Анатолий Ива
Писатель
Тимирязевка

Тимирязевка

     Ванька Гусев решил идти в агрономы. Кто в летчики, кто в металлурги или трактористы, а он (Егора Авдеевича младший сынок) в овощеводы, зерновики и семеноведы. В одном уважаемом лице!  Что ж, дело доброе - строго по науке садить ячмень, овес, картофель, коноплю. Учись, Ванюша, не срами односельчан. Ждать будем. А это значит, без диплома не возвращайся. Командовать нами станешь, учитывая полученные знания, сводку погоды и состояние почв.

В Тимирязевку, стало быть. В Москву. Там, говорят, кроме институтов есть павильоны пивные. Пиво сразу из бочек, а те только с утра привезены с завода! И закуска подобающая напитку: сушки, солью облитые, раки в укропе сваренные, рыбка вяленая разная. И жажду утолил и закусил перед работой. За сущие копейки. Сомневаться нельзя – столица.

А в метро хоть целый день катайся за один билет.  Показал и на самодвижной плавной лестнице едешь вниз. Где статуи, мрамор, вензеля золоченые. Следи только затем, чтоб не заблудиться в красоте той подземной. Зинка Дмитриева потерялась. Бумажку с адресом куда-то запропастила и поехала. С открытым, можно сказать, от счастья ртом – гербовые вензеля, скульптуры, гранит электричеством блестящий, мужчины в шляпах.  Это понятно – ничего баба кроме свиней и телят в жизни не видала, ну и ошарашило чуток. От этого через станцию другую забыла, где ей выходить нужно. Знает, что на «ская» кончается. А их там…  Так, почитай, до вечера и моталась, пока не вспомнила, куда клочок засунула. Куда? А куда бабы самое ценное прячут, будучи в дороге? В груди, куда еще ума хватит! В ложбинке между кабачками.

Ну и за людьми нужно быть настороже.  Не только за собой. Особливо на вокзале. Карташов рассказывал, как его обчистили. Вышел из вагона и замер – ух ты! А тут какой-то шпиндик в кепке: «Дядя, угости закурить!» Жалко, что ли? Кури, земляк.  Наших еще. Ну и угостил. А кошелечка-то потом и нету! Хорошо, вещмешок на спине висел.

Теперь вот Гусев-младший отбывает. И не просто поглазеть. Ума-разума набираться! Чтоб тебе, Ванюшка, дышалось там легко. Чтобы людям лукавым ты на пути не попался. И пивка свежего за нас попей от души. И на каруселях полетай в парке Горького. И само собой, к Ленину! Это святое. А как еще? Другим желаем то, чего сами хотели бы.

Провожала Ваню Гусева Вера Малышева.  На самой уже станции. Непосредственно в вагон, без посторонних глаз и ушей. Станцию прозывают сдобно - «Калач». Утром в Воронеже, а там пересадка на московский скорый.

Малышева деваха славная, нечего греха таить. Надави, как говорится, и лопнет. Только облизывай. Было у них чего или нет, гадать не станем. Может и было, сейчас это у молодых быстро. И правильно, природу долго не обманешь. Да и незачем. А раньше не знаешь, с какой стороны подойти. Месяц мимо окон ходишь, месяц в клуб заманиваешь, далее танцульки с осторожностью, конфетки на угощение.  После домой проводить, пиджачком тщательно прикрыв. Не так от холода, как чтобы непонятно, кого конкретно – мало ли, что потом. Затем уже и на бережок пригласишь «на закат». Соловьев послушать. Хорошо бы подгадать в начале мая или уже в июле – комаров меньше. Вот уж там на бережку, на пиджачке расстеленном и ножку можно погладить. И в плечико чмокнуть… Вперед не забегая, не ставя плана – когда, мол, еще доберешься. До кабачков-то. Хочешь? Терпи! Но и будь готов к неудаче. Потому как после, в самый разгар мероприятия, когда штаны, меньше размером ставшие, мешают, и юбки уже почти не нужны, тебя ушатом – а жениться? А сама как паровоз - полна пламени и дрожи. Разве что не свистит. Ну что тут сделать? Приходится обуздывать. Или обиду изображать – ты еще венчание предложи!  Здесь сгодится что угодно, главное без клятв и предельно двусмысленно.  И снова напорную силу нужно сменить на косвенную ласку. И ею (лаской-то) давление повышать, повышать, повышать…. Чтобы котел к едреней Фене разорвало, и все семафоры потухли! Это ежели продолжать железнодорожное сравнение. Чтобы сама попросила, забывши об условностях и гражданских перспективах. Сколько на это уйдет, никому неизвестно, но вино дело ускоряет.  Не беленькая, а сладкое вино. 

