда. Календарик. И еще одно письмо…

От отца. Они переписывались тем летом. «Тем», давным-давно - отец еще не болен, он переводится из института в институт. Он в тундре, бичом, с геодезистами – миллиарды комаров, незаходящее солнце, олени, первобытнообщинные ненцы на нартах, легко скользящих по мху. Под ним вечная мерзлота, сунешь руку, поскребешь – лед!

О тундре он и написал. Отец ответил.

«Здравствуй, старичок!» И дальше, вызывающее слезы.

Два листа, плохим почерком.

А он и забыл. Все забывается – жизнь река в тумане. Сзади туман вечерний, впереди – утренний.

Читал, сидя на корточках, возле выдвинутого ящика. Папа…

Потом поднялся, скрипнув половицей. Или заскрипело сердце. Папа…

Постоял у окна, жалея, что нет курева. И вдруг не до курева. Ни до чего! Просто изумление. И благодарность – он вспомнил дату. Дату этого «сегодня».  Когда решился зайти, чтобы упаковать книги и остальное. Просто зашел – надо же когда-то? С двумя пустыми коробками – комната продана. На следующей неделе или позже вывозить мебель.

А он пришел сегодня (забыв, не вспомнив, не до того) -  в день рожденья отца:

- Здравствуй, старичок! Очень рад, что ты не унываешь. Ты написал…

Вот оно как.