И здесь, выходит, своя наука. Наук разных много – офицером стать, овощ и травы растить, коров лечить, сталепрокат выпускать, женским полом пользоваться. Оно и правильно, для чего человеку голова дана?

В этом смысле лучше вдовы. Или, если муж сидит. Там уже без лишнего, ко взаимному удовольствию непосредственно. Без поэзии, бережков в сумерках, тактики различной.  Но с беленькой на столе. По-человечески – в избе, в койке расстеленной. В наготе жадной и бесстыдно-откровенной.   Чтобы радовалось все, включая глаза. Но тут беда другая – конкуренция. Сегодня ты, а завтра, глядишь, и кто покрепче. У кого, как говориться, нос подлинней. А что? Естественный отбор. Против Дарвина не попрешь. У тибетцев, говорят, на одну бабу четыре мужа полагается. А в мусульманах арабских можно две жены иметь. Или сколько обеспечить можешь. Идея абсолютно правильная, так как мужик, чем бы ни занимался и сколько бы академий не закончил, в нутре так и остался охотником до различного разнообразия видов. А «бабником» называют, оттого, что обидно или завидно. К этому и речь.

 Во всяком случае, с апреля ходили они парой – Ванька и Верка. Чуть ли не под руку - мол, жених и невеста, как хотите. И думайте, что хотите – может, и было чего. И не раз, ваше какое дело?  Девка на зависть. В той идее, что настойчивость преодолевает все. И только начни, преодолей… Потом уже сама не оторвешься. Пока не родишь. Но и здесь ум нужен – оттянуть до предела. Тем более, гарантия имеется: после учебы Ваньке дорога одна - назад в село. Уже по имени-отчеству: Иван Егорович.  И на каникулы, опять же, домой. Считай, и не уезжал вовсе. Чего тогда тянуть? Наоборот, дай гарантию. Запутай неводом, как русалка.  Отрави хмельной сладостью плоти. Затми. Да и Ванька парень порядочный – сказал женюсь, так оно и будет! Ты только дай. Или не говорил, но предполагалось. Куда ему деваться, если дала? И зачем, собственно, когда вкуснее Верки у нас в колхозе в ближайшее время не найти?

Вкуснее-то не найдешь, а вот смекалистей наверняка.

Потому как позже доподлинно стало известно, что все у них было по девственной старинке.  Все, так сказать, выше пояса. И без рук в разные заветные места. Вздохи, взгляды, прогулки под ручку, соловьи-комарики, клятвы… Но не более. Во-первых, Верка, не пойми с чего, не допускала.  Во-вторых, Ваня особо и не настаивал. Хотел, порой обуревался, но не настаивал. Потому как ошибочно считал себя «выше» - мол, бывший комсорг школы и поэт областной газеты. Укрощая тем самым здоровое телесное начало и нормальный инстинкт продолжения. Ну и батя у него, Егор-то Авдеевич допотопной закалки хрен! Зачем ему слухи разные, на фамилию тень бросающие?  Или по другой какой причине, ставшей для Малышевой роковой.

Рок – оно что такое? Сцепление случайных обстоятельств.

Их, этих обстоятельств, скопилось достаточно. К моменту прибытия Воронежского поезда точно по расписанию – в девятнадцать часов пятнадцать минут по Москве. Хотя Верка и Ваня уже час мялись на платформе, «прощаясь». То есть, обещая друг дружке писать письма чуть не каждый день. Периодически взаимно и страстно прижимаясь и хватаясь за руки.  И даже целуясь, зайдя за здание. Не умело, но крепко и ненасытно. Благо, своих никогошеньки. С мыслями, может быть: «А чего ж это мы раньше?!». Но, поздно…

Тут далекий свист, суета, и через минуту к платформе прибывает состав. Последнее объятье, мокрые горячие губы, вспотевшие ладони и прочее:

- Пиши, Ванюша! Как устроишься!

- Обязательно, Верочка! Береги себя…

И прыг на подножку с чемоданчиком. И после билета проводнику к окошку - рукой махать. Уж тронулись, поплыли, уж столбы станционные остались далеко позади, а Ваня все машет. А Верка все отвечает, тоже маша и пуская слезу.

А Ванина плацкарта согласно посадочному месту  занята. Собрались в его отсеке шумно едущие в отпуск танкисты. Или не так, Ваня разобраться не очень успел. Во всяком случае, сидели за столиком и водочкой продолжали угощаться, как лучшие приятели и сослуживцы, двое из которых были в форме. Капитан и майор. Так вот майор (рожа красная, довольная от охватившей ко всему миру доброты) и предложи нашему Ванюше обмен. Он, майор, остается здесь «с ребятами», а Ваня на его место в вагон купейный. Взял Ванин билет, сунул ему свой и скомандовал:

- Кругом марш!

И через десять минут сидит Ваня у окошка в мягком купе… Один! Потому как в дорогих купе простой колхозный и краевой человек не особо любит кататься. Тем более до Воронежа, который тебе не Владивосток. Сидит и вспоминает. Недавние Веркины губы, тело даже сквозь платье горячее, груди. Крепкие, точно резиновые, которые при всем желании даже в шутку «кабачками» никак не назовешь. Позже, может, но не в это время – в соку девка, в совершенстве нетронутых по дурости форм. Вспоминает и думает – эх, надо было. А что уж теперь, когда он здесь, а Верка уже за двадцать верст. Чтобы себя остудить и настроиться на предстоящую студенческую жизнь, выходил в тамбур курить. Тем более, что не курил, пока был с Веркой – дым ей, видите ли, не нравится. Накурится, вернется одуревший, очухается и снова давай девку свою вспоминать: груди резиновые, бедра горячие, к которым ладони сами прилипают, губы, что твои пиявки.  А поезд «тук-тук» рельсами, в окошко угольком затягивает. Хорошо…

А на следующей станции стало еще лучше. В том смысле, что «Воробьевке» в одиноком Ванином купе появилась вдруг пассажирка.  Но не в этой путевой нормальности заключалась роковое сцепление событий. Заключалось оно в том, что пассажирка, напротив Вани севшая и ему весело улыбнувшаяся, оказалась мало чем старше недавней Малышевой Веры. Годика на два-три, по имени Наташа. Тоже чернобровая, с румянцем, и другими свойственными возрасту заманчивостями. Но в отличие от Верки человек исконно городской, в себе уверенный, не зажатый, самостоятельный и возвращающийся, как вскоре выяснилось, домой. Куда? В Москву! Вот куда! От тетки, напекшей узелок разных пирожков, которых хватило бы до Владивостока и дальше.  И не забывшей передать бутылочку домашней яблочной наливки. Идея понятна. И картина вполне очевидная – поезд «тук-тук» колесами, за окном все темнее и темнее, на столе угощение, включая крепкую довольно наливку.  И общую тему разговора, конца которому не предвидится – Москва! Болтай хоть до утра. Тем более, что больше в купе никого. Тем более, после того, как включили мягкий золотой ночник, мол, спокойной ночи. Какое! Главное беспокойство тут-то и началось. Особенно, когда они закрыли на защелку дверь… 

Как на Руси говорится? Не зарекайся. Мудро. К нищете и возможному сроку добавим нарушение клятв сердечных и иных общественных обещаний.  Кто его знает, что будет на следующей станции?

Поэтому писем Ваня писать не стал.  Никому. Ни матери, ни Верке. Что он им скажет? Что в Тимирязевку, поступать не стал, а заместо нее подался в МГУ? Тоже на юридический, как Наташа? Хотел же, вроде, изучать семена и почвы, а теперь статьи уголовные. Почему? Зачем нам в колхозе нотариус? Нам агроном нужен. Или зоотехник. И кто такая Наташа? А как же Верка? Разве напишешь об этом, чтоб правильно поняли? Потом может быть, через годик. Или через два.

 А пока лаконичная телеграмма: «Доехал, устроился, не беспокойтесь